Заместитель 2-3

Вопросы в скобках — авторские. Дневник Гунтрама де Лиля 22 мая 2014 года Я до сих пор не знаю, что думать обо всем, что сегодня случилось. Ранним утром мы с Конрадом поехали в банк. Он всё еще был в кислом настроении из-за нашего «обмена мнениями» по поводу чаши. По дороге мы вообще не разговаривали. В банке никого не было — все-таки шесть утра. Но Горан — ранняя пташка, он уже сидел в своем кабинете в компании ди Маттеи, который должен был стать свидетелем (?). Я ожидал, что мы спустимся в подвалы банка, но мы пошли в гараж, где была припаркована машина Горана. Забавно, но ни одного телохранителя-серба поблизости не наблюдалось. Горан отвез нас на окраину Цюриха и остановился у какого-то промышленного здания. Машина Энрико следовала за нами на некотором расстоянии. — Предметы искусства хранятся здесь, — невозмутимо сказал мне Конрад. Я послушно пошел за ним. В 6.45 утра нас уже ждал какой-то человек, но больше никого не было видно. Это заставило меня занервничать. Зачем такая секретность? Мы спустились на несколько пролетов вниз по лестнице, и я так волновался, что даже не смог бы сказать, сколько их было. В те два или три раза, когда мы останавливались и ждали, когда служащий наберет секретный код, я чувствовал себя подавленно. Это место, с его массивными бетонными стенами и полутемными коридорами, вызывало клаустрофобию. Наконец мы добрались до последнего хранилища, служащий быстро ввел свой код, потом Конрад — свой. Мы вошли в маленькое, ярко освещенное помещение, где стоял стол в стиле Регентства, четыре стула и лежали какие-то похожие на айпад устройства. — Ваша светлость, время нахождения внутри хранилища ограничено пятью минутами, чтобы поддерживать внутри необходимые климатические условия, — сказал служащий. — Боюсь, что вам придется взять нужные предметы и осматривать их здесь. Через тридцать минут ворота снова откроются. — Я понимаю, Кёлер, — невозмутимо ответил Конрад. — Не будут ли любезны виконт и господин ди Маттеи подписать эти бланки? — обратился ко мне служащий и вручил планшет, — чтобы мы могли продолжать. — Что там? — спросил я, пока Энрико послушно подписывал свой. — Это всего лишь соглашение о конфиденциальности, устанавливающее, что ты не будешь никому разглашать сведения о содержимом хранилища, — пояснил Конрад. Мне это не понравилось, но прежде чем я успел открыть рот, он сказал: — Гунтрам, здесь хранится не только моя коллекция, но и другие ценные предметы, чьи владельцы не хотят быть узнанными. Это формальность, мы просим об этом каждого, кто входит в эту комнату. — Что будет, если я расскажу о Ван Гоге, которого ты здесь прячешь? — иронически спросил я. — Банк подаст против тебя иск на миллиард швейцарских франков, — без тени улыбки ответил Конрад. — Тогда я подпишу и побуду снаружи, если не возражаешь, — в тот момент, подписывая бланк, я был очень зол на него. Какая прелесть, им нужны еще и мои отпечатки! — Нет, пойдем со мной. Горан, ты не против остаться здесь? — Да, конечно. Я боюсь темноты, — с «юмором» сказал Горан, и этот человек, Кёлер (Что за фамилия для такой работы! Можно сказать, он рожден для нее [1]), положил ладонь на сканер, и перед нами открылась дверь. Я последовал за Конрадом и Кёлером по коридору с высокими стеклянными витринами вместо стен. Длинное помещение освещали лишь неяркие светодиодные лампы, вмонтированные в пол, и я никак не мог разглядеть, что скрывается за толстыми армированными стеклами. — Температура и свет отрегулированы таким образом, чтобы отвечать высоким стандартам сохранности объектов, которые мы тут держим, виконт, — пояснил мне Кёлер, остановившись перед одной из витрин. — Что, если кто-нибудь войдет? Я не видел охраны снаружи, — спросил я. — О, конечно, внутри кое-кто есть, — ухмыльнулся немец. — В любом случае ни один вор не сможет пройти через эти двери живым. Он снова приложил ладонь к одной из колонн, поддерживающих стекло, и небольшая часть перед нами осветилась сама собой. — Вот здесь, мой герцог, — он поклонился Конраду и оставил нас одних. Я зажмурился от яркого света, мои глаза уже успели привыкнуть к темноте. Клянусь, я увидел великолепное изображение Благовещения, которое выглядело так, словно вышло из-под руки Леонардо, но это было невозможно. — Хочешь сам это сделать? — спросил меня Конрад, кивнув на сорокасантиметровую деревянную коробку, стоявшую рядом с чудесной картиной. — Она настоящая? — спросил я, указывая на картину. — Ее нет в каталогах и не будет в ближайшие пятьдесят лет. — Конрад, если это то, что я думаю… тогда… — пробормотал я. — Ее пока не существует, — решительно прервал меня Конрад. — Прадедушка приобрел ее незадолго до войны. Возможно, наши дети смогут любоваться ей открыто. Теперь я понимаю, почему не стоит заглядывать в частное хранилище банкира. Свет, отбрасываемый «нашей» витриной, позволил мне увидеть другие чудеса, оправдывающие ту сумму, на которую он будет судиться со мной, если я не придержу язык. — Хочешь продолжить? — повторил вопрос Конрад, и я кивнул, не в состоянии говорить. Он приложил ладонь к сканеру, как делал до него Кёлер, и витрина бесшумно открылась. — Клаус и Карл будут зарегистрированы для доступа, когда им исполнится двадцать один год. Тебе нужно решить, присоединится ли к ним Курт, — сказал он, беря в руки деревянную коробку. — Осторожно, это стекло, — предупредил он, вручая ее мне. — Мы должны вернуться в предыдущую комнату, и там ты сможешь ее осмотреть. Он развернулся и пошел к выходу. Я увидел, как стеклянная дверь закрывается сама по себе, и быстро последовал за ним, не желая оказаться запертым внутри многомиллиардной гробницы. Когда мы вернулись, Горан и Энрико сидели за столом. Энрико выжидающе посмотрел на меня, когда я поставил старую деревянную коробку перед ними. — Тебе позволено увидеть этот предмет с разрешения Совета, — абсолютно серьезно сказал мне Горан, но я решил пропустить это мимо ушей, потому что не хотел вульгарной ругани над чашей. Сама коробка не представляла собой ничего из ряда вон выходящего; напротив, она выглядела довольно просто для вещи, гипотетически хранящей в себе Святой Грааль. Апатия и отсутствие интереса у Горана и Конрада были почти осязаемы, тогда как Энрико пытался скрыть свой трепет и нетерпение под маской вежливого безразличия. Я надел лежавшие рядом белые тканевые перчатки и открыл бронзовую крышку коробки. Внутри, на нескольких слоях темно-красной бархатистой ткани покоился украшенный драгоценными камнями потир (2). С большой осторожностью я взял его в руки и почувствовал, как по телу пробежал электрический разряд. Словно повинуясь какой-то непреодолимой силе, я заглянул внутрь двух склеенных чаш. Темно-коричневое стекло манило меня, и казалось, что я смотрю в бесконечную, наполненную покоем и блаженством бездну. Чувствуя, что вот-вот сгину в этой бездне, я отвел глаза и решил осмотреть наружную отделку потира. Как и говорил Мишель, он был сделан из двух простых чаш, соединенных в противоположном направлении. Хотя внутренняя поверхность чаши была очень темной, снаружи стекло ярко светилось — словно тут использовали золото для имитации узоров, какие создает капля молока в чайной чашке, или вихря звезд, кружащих вокруг черной дыры. Это была необычная художественная техника, до того виденная мною лишь у Галле (3): казалось, будто чаша сделана из оникса, хотя это было лишь очень толстое стекло. Оно разительно отличалось от других римских стеклянных изделий, которые мне доводилось видеть прежде, но я не эксперт в этой области. По верхней части потира шел широкий золотой обод-навершие, причудливо инкрустированный драгоценными камнями, обрамленными замысловатой золотой филигранью с узором из дуг, завитков и спиралей. Думаю, что это были рубины, жемчуг, аметисты и сапфиры. Сверху спускались четыре полосы, образующие столбики у основания потира. В центральную часть кубка, где соединялись обе чаши, в зеленую эмаль были вделаны квадратные золотые кресты. Подножие украшала лишь очень тонкая филигрань с крошечными жемчужинами, которая повторяла мотивы столбиков, и эта простота удачно оттеняла обилие драгоценных камней и сложный узор наверху. Очень осторожно (и под большим впечатлением) я поставил чашу на стол. Конрад достал из портфеля пачку бумаг. — Как ты можешь увидеть из этих документов, — Конрад протянул мне толстую папку с печатью Тюбингенского университета на каждой странице, и я попытался прочитать доклад, написанный на немецком языке, но слова не имели для меня никакого смысла, — стекло было сделано в начале четвертого века нашей эры. Обе чаши изготовлены с использованием техники моллирования по выпуклой опорной поверхности. Такой стиль типичен для того периода, и тонкие линии, которые ты видишь наверху, это золото. Золотая фольга прокладывалась между двумя слоями стекла, и они нагревались снова и снова, до спекания. Такая техника возникла в эпоху поздней Империи, в III—IV веке нашей эры. На некоторых христианских гробницах есть таблички с изображением лиц умерших, сделанные с использованием этой техники. Такая чаша — предмет роскоши, ничего подобного нельзя было найти в Галилее того периода, к какому предположительно приписывался объект. Датировка не совпадает, Гунтрам. Вообще, — последние слова он выделил интонационно, чтобы я уловил его мысль. Святой Грааль получил печать «TÜV SÜD Geprüft» (сертифицировано. — Прим. пер.) (4). Восхитительно! — Это всего лишь красивый предмет искусства, не более того, — сказал мне Горан. — Возможно, меровингский, но я не уверен. Чего я не понимаю, так это зачем использовать такую сложную и дорогостоящую технику для чаш из обычного коричневого стекла? Внутренняя часть потира сильно отличалась от внешней. Совершенно непонятно почему. Вы бы стали обрамлять золотом стеклянный стакан, который купили за пятьдесят центов? Вы бы прибегли к трудоемкому процессу нагрева старого стекла, чтобы вживить в него золото? — А оправа? — спросил я, осторожно взяв потир и поворачивая его. Толстое стекло сияло чудесным образом, как будто испускало свой собственный свет, а электрический был ни при чем. Оно буквально светилось из-под золотых украшений. Из-за тонюсеньких золотых прожилок стекло чаши походило на оникс. Я не знаю, как еще описать его. Это непередаваемо. — В основном романский стиль, середина XI века. Прекрасная работа ювелира, — сказал Конрад. — Хотите подержать ее? — спросил я у ди Маттеи. Я знал, что он умирает от желания взять ее в руки, хотя его лицо не выражало ничего, кроме скуки. — Вы мне позволите? — он очень удивился, что я это предложил. Энрико достал из коробки пару перчаток и надел их. Мне показалось, он очень взволнован возможностью прикоснуться к чаше. Он взял ее в руки и, любуясь, стал медленно поворачивать под светом светодиодных ламп. Думаю, что для него, так же как и для меня, в этот момент время остановилось. — Весьма впечатляющая древность. Заслуживает, чтобы его выставляли в музее, — в конце концов сказал он, возвращая потир мне. — В ближайшее время я не планирую дарить ее музею, — невозмутимо ответил Горан. — Очень тонкая, искусная работа, но не более того. Я положил чашу обратно в коробку. Не уверен, достаточно ли этого старого багрового бархата, чтобы защитить ее. В некоторых местах ткань уже потеряла насыщенный цвет и стала рыжевато-желтой. Предполагаю, что она пролежала в коробке уже несколько веков. — Не думаю, что подземное хранилище — наилучшее место для нее, — открыто сказал я. — Нигде она не будет защищена лучше, чем здесь. Бывшее место было… неподходящим, — заявил Конрад. — Ее держали в одном из хранилищ моей семьи в церкви Святой Марии-Магдалины в Тулузе, — сказал я. — Интересно, как она попала сюда. — Ее забрали оттуда и поместили сюда, в гораздо более подходящие условия, в 1991 году, — с королевским достоинством сказал мне Конрад. — По моему приказу. — Ты не имел права забирать ее оттуда, куда положил ее мой отец, — сказал я, и ди Маттеи взглянул на меня как испуганный кролик. Да, сейчас ты увидишь, почему они за глаза называют меня барсуком. — Этот потир принадлежит моей семье. Он был доверен нам очень много лет назад — нам, а не тебе. — Сейчас он принадлежит Ордену, — вмешался Горан. — Твой отец отдал нам его. — Мой отец отказался от любых претензий касательно нашего наследия, чтобы правление герцога было легитимно. Этот предмет не был включен в условия сделки, если я не ошибаюсь. Место его хранения было сообщено для того, чтобы чаша не потерялась навсегда, — у меня закипела кровь, и Энрико посмотрел на меня со странным выражением лица. — Гунтрам, сейчас не время начинать бессмысленную ссору из-за того, что нереально, — сказал мне Горан. — Чаша останется там, где она есть. — Разве не я это должен решать? — Нет, — сказал Горан. — Она принадлежит Ордену. — Помните судебные процессы против швейцарских банков о присвоении имущества убитых нацистами евреев? Например, такого, как та картина, которую я только что видел. Ну очень сомневаюсь, что твой прадед заплатил за нее справедливую цену, Конрад. — Это нелепо! — рассердился Конрад. — У тебя нет оснований требовать чашу. — Мой отец подписал тебе какие-нибудь документы касательно нее? Любой документ, подтверждающий твое право собственности на чашу? — Конечно, нет! Это было джентльменское соглашение! — Которое ты не выполнил, — резко возразил я. — У меня в распоряжении есть все необходимые документы, подтверждающие происхождение этого предмета, и он совершенно точно принадлежит мне. Он был зарегистрирован на мое имя перед тем, как умер мой отец. — Я отказываюсь обсуждать эту чушь, — сквозь зубы сказал Конрад, и я уставился на него. То, что ты становишься все мягче и мягче, не дает тебе права разбазаривать мое наследство, наследство Курта, среди Мистических Европейских Бандитов. — Очень хорошо, давай не будем обсуждать, — сказал я холодно. — Юристы сделают это за нас. — Гунтрам, будь благоразумен, — сказал мне Горан. — Что ты собираешься с ней делать? Поставить на каминную полку? Здесь хорошие условия, которых ты не сможешь обеспечить. — Если ты хочешь компенсацию, можем ее обсудить, — сказал Конрад, и мне захотелось приложить его тупой башкой об стол. Ты становишься не только мягче, но и глупее, Конрад. Меня по-настоящему разозлили его слова. — Разумеется. Мы пойдем в «Кристи» и оценим ее. И не забудь к конечной сумме добавить еще плату за удержание за десять или одиннадцать лет. Конрад потрясенно смотрел на меня. А чего он ожидал? Он всё еще меня не знает? — Гунтрам, прояви благоразумие, — снова сказал мне Горан. — Ты не можешь получить ее назад — она породила немало проблем внутри Ордена. Если бы дело было только в моем решении, ты мог бы забрать ее с собой прямо сейчас. Увы, с ней связана одна легенда, и некоторые члены Ордена уже и так оспаривают мое лидерство, а история возрождения Рыцарей Святого Грааля только подольет масла в огонь. — Горан, ты знаешь, что я не верю в эту историю, и я никогда не буду посягать на твою власть. Вспомни, кто тебя попросил занять эту позицию, — ответил я. — Решение, о котором я сожалею каждый день, — проворчал Горан, и ди Маттеи на миллисекунду приподнял брови. — Чаша не может покинуть эту комнату. У меня и так проблем хватает. — Брат, ты знаешь, что я хочу ее не для себя, а для сына. Она принадлежит ему, не мне. Если ты вернешь ее нам, я даю слово, что никогда не стану ее никому показывать. Никакого оспаривания твоего лидерства с моей стороны не будет. Горан долго смотрел на меня своим особым взглядом. Я не отвел глаза, потому что это было бы самое худшее, что можно сделать, когда заключаешь с ним сделку. — Ты клянешься? — Головой своего сына, — ответил я, и Конрад открыл рот, чтобы возразить, но я заткнул его одним взглядом. — Я возьму ее в безопасное место и буду держать там. Подвал банка — не самое подходящее место для нее. Видно было, что Горан сомневается. Не то чтобы я собирался заорать на следующем собрании Ордена, что хочу быть следующим Гроссмейстером. Я, конечно, псих, но не до такой степени. — Если об этом меня попросил бы любой другой человек, то я пристрелил бы его, — медленно сказал Горан. — Только потому, что это ты, братишка, я удовлетворю твою просьбу, но ты должен поклясться, что ни ты и ни один из твоих детей не станут требовать у меня перехода власти ни сейчас, ни в будущем. — Я не могу клясться за кровь Линторффов, — сказал я, и Конрад, кажется, был уже готов взорваться. — Я могу только поклясться за свою. — Клянись за свою, большего не требуется, — сказал Горан. — Я клянусь головой сына, что ни я и ни один из моего рода никогда не раскроет тайну происхождения этой чаши и не использует ее, чтобы нарушить естественное правопреемство в Ордене. Я клянусь, что не использую эту чашу, чтобы получить мирскую власть, да поможет мне Господь. Горан закрыл деревянную коробку и отдал ее мне. — Пожалуйста, не дай мне пожалеть об этом. — Ты не пожалеешь, брат, — я взял коробку в руки и, когда я прижал ее груди, мне показалось, что она весит тонну. Разозленный Конрад унесся из комнаты, как цунами. — Дома тебя ждут проблемы, — сказал мне Горан. — Что будет, то будет, — пожал я плечами. — Сын важнее. — Советнику ди Маттеи придется отвезти тебя домой, Гунтрам. Я попытаюсь успокоить герцога, — сказал мне Горан, поскольку прекрасно знал, что означает этот молниеносный уход Конрада. — Да, конечно, — кивнул Энрико. — Вам помочь с этим? Нет, не сейчас. Сэр Гавейн никуда не спешит. — Не могли бы вы отвезти меня в мою квартиру? — сказал я. — Это близко. В доме мистера Павичевича, — я не знал, известно ли Горану, чем увлекается Энрико, но лучше избежать новой внутренней войны. Мы медленно спустились, и вопреки моим ожиданиям, Конрад не кипел от злости в машине Горана. Нет, он делал это в фойе, расхаживая, как лев в клетке. Не став дожидаться, когда испуганная рецепционистка сбежит, он начал на меня орать. — Как ты мог?! — завопил он, и я предположил, что она никогда не видела, чтобы герцог Витшток так орал — это прерогатива высших звеньев пищевой цепи банка. — Ты посмел делать различия между нашими детьми! Они совершенно равны! — Конрад, ты знаешь, что сейчас не время и не место это обсуждать, — сказал я твердо. Видишь, девочка, если ты (как я раньше) думаешь, что аристократы вежливы друг с другом, то сейчас можешь убедиться, что мы ведем себя как два грубияна-дебошира из рассказов Джека Лондона. — Ты поставил свой род выше моего! — Я защищал интересы своего сына! Если бы ты не был так слеп, то увидел бы… — Я только вижу, что у тебя разное отношение к моим мальчикам и к своему! Я никогда не делал между ними различий! Ты принесешь эту проклятую штуку домой; ты планируешь отдать ее ему в будущем. Видно было, что он по-настоящему разозлился на меня, как и я на него. Я сунул коробку Энрико и повернулся к Конраду лицом. — Не смей говорить мне, что я не забочусь о наших детях одинаково! У меня один и тот же подход ко всем! — Я так не считаю. Ты только и думаешь, что об этой чертовой штуке, и отговариваешься интересами Курта, потому что трусишь признаться, что на самом деле у тебя на уме! Что твоя кровь лучше моей! Все вы одинаковые! — орал Конрад. — Ни за что не поверю, что у тебя такая низкая самооценка, Конрад, — едко сказал я. — Ты просто хочешь прогнуть мою семью под себя. — Никогда не делал ничего подобного! — снова крикнул Конрад. Иногда я спрашиваю себя, действительно ли он верит в эту чушь, или он — один из лучших актеров, что я видел. В тот момент, когда я собирался сказать Конраду, что я обо всем этом думаю, вмешался Горан, предотвратив дальнейшую эскалацию конфликта. — Мой герцог, виконт, нет смысла спорить из-за этого артефакта. Оба вы давно доказали, что являетесь прекрасными родителями для своих детей. Это немного нас охладило. Совсем немного. Крестьяне умеют такие хитрые штуки. Мы молчали, буравя друг друга глазами. — Господин ди Маттеи, не могли бы вы отвезти Гунтрама домой? Боюсь, что мы опаздываем на встречу, — сказал Горан, оценив, что наш запал еще не пропал. Энрико был более чем счастлив понянчиться со мной и чашей еще немного дольше. Можно бы вызвать водителя, но я был слишком расстроен, чтобы его ждать. Я смотрел, как мой сердитый муж разворачивается и уходит. Я взглянул на Энрико, и он вернул мне коробку. Из ниоткуда возник черный автомобиль, и охранники бросились открывать нам двери. Я сел в машину, Энрико последовал за мной. — В вашу квартиру? — спросил он меня, когда охранник закрыл за ним дверцу. — Нет, я хотел бы поехать в другое место. Мой отец заварил эту кашу, так пусть расхлебывает. Я дал Энрико его адрес и подумал, что беднягу ждет большой сюрприз. *** Как обычно, Файруза и ее племянница убирались, в данный момент сражаясь с вакуумным пылесосом. Мишелю стоило бы прислушаться к ней и купить что-нибудь попроще, пока она не расколошматила пылесос ручкой от метлы. — Сегодня без малыша? — разочарованно спросила она, и я отрицательно помотал головой. Файруза пошла за Мишелем, читавшим в библиотеке документы «Линторфф Фаундейшн». Он ничуть не удивился моему появлению в восемь утра и галантно предложил нам позавтракать. А кто был шокирован, так это Энрико, — когда увидел нас рядом. Моя мать без сомнения была верна моему отцу. Мы с ним довольно похожи, но люди никогда не обращают внимания на детали, так что история с «крестным» пока прокатывает. — Перфекто, — пролепетал итальянец, узнав Мишеля. — Рад, что ты все еще помнишь меня, Энрико. Много лет прошло, — невозмутимо сказал отец. — Но я не Совершенный, я обычный грешник, как и ты, — добавил он и повернулся ко мне, словно забыв об Энрико. — Это она? — он показал пальцем на деревянную коробку, будто не знал. — Да, она, Мишель, — я отдал ее ему, он поставил коробку на кофейный столик, но не попытался снять крышку. — Ты не собираешься ее открывать? — спросил я отца, заметив, что Энрико рухнул на один из стульев. В один прекрасный день этот бедняга умрет прямо на работе. — Я и так ее видел, Гунтрам. Ты посмотрел на нее? — Да, — я предпочел держать свои чувства при себе. — И? Теперь ты мне веришь? — Да, — не задумываясь сказал я. — Я имел в виду, очень красивая вещь. Горан отдал ее мне. — И только? Ты можешь говорить открыто. Господин ди Маттеи — один из нас, — сказал отец. — Возможно, на мои впечатления повлияли собственные ожидания, — начал я, и отец только изогнул бровь, спровоцировав меня впасть в «болтливый режим». — Она четвертого века, — нервно добавил я. — Едва ли современница нашего Спасителя. — Что ты почувствовал, Гунтрам? Не пытайся мне лгать. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо еще в этом мире. Ладно, это так, но лучше держать правду при себе. — Только волнение… Это легенда, — сказал я. — Вовсе нет. Я видел, как вы реагировали, когда первый раз взглянули на Святую чашу, — сказал ябеда Энрико. Честно говоря, я считал, что первое правило среди мафиози — «держи язык за зубами». — Внутренние части чаши… довольно необычные. — Великолепно, я только что признал кусок стекла мистической вещью. Отец выжидающе смотрел на меня. — Ладно, они обладают собственной энергией; остальное красиво, но ничего сверхъестественного, метафизически говоря. — Это единственная настоящая часть кубка, — сказал Мишель. — Стекло четвертого века было добавлено поверх подлинных частей, чтобы защитить их. Может быть, это было сделано в Сирии, но мы не знаем наверняка. — У тебя есть части Святого Грааля или, лучше сказать, чаши первого века, и ты делаешь еще один слой стекла поверх них? Даже если не принимать во внимание религиозный аспект, одно это — святотатство с точки зрения искусства. — Именно. Старое простое стекло выдержало огонь, в то время как любой другой предмет треснул бы под воздействием пламени. Это то, что эксперты Линторффа не могут уразуметь. Я засомневался. Думаю, что стекло можно нагревать до температуры плавления несколько раз, но не уверен. Я недоверчиво фыркнул, и мой отец посмотрел на меня тем особенным взглядом. — Ты не веришь в это? — Я не могу поверить, что катар, которому полагается отрицать человеческую природу Иисуса Христа, так настойчиво убеждает меня, что это чаша нашего Спасителя, — ответил я. Отец — не единственный демагог в нашей семье. — Я убежден, что так и есть, — задумчиво сказал Энрико, не обращая внимания на нашу маленькую войну. — Где вы будете ее хранить? Безопасная тема. Молодец, Энрико. — Не знаю. Банковское хранилище — не самое святое место в мире, и, независимо от того, является ли эта чаша Святым Граалем или нет, думаю, что она использовалась как чаша для причастия, а значит, была освящена. — Ею пользовались на службе, когда тебя крестили, Гунтрам, — объяснил отец, и мне захотелось придушить его прямо здесь. Как он может быть таким сентиментальным засранцем! Он даже не верит в Церковь, но каждый раз упоминает ее, когда я начинаю сомневаться. — Из уважения к людям, которые причащались из нее, — рявкнул я, — она должна храниться в церкви. Возможно, не на виду, но в святом месте. — Римская церковь — наименее святое место, чтобы ее там хранить, — сказал Мишель. — Они извратили учение Иисуса Христа. Они ищут только власти. — Я думал не о Ватикане, отец, — меня расстроили его слова. — Тогда где? — Я не знаю. Энрико? — Это ваше решение, сэр, — сказал он мне. — Мы сделаем всё возможное, чтобы защитить ее. Мы пойдем, куда бы вы ни сказали. — А сколько вас? — спросил я. — Около двух-трех тысяч, — искренне ответил Энрико. — Вам мог бы помочь Табо, — Мишель упомянул своего Главу безопасности, египетского копта, который защищает его ценой собственной жизни. Я знаю людей Табо, и они вытерли бы полы ребятами Горана. Они тихие и незаметные, но жестокие. — Ситуация в Африке нестабильна, — ответил я. — Много храмов было сожжено террористами из «Боко харам». Слишком рискованно. Люди Табо не смогут предугадать, где и когда взорвут очередную бомбу. — Ты прав, — сказал Мишель, — но здесь, в Швейцарии, рядом с Женевой есть коптская церковь. — Если я отдам ее туда, Конрад вцепится мне в горло и, возможно, тебе тоже, Мишель. — Я могу предложить нашу семейную церковь рядом с Бари, — сказал Энрико, но я покачал головой. — Тоже рискованно. Горан начнет гадать, когда это мы с вами успели стать лучшими приятелями, — сказал я Энрико. Я еще раз посмотрел внутрь чаши, и у меня закружилась голова. Ощущение было такое, будто я сунул пальцы в розетку. Я закрыл глаза, прислушиваясь к внутреннему голосу. — Часовня в фамильном замке Линторффа будет для нее идеальным местом. Дарохранительница (5) там достаточно большая, чтобы вместить и эту чашу, и ту, что мы обычно используем. Мишель и Энрико посмотрели на меня как на безумного. — Никто не тронет ее там, а Конрад и Горан будут довольны моим решением. Как я уже сказал, у меня нет планов, связанных с этой вещью. Это достаточно ясно? — Гунтрам… — начал Мишель, но я оборвал его. — Я не хочу этого слышать. Ты потерял ее двадцать лет назад, а я нашел. Я решаю, что с ней делать, и лучшее для нее место будет там, где я скажу. — Это невозможно! — упрекнул меня отец. — Люди ждут, чтобы увидеть ее снова! — Я буду продавать билеты, — рявкнул я. Он по-настоящему действует мне на нервы, и если он задумал еще один coup d'État (государственный переворот — фр.), я — первый, с кем ему придется бороться. — Гунтрам, могу я звать вас так, сэр? — спросил меня Энрико, и я кивнул. — Многие из нас клялись защищать этот священный предмет ценой жизни. Если вы поместите чашу туда, мы снова не сможем ее видеть. Пожалуйста, не делайте этого. — Чаша останется там, где я говорю. Даже если она не настоящая, она представляет художественную ценность. Я могу одалживать ее для рождественской мессы в церковь, которую вы назовете, и чаша снова будет использоваться по своему единственному назначению, но я не позволю вам или кому-то еще плести интриги вокруг нее и, тем более, начать новую внутреннюю войну в Ордене. Нам и так проблем хватает. — Гунтрам… — Довольно, отец, — снова прорычал я. — Это моя прерогатива. Энрико смотрел на меня, как испуганный кролик, и, честно говоря, я не знаю почему. Он у нас бандит, а не я. — Вы действительно дадите нам ее на праздничную службу? — спросил он. Я бросил еще один взгляд на чашу, и, клянусь, она странно засияла. — Да. Ее надо заново освятить, и вы дадите обещание, что ее происхождение никогда не будет открыто никому вне вашего круга. Этот предмет не может быть использован для получения власти над другими людьми. Я положил ее в коробку и закрыл крышку. — Я клянусь своей жизнью, Гранд-мастер, — сказал мне Энрико. — Я никому не скажу, только шести главам, что чаша нашлась. Они заслуживают узнать. — Я согласен с вами, Энрико, и хотел бы увидеться и с другими главами, — мне немного не понравилось, что он назвал меня Гранд-мастером… Слишком похоже на Гроссмейстера, и я не имею никаких прав на этот титул. — Это можно устроить, сэр, — сказал он мне. — Вы истинный наследник своих предков. Надеюсь, что нет. — Нет никаких фактов или доказательств происхождения этого предмета, — сказал я. — Утверждать что-то, кроме того, что это старинная чаша, сделанная в четвертом веке, значит, лгать людям, обманывать их неведомо по каким причинам. Как вы видели, не было никаких мистических проявлений или чего-то подобного, когда вы держали ее в руках. Мы проецируем наше желание почувствовать Христа в этой чаше, но Он в наших сердцах, а не в вещах. — Для многих людей ее существование стало бы доказательством присутствия нашего Господа на этой земле. — Энрико, вы верите в Бога, потому что видите храмы в городах? — Нет, — сказал он и смутился, как пятилетний ребенок, которого поймали на том, что он запустил руку в банку с печеньем. — Тогда вы должны понять мою точку зрения, Энрико. Публично объявить о существовании этой чаши — только мутить воду. Чтобы обрести веру, не нужны материальные предметы. Если хотите увидеть Грааль, поезжайте в Леон в Испании, идите в Соборную церковь и найдете там один из них, доньи Урраки (6). Многие считают, что это подлинник, но массового перехода в христианство из-за него не наблюдается. Он экспонируется в одном из залов музея, и когда я был там, в помещении не было никого, кроме меня. Ни очередей, ни восхищенной толпы. Никого вообще. — Должно быть что-то, что мы можем сделать, чтобы помочь людям обрести веру. — Но это не в наших руках, — твердо сказал я. — Люди обретают веру, когда приходят несчастья, не раньше и не позже. — Гунтрам, эта Чаша принадлежит не нам, а человечеству, — вмешался отец. — Знаю, но, как ты сам сказал, я — ее хранитель до тех пор, пока мои дети не смогут сами это делать. В наши времена, времена полного неверия, показать всем такую вещь означит стать объектом насмешек. Мы ничего не добьемся, а больше потеряем. Побывала ли эта чаша в руках у нашего Господа или нет, неизвестно, но я не позволю вульгарным или недоверчивым людям дискредитировать предмет, который использовался для самого священного из таинств. — Я все равно не согласен с твоим решением, Гунтрам, — сказал мне Мишель. — Что может быть лучше, чем прятать на виду, разве нет, Мишель? У тебя есть некоторый опыт в таких вещах. — Гунтрам, однажды ты можешь лишиться своей удачи. Линторфф боготворит Ватикан и всё для них сделает. У него менталитет буйного крестоносца. — В настоящее время он ведет себя как побитый котенок, а не тигр, которого я знал раньше, — горько сказал я. — На самом деле он слегка разочарован новым Папой, и он и пальцем не пошевелил, чтобы встретиться с кем-нибудь из его окружения. Он только дает деньги, но это ты уже знаешь, и он расстроен тем, что "Каритас" (7) ведет себя как благотворительная негосударственная организация, а не как средство Церкви для обращения в веру. Боюсь, что однажды ребята из Ватикана проснутся и обнаружат, что денег Конрада они больше не получают, а Горан поддержит его. — Верится с трудом. Линторффу за пятьдесят. Он не изменит свои убеждения за год или два. — Я живу с ним, а не ты, — довольно сердито возразил я: каждый раз, когда я у него, он читает мне нравоучения. — С тех пор как я вернулся из России, он всё больше уходит в себя. Я бы даже сказал, в депрессию. Он все время уставший, всё, чего он хочет, это проводить время с детьми; он уклоняется от контактов с людьми и пустил свои дела на самотек, тогда как раньше контролировал абсолютно всё. В этом году он даже не поехал в Давос. Иногда я задумываюсь, счастлив ли он, что я вернулся, или нет. Может, возвращаться было плохой идеей, — я выдал одним махом всю правду. — Гунтрам, он продолжительное время находился в стрессовой ситуации, — сказал Мишель. — Линторфф просто выдохся, но он вернется к своим прежним привычкам, как только придет в себя. — Он назначил Горана преемником меньше чем за пять минут, отец. Я дольше уговаривал Горана взяться за эту работу, чем Конрад подписал свою отставку. Я никогда не сомневался, что Конрад умрет за письменным столом с чертовым "блэкберри" в руках, но теперь он даже прогуливает работу. Он делает дурацкие ошибки из-за своей постоянной рассеянности. А шесть или семь лет назад он разрушил жизнь своей собственной матери просто потому, что она встала между нами. Энрико в шоке смотрел на меня. Да, похоже, это предел для понимания итальянских бандитов, потому что мамочка для них что-то священное и незыблемое — как Великая китайская стена. — Прошу вас, друг мой, — сказал я ему. — Я верю, что вы будете молчать обо всем, что услышали сейчас. — Да, конечно, — торопливо сказал Энрико. — Это не мое дело. Мишель только взглянул на меня с этим своим выражением на лице «а я тебе говорил». — Подожди год-другой, и Павичевич обнаружит, что он безработный, — фыркнул Мишель. — Черного кобеля не отмоешь добела. — Конрад изменился; думаю, он выгорел. — В горе и радости, в болезни и здравии, Гунтрам, — мой отец знает, как воткнуть нож по самую рукоять. — Это путь, который ты сам выбрал, и никто тебя не заставлял, — добавил он, продолжая всаживать нож глубже. — В любом случае все свои неприятности Линторфф сам нашел на свою голову, — он пожал плечами. — Я ухожу домой, — сказал я ему и взял коробку. — Хорошего дня. — До свидания, Гунтрам. Не забудь привезти завтра Курта пить чай. Энрико быстро попрощался, и мы вышли вместе. Фефо уже был там, со скучающим видом стоял, прислонившись к машине. Я попрощался с Энрико и сел в машину. Фефо повез меня в замок и по дороге много говорил о Джоне (или мне так кажется). Вторая половина главы – в следующий раз. Примечания переводчика (1) Köhler — угольщик. Видимо, Гунтрам имеет в виду шахтера. (2) Эмиль Галле (1846—1904 гг/) — французский дизайнер, представитель стиля модерн, реформатор художественного стекла (Википедия). Красота вот здесь: https://kulturologia.ru/blogs/170718/39725/ (3) Потир — чаша для причащения. (4) TÜV SÜD (SÜD — «юг»/ — прим. пер.) — немецкая экспертная организация. За 150-летнюю историю концерн TÜV SÜD стал одним из лидеров в области экспертизы, испытаний и сертификации. Аббревиатура TÜV («Technische Überwachungs-Verein») в переводе с немецкого означает «Объединение Технического надзора». Главный офис компании расположен в Мюнхене. Компания имеет около 800 представительств по всему миру. Компания ТЮФ ЗЮД работает под девизом — “Больше уверенность. Больше прибыль” (Википедия). (5) Дарохрани́тельница — священное место, в котором хранятся Святые Дары — Тело и Кровь Христовы, используемые для причащения. Дарохранительницы обычно оформляются как миниатюрный храм, внутри которого находится ковчежец с Дарами в виде ларца или саркофага (Википедия). (6) Уррака (1033/1034—1101) — инфанта Леона, дочь (возможно, старшая из пяти детей) Фердинанда I Великого. С 1065 года (после смерти отца) правила городом Самора. (Википедия) Чаша, которую она передала монастырю: https://www.museosanisidorodeleon.com/en/chalices-tower/ (7) "Ка́ритас" (лат. caritas — милосердие, жертвенная любовь) — название 154 национальных католических благотворительных организаций, действующих в 198 странах и регионах мира и объединённых в международную конфедерацию «Caritas Internationalis». Цель организации «Каритас» — практическая реализация христианами-католиками социального служения, гуманитарной помощи и человеческого развития (Википедия).