Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 23 мая 2014 года После таких чудесных сновидений я был не в настроении. Поэтому поехал в свою мастерскую, надеясь, что работа поможет изгнать из мыслей русского дьявола. В квартире я застал Фефо, но у него хватило ума оставить меня в покое, «вздыхать и хмуриться, как обычно». Я все утро работал над портретом Гули, и в итоге он начал обретать форму. На этот раз я был доволен результатами. Юльюс тоже меня не беспокоил. Он приобрел раздражающую привычку забегать ко мне (с бутылкой) и сидеть в гостиной, когда в его школе становилось слишком «жарко». Договор был таков: он получает тайное убежище, а я — бесплатную модель, если она мне когда-нибудь потребуется. По крайней мере, он интеллигентный человек и не мешает мне спокойно работать. Кажется, он действительно знает, что такое творческая обстановка, — в отличие от моего маленького шумного Фефо. Так вот, я усердно работал, пытаясь выкинуть из головы одного русского, как вдруг ко мне заявился отец. — Чаша всё еще цела, — проворчал я, увидев его на пороге в темном костюме и так далее. Разве ему не надо идти в суд или заняться чем-нибудь полезным? — Видимо, да, — невозмутимо сказал он. — Иначе ты бы давно мне позвонил. Иногда я думаю, что отец хочет заставить меня заплатить за нашу с Конрадом свадьбу, вынуждая запоздало проходить через подростковый период. Нет никакого другого объяснения, почему каждый раз, когда мы вместе, он говорит со мной всезнающим, покровительственным тоном. — Она надежно защищена и хранится в достойном месте, — сказал я. — Полагаю, что так, — он пожал плечами, заходя в мастерскую, чтобы провести очередную инспекцию моих работ. Клянусь, он в сто раз хуже Остерманна. — Я пришел узнать, успокоился ли Линторфф. — Бракоразводный юрист не требуется, папа, — резко бросил я, но он не обратил на меня внимания. Иногда я думаю, что жить сиротой не так плохо, как принято думать. Он осматривал мои работы и передвигал вещи с места на место — чего я терпеть не могу. Я вернулся к своему занятию и забыл о нем. Что ж, я тоже могу изображать недовольного подростка. — Ладно, похоже, что ты снова в форме, — сказал он, и я подпрыгнул от неожиданности. Ты когда-то жил с художницей и не знаешь, что нельзя к нам подкрадываться? Я принялся счищать пятно на крыле Мерлина. — Ты сегодня слишком нервный для человека, у которого, как ты утверждаешь, дома всё в порядке. — Мы не в суде, Мишель. — Если бы мы были в суде, ты бы уже умолял о снисхождении. Напряжение сегодня просто витает в воздухе. — Я плохо спал, — проворчал я. С Лучано полуправда обычно срабатывала, и мне всё сходило с рук. Проблема в том, что я никогда не совершал ничего серьезного. — Почему? — Потому что, — бросил я и стал исправлять то, что он испортил своим допросом. Не велика потеря для искусства, но меня это бесило. — Гунтрам, если ты не доверяешь мне, тогда кому ты собираешься довериться? — спросил он. — Если у тебя какие-либо проблемы с Линторффом, боюсь, что нет никого кроме меня, чтобы их обсудить. Ты уже убедился в этом. — Если хочешь знать, — с горячностью сказал я, — это не имеет отношения к Конраду. На самом деле у нас с ним всё прекрасно, так что попридержи свою юридическую свору, отец. Это связано с другим человеком, которого ты уже однажды вызывал решать мои проблемы с Конрадом. Он моргнул. Дважды. — Мне потребуется чай, кофе или виски, чтобы выслушать это? — Чая или кофе будет достаточно, — сказал я, и он получил свой чай — в гостиной, конечно, потому что сидеть в кухне слишком богемно для бывшего революционера. Мы некоторое время пили чай, потом он мягко напомнил мне: — Гунтрам, когда мои клиенты пьют со мной чай, это обходится им дороже, чем целый день разнузданного шопинга в Лондоне. — Видишь ли, требуется некоторое время, чтобы признаться в помешательстве, — проворчал я. — Я считал, что сей факт был окончательно установлен в тот день, когда ты радостно женился на Линторффе. — Ты говорил, что смирился с этим, Мишель. — Да. Это просто напоминание. С ним невозможно иметь дело. Моя мать была либо святой, либо глухой большую часть времени. — Мне приснился Константин, — выпалил я и одним глотком допил горячий чай. — Полагаю, что это был не кошмар, — отозвался он, и мне захотелось вернуть своего проклятого психиатра. Тот тип не спешил с выводами, он заставлял тебя самого их делать, а потом платить ему за то, что он дал тебе почувствовать себя дерьмом. С Мишелем всё более-менее так же, только бесплатно. Мое виноватое лицо сказало отцу всё, что ему нужно было знать. — Избавь меня от подробностей, — добавил он. — Возможно, я… всё еще влюблен в него, а может, нет, — в крайнем смущении признался я. — У меня никогда не было сомнений на этот счет, — ответил отец, и я уставился на него. — Нет, нет, нет. До всего этого мы были просто хорошими друзьями. — Твои письма оставили у меня иное впечатление. — Ты читал мои письма к Константину?! Это отвратительно! Твои родители, читающие твою личную переписку! — Он показал их мне, — пожал плечами Мишель. — У тебя нет печенья? Я пошел на кухню за печеньем, потому что мне надо было справиться с праведным гневом. От Константина я еще мог такого ожидать, но моему отцу, юристу, должно быть известно, что это называется нарушением тайны переписки или как-то так. Мишель получил детское печенье Курта. Так ему и надо. — Прежде чем ты разразишься совершенно ненужной тирадой о своей бесконечной любви к Линторффу, позволь мне рассказать о моих впечатлениях. — Интересно было бы послушать, как респектабельный налоговый юрист объединился с главой русской мафии. — Вопреки твоему убеждению, деньги Репина были на сто процентов легальны, и деятельность его компаний с точки зрения действующего законодательства выглядела гораздо лучше, чем бизнес большинства российских олигархов. Эта глупая ловушка с уклонением от уплаты налогов, придуманная Линторффом, не продержалась бы и двух дней, и даже студент-юрист смог бы быстро вытащить Репина из тюрьмы. — Возможно, но у Константина в то время были и политические проблемы. Возможно, он забыл заплатить дяде Вове или дяде Диме, — сказал я, но отец не обратил внимания на мои слова. — От моего понимания до сих пор ускользает причина, по которой ты решил остаться с Линторффом, человеком, который обращался с тобой хуже, чем с собакой. — И наоборот, Мишель. Мы оба делали друг другу очень больно. — Твои письма продемонстрировали мне, насколько неравнодушен ты был к этому человеку, — продолжал говорить мой всё еще глухой отец, — они дышали дружеской привязанностью и пониманием. У Репина был оптимистичный взгляд на жизнь и особенно на твои способности, чего Линторффу всегда недоставало. Репин одновременно и поддерживал тебя, и бросал тебе вызов. С ним твое развитие пошло бы намного дальше, чем с Линторффом, который относился к тебе как... как к фарфоровой кукле. — Это неправда! Конрад был очень требовательным в отношении моей учебы — хуже отца! — Когда ты выходил куда-нибудь один? Когда ты делал что-нибудь, чего хотел сам? Он когда-нибудь вообще давал тебе возможность совершать собственные ошибки? — Я был болен! — У Репина хватило смелости сделать то, что давно надо было сделать. Он спросил моего разрешения прооперировать тебя, и я его дал. Линторфф прямо сказал мне, что никогда не стал бы этого делать. Он предпочел ждать момента, когда другого выбора не останется. — Чудесно, человек, который убил девятерых, просто чтобы похитить меня, лучше, чем мой муж. — Нет, такого я не говорил. Он одного поля ягода с Линторффом, но ты демонстрировал сильную привязанность к нему. Из твоих писем было заметно, что тебе очень важно его мнение, Гунтрам. Я увидел, что ты был очень рад получать его ответы и благодарен ему за то, что он находил время их тщательно обдумать. Я убежден, что ты глубоко его уважал. — Похищения и убийства не вызывают уважения, Мишель. — Разве он когда-нибудь лгал тебе? Разве он не предлагал свою помощь, зная, что это может спровоцировать войну? — Адвокат дьявола, — пробормотал я, пока он хрустел печеньем, но я уверен, что он услышал меня. — От этого правда не перестанет быть правдой. — Проблема в том, что я, возможно, испытываю чувства к массовому убийце. — Это у тебя уже второй. — Ты хоть слышишь себя? — вскипел я, а он спросил, где я купил это печенье. — В секции для младенцев! — крикнул я. — Кто дал тебе Курта? Будем откровенны, Гунтрам, если бы я надеялся только на тебя, я бы умер, так и не дождавшись внуков. — Я был болен! Ты собираешься спорить и по этому поводу? — Нет. — Я не влюблен в Константина! Это какая-то больная фантазия! Я женат на Конраде. — Интересный выбор слов, Гунтрам. Ты ассоциируешь слово «любовь» с Репиным, а долг — с Линторффом. — Я просто так выразился, — сердито ответил я. — Это к делу не относится. — Что именно тебя беспокоит? Ты признался Линторффу? — Нет, конечно! — Так в чем проблема? Ты действовал под влиянием этих чувств? — Конечно, нет! — Тогда ты ведешь себя как тот тип клиентов, который я ненавижу больше всего: они хотят платить как можно меньше налогов, но их пугают последствия, которые наступят, если их поймают, и они доводят меня до сумасшествия, требуя, чтобы я нашел способ сделать это с нулевым риском. — Проблема в том, что я схожу с ума. Это не любовь! — Любовь такая, какая есть, Гунтрам. То, что было у нас с Сесиль, нельзя сравнивать с тем, что у тебя с Линторффом или Репиным, или с тем, что было у моих родителей. Ты бы не смог найти человека более строгого, чем мой отец, но моя мама запросто могла забыть предупредить повара, что у нас вечером будут гости. Мой отец родился с хронометром вместо сердца и ненавидел любые задержки или непорядок, мама теряла свои вещи по всему дому и не могла уследить за тремя детьми. Но можно ли назвать их безумными из-за того, что они любили друг друга? Нет. — Но они оба были хорошими людьми. Они не хотели сделать друг другу больно. — Разве Репин когда-нибудь хотел сделать тебе больно? Меня поразил его вопрос. Конечно, Константин был бешеным, как дикая мамба, убивая всех, кто вставал у него на пути, но мой плен мог быть в тысячу раз хуже, чем был. Каким-то образом он всегда сдерживался, когда был со мной. Даже Конрад не боялся, что Константин сознательно причинит мне вред. Он ударил меня, когда я унес Курта в заснеженный лес, но я на его месте поступил так же. Я уверен, он знал, что я делал «у него за спиной» в последние месяцы, но он ни разу не наказал меня за это. Он никогда не насиловал меня; он принуждал меня и запугивал, превращая мою жизнь в ад, но он остановился, когда я попросил его, — в отличие от Конрада. Он даже сказал мне: «Уезжай, но Конор остается со мной. Он и мой тоже». Я остался, потому что не хотел терять Курта. Да в конце он с радостью оплатил бы мне авиабилет в Швейцарию, лишь бы избавиться от меня, если бы только Курт остался с ним! — Только психологически, — ответил я. — А ты? — Я непонимающе взглянул на отца. — Ты его ранил? — Я защищался. — Но ранил. Этот человек был безумно влюблен в тебя, и ты дал ему надежду своими письмами и действиями, создав твердое впечатление (даже я поверил), что ты хочешь быть с ним, и только дети Линторффа мешают этому. — Возможно, — с несчастным видом согласился я. — В любом случае он не имел права делать все то, что сделал. — Нет, не имел, но я рад, что ты честен сам с собой. — Боюсь, что без него я не смогу жить и создавать что-нибудь стоящее. — Ты должен найти способ обойтись без него. Ты не можешь иметь все лучшее от обоих, и ты это знаешь. — Знаю. — Души некоторых людей встречаются на протяжении многих жизней, чтобы учиться друг у друга. Только когда они узнают, как отпускать друг друга, они достигают свободы и завоевывают счастье. Возможно, эти два человека — урок, который ты должен усвоить в этой жизни. — Конрад сильно изменился за эти годы, — сказал я. — Он уже не тот человек, которого я знал. — Это правда, — согласился Мишель, и я ошарашенно взглянул на него. — Человек, который искал тебя под каждым камнем, — не тот человек, который…. Ладно, не будем. Сейчас он лучше, чем был двадцать лет назад. Возможно, твое присутствие в его жизни заполнило пустоту или придало ей цель. — Конрад изменился к лучшему, но про себя я такого сказать не могу. Я — не тот человек, каким был раньше, и я уже ни в чем не уверен. С каждым днем я все больше разочаровываюсь в людях. — Ты просто становишься старше, вот и всё. Потом, когда ты достигнешь моего возраста, ты не будешь ни о чем сильно волноваться. — Но что мне делать? — Ничего. Тут ничего не сделаешь — надо просто понять и принять. Или ты хочешь вернуться к Репину? — Нет! Я страшусь того дня, когда он вернется. — Ты начнешь забывать его, как только признаешься в этом самому себе. Это болезненный процесс. Ты позволяешь себе думать о Репине, потому что, в конце концов, он был для тебя вторым из лучших, а иногда занимал первое место. Я прав? — Да, прав, — я чувствовал себя дерьмом. Я играл с ними обоими, как и сказал Конрад. — Ты никогда не должен говорить это Линторффу. Ты только обидишь его. У него эмоциональное развитие пятилетнего ребенка. — Знаю, — вздохнул я. — Всё, что ты создаешь, исходит от самого тебя. Репин, возможно, помогал тебе это высвободить, но источник — внутри тебя, и ты не должен бояться выпустить это на свободу. — Порой мне хочется убить тебя, а потом ты говоришь мне такие вещи, и я радуюсь, что ты вернулся в мою жизнь. — Это вполне нормально. Когда ты доживешь до моих лет, ты будешь жалеть, что невнимательно слушал своего отца. Поговорить с Мишелем и узнать, что он не осуждает меня, было хорошо. Отпустить демонов тоже было хорошо. Иногда я обнаруживаю, что думаю о смерти Масаева, и я чувствую вину, потому что он пытался защитить нас. Я знаю, что это глупо, потому что он был моим тюремщиком, но с течением времени он стал для меня чем-то вроде опоры. Это называется стокгольмским синдромом, но я уверен, он на самом деле волновался за меня и Курта, когда появились те ребята. Остаток дня я провел, безостановочно работая, ко мне вернулась ясность мысли, которой не было уже давно. Возможно, тот сон помог прогнать мои страхи. Однажды Конрад сказал что-то вроде: «Дайте Алексею 44-й калибр и полчаса наедине с Репиным в комнате и увидите, что произойдет». Я уверен, что Алексей убил бы Константина, не задумываясь. Если бы такое случилось со мной, возможно, я бы не спустил курок. Нет, я бы не спустил курок до тех пор, пока Константин не стал снова угрожать моим детям. Это пугающая мысль, но это правда.