Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 24 мая 2014 года С ареста Конрада прошло не больше суток, и у нас до сих пор нет полной картины. Может, я ненормальный, но я не могу избавиться от чувства нереальности происходящего — всё кажется какой-то нелепостью. Даже Фефо, которому приходилось вляпываться в дерьмо гораздо чаще, чем мне, вынужден был попросить Джона объяснить, что написано в газетах. По каким-то необъяснимым причинам главный прокурор Швейцарии делает в точности то, что ему говорит прокурор 36-го округа (Манхэттен). Конрад (и весь совет директоров) обвиняется в отмывании (с отягчающими обстоятельствами) доходов, поступавших от торговли оружием. К счастью, вещественные доказательства против него слабые — только несколько фотографий людей, входящих в банк, по словам Гандини. Он — единственный человек, кому было позволено прочитать обвинение. Они не разрешили ему даже делать заметки. Я довольно хорошо представляю, когда были сделаны эти фотографии и кто за это отвечает, и не спешу выручать Горана — пусть посидит там и подумает над своими поступками. Второе обвинение — это активное содействие американским клиентам в уклонении от уплаты налогов. Здесь это не преступление, но в Штатах — да, и сумма откровенно большая: более 100 миллиардов долларов США спрятано по всему миру. У американцев есть много вещественных доказательств, и нас «поймали на горячем», как сказал мне Гандини. Электронные письма, видео, записи телефонных разговоров наших людей... Еще упоминается сговор с целью манипулирования рынком золота, но, по словам Гандини, это чушь. Конрад не такой большой игрок, как HSBC или Barclays, он даже не участвует в лондонском золотом фиксинге (1). Возможно, его трейдеры были слегка агрессивны во время своих внебиржевых операций, но это законно. В следующем году все будет свободнее, когда ежедневные звонки закончатся. Самой важной проблемой является выданный на имя Конрада приказ об экстрадиции. Как говорит мой отец, мы должны остановить эскалацию и предотвратить его выдачу США: если его отправят в Америку, он покойник. Тем временем FINMA (вместе с SEC) закрыли нас в интересах следствия. Мы не можем и ногой ступить в офисы на Банхоффштрассе, на Манхэттене и в Нью-Джерси. Хорошо, что, по крайней мере, лондонский и франкфуртский офисы по-прежнему работают, и я перевожу, сколько могу, в Сингапур. Здесь я никому не доверяю. Я должен найти способ подтолкнуть швейцарцев к переговорам. Все те марионетки, которые сейчас воркуют перед камерами, рассказывая, какие они неподкупные, еще совсем недавно были не такими чистенькими. Большинство из них упоминается на флэшке «Судного дня». Дядя Сэм хочет денег, но я до сих пор не знаю, сколько это будет. Он, вероятно, хотел бы получить имена владельцев счетов, но мы не сможем их выдать, не нарушив швейцарских законов 1937 года (2). Мишель говорит, что у Конрада меньше проблем с законом, чем у американцев, которые пользовались его банковскими услугами, но когда мы добьемся отмены решения об экстрадиции, штраф будет высоким. Мы должны получить внесудебное решение, чего бы то ни стоило. Если дело дойдет до суда, это будет конец. Навещать Конрада мне не разрешают. Только его адвокатам раз в два-три дня; я все больше и больше нервничаю. Мишель говорит, что это сделано для того, чтобы я совершил ошибку и они смогли бы прикончить нас. Всё это на мне одном. Фердинанд, Михаэль, Адольф, Альберт и многие другие в тюрьме. Уцелел только второй эшелон, но они разбежались, как безголовые цыплята. Хотя я не занимаю никакой должности в банке, мне каждые две секунды звонят, надеясь, что я решу их проблемы. Ребята, я ходил в университет, но это всё! Я никогда не работал в банке! Все «друзья» Конрада (даже ассоциаты) в одночасье куда-то исчезли. Многие недовольны нами из-за того, что их активы заморожены, и собираются с нами судиться. Единственное, что я могу сделать на данный момент, это предложить им забрать свое дерьмо из хранилищ вне главного здания. Моника это организует. Эта женщина стоит своего веса в золоте. Несмотря на то что ее муж в тюрьме («Не волнуйся, дорогой, — сказала она мне, — он большой мальчик и уже был арестован в прошлом за непристойное обнажение или что-то в этом роде»), она изо все сил старается мне помочь: отфильтровывает тех, кто может стать для меня проблемой, — Моника знает всё до мельчайших подробностей о банке и о компаниях Конрада. Хорошо, что все его промышленные компании в целости и сохранности, как и деньги, которые размещены за пределами Европы. …Урод судья заморозил даже мои счета, и я остался с десятью тысячами швейцарских франков в месяц. Мишель пытается опротестовать блокировку, но хотелось бы знать, как я буду платить людям, которых мы наняли. — Они просто прессуют тебя, потому что Линторфф молчит, — твердит мне Мишель, но это не ему надо платить несколько миллионов в месяц, чтобы содержать банковский персонал и замок. Фридрих только что сказал мне, сколько это стоит и... у меня нет таких денег даже на моем банковском счете. Этот мудак судья говорит мне, что «ведет расследование» и что в настоящий момент он даже не может назначить размер залога. В следующий раз, когда Хайко Хайнеманн пожалует к нам домой повилять хвостом Конраду, я отравлю ему суп. Я не могу уволить наших сотрудников и закрыть наши дома. Это обойдется еще дороже. Я не могу притронуться к счетам, потому что они заморожены, а перевод денег из-за границы создаст новые проблемы. В кои-то веки отец и Гандини во всем согласны. Поскольку именно Гандини когда-то спас мою шкуру в Венеции, Мишель любит его, и оба они дружно ненавидят Меренгетти — нашего звездного юриста, который сейчас тоже в тюрьме. Стратегия Гандини состоит в том, чтобы противостоять шторму, и пусть прокуроры понервничают, когда ничего не найдут (в чем я лично не уверен). Ирония заключается в том, что Конрад пользовался услугами «Вольфензон и партнеры» в конце 90-х, и большинство его оффшорных компаний были созданы ими. Чтобы добраться до них, американцам и швейцарцам пришлось бы лет пятьдесят судиться в сорока разных странах. Они практически не поддаются отслеживанию (как и у Константина, и я только знаю, что у него есть (было) немного денег на Багамах, но я даже не уверен в этом, потому что он многое изменил за эти годы). Подозревать — не значит доказать. Мой отец ненавидит Конрада, но он — профессионал, а Гандини говорит мне, что тамошние деньги переживут даже ядерный взрыв. Короче говоря, я не должен брать оттуда ни цента, потому что вынимать звено из довольно сложной схемы — плохая идея: кто-нибудь может отследить и устроить скандал в прессе, а скандалов нам сейчас и так хватает. От этого зависит будущее моих детей. Я беспокоюсь о том, насколько большим будет залог (и штраф). Швейцарское правительство не зайдет настолько далеко, чтобы осудить Конрада за то, что они сами все делают. Не наша вина, что американцы вынуждены платить налоги, даже если они проживают в другой стране. Не просто так жена Чарли Чаплина отказалась от гражданства, и политика тут была ни при чем. В Веве́ и Лондоне полно бывших американских граждан, прячущих свои деньги от дяди Сэма. Но сумму в сто миллиардов трудно объяснить, и нас за это оштрафуют. У меня нет надежд в этом смысле, и мне жаль клиентов, но жадность наказуема. Как говорится, за многим погонишься — последнее потеряешь. Что действительно сводит меня с ума, так это пресса. У меня теперь есть свой «фан-клуб» из репортеров, которые дежурят у нашего подъезда. Если я выхожу из дома, за мной обязательно едут шесть-семь машин. Им до смерти хочется заснять, как я захожу в тюрьму. Наши службы безопасности на грани нервного срыва, и недалек тот час, когда один из сербов выбьет дерьмо из какого-нибудь журналиста. Я не могу этого допустить, поэтому сербов придется пока нейтрализовать. Последнее, что мне сейчас нужно, это какой-нибудь дебил, попавший в больницу из-за того, что перепрыгнул через забор и на него напали наши собаки. Мне пришлось конфисковать у мальчишек мобильные телефоны, и я чувствую себя дерьмом. В понедельник они специально не поехали в школу, но неприятности настигли их и дома. Трое родителей, решивших, что они вне закона только потому, что их дети ходят в школу вместе с нашими, начали писать оскорбительные сообщения Клаусу и Карлу. Так мои близнецы узнали, где на самом деле находится их отец. Не нужно быть гением, чтобы понять фразу «Твой отец — жулик, который украл деньги моего отца» или «Надеюсь, он гниет в тюряге». Клаус и Карл начали рыдать, и Ратко забрал у них мобильные телефоны. Я узнал об этом только поздно вечером, когда он рассказал мне и я прочитал сообщения. — Dachs, у тебя сейчас столько забот, — сказал Ратко, когда я спросил, почему он мне ничего не сообщил. Я велел ему добыть мальчикам новые телефоны и попросил Фридриха поговорить с директором школы, чтобы она прислала им домашние задания на почту. Родители (и дети) не оставят нас в покое. Когда дело касается таких денег, невинных нет. Мои ребята стали мишенью, и никого не волнует, что они несовершеннолетние. Так что пока им придется пропускать школу. Я должен был пойти к ним и сообщить новости. — Гунтрам, это правда? — спросил Карл Мария, и я не смог ему солгать. — Это просто недопонимание с полицией, — ответил я. — Мы всё уладим так быстро, как сможем. — Папа украл деньги? — Конечно, нет! — сказал я и увидел на их лицах облегчение. — Американцы говорят, что кто-то в банке помогал другим американцам не платить налоги, а папа отвечает за всё, что происходит в банке, поэтому он должен объяснить властям, что случилось. — Не платить налоги — плохо, — заявил Клаус. — Так говорит папа. — Мы платим всё, что необходимо, — твердо сказал я. — Мы ничего не должны налоговой службе. И это правда. В этом смысле мы чисты как младенцы, но я думаю, что, возможно, некоторые доходы декларируются в Люксембурге, Андорре и в Лихтенштейне. Все свободные средства находятся в безопасных убежищах и, видимо, неспроста. — Маттиас говорит, что папа сбежал с деньгами его папы. — Их деньги лежат в банке, именно там, куда они их положили, — заявил я. — Сейчас ими распоряжается судья. Родители Маттиаса должны пойти к нему, объяснить, где они взяли эти деньги, и он сразу же отдаст им их. — Когда папа вернется домой? Я не знал, что сказать, потому что не знаю. Теоретически у них есть 72 часа, чтобы сделать свое заключение и отпустить Конрада, под залог или без. — Скоро. Юристы делают всё возможное, чтобы утрясти проблемы. На этой неделе вы не будете ходить в школу, — сказал я, и они обрадовались. — В школе плохо, — сказал Курт. Не знаю, где он прятался, но он слышал весь разговор. — Ты уже должен спать, — сказал я ему. — Я не могу, — ответил он. Я увел своего младшего из спальни братьев под его громкие протестующие крики: — Твои сказки плохие! Папины лучше! Чувствую себя паршиво. Курт счастливей с Конрадом, чем со мной. В нашей семье я — официальный огр. И не такой добрый, как Шрек. Я отконвоировал Курта в его комнату и вернулся к Клаусу и Карлу, которые уже меньше нервничали. Завтра они будут заниматься вместе с младшим братом, и надеюсь, они его выдержат. Пусть эти чертовы родители встают в очередь, чтобы получить назад свои деньги. Что касается меня, я ничего об этом не знаю. Я пустоголовый капризный гей, так пусть идут к судье и с ним разбираются. Я всё больше и больше испытываю искушение заявить о банкротстве банка, и плевать на его двухсотлетнюю историю. Но на данный момент мне нужно где-то взять четыре миллиона, чтобы заплатить персоналу. Не говоря уже о счетах команды из пятидесяти юристов. * * * Пространство в десять квадратных метров оказалось более тесным, чем когда-либо мог себе представить Конрад фон Линторфф: это было одно из тех мест, о которых вы читали, но пока вы не попали туда сами, вам все равно не понять, что это на самом деле такое. Десятиметровая камера слишком мала для любого человеческого существа. Камера провоцировала клаустрофобию, и ее специально придумали, чтобы унизить заключенного — таково было первое впечатление Конрада. Всё, что он видел до сих пор, было задумано, чтобы сломать обычного человека. «Отец и не такое видал. Ему пришлось отступать из Сталинграда, а потом из Берлина. И он выжил». Белый цвет стен действовал на нервы, на них даже не было никаких надписей. Хотя бы какое-то свидетельство человеческого присутствия, неприличное граффити или что-то в этом духе. Нет, эта камера была стерильной. Прошу, Господи, пусть они не трогают моего котенка. Он этого не переживет. Он снова наткнулся взглядом на открытый белый умывальник с уборной, приделанный к стене, и подумал, что за архитектор мог придумать такой неэстетичный дизайн. «Не ной — у отца и такого не было, — отчитал он себя. — Порой он не был уверен, не пристрелят ли его, пока он расстегивает ширинку, чтобы отлить». «Они просто прессуют меня, потому что у американцев что-то есть против них. Всё это нелепо. Мы уже сотрудничаем несколько месяцев, и таким образом они достигли большего, чем то, что они получат сейчас». Недостаток информации был для него медленной пыткой. В полицейском участке его допросил прокурор, который в итоге решил зарегистрировать и арестовать его, крайне разочарованный тем, что Конрад держал рот закрытым, как упрямый моллюск — свою ракушку. Несмотря на то что полицейские были очень профессиональны и уважительно отнеслись к Конраду, вся ситуация, когда его фотографировали и снимали отпечатки, пачкая пальцы чернилами, была оскорбительной, если не унижающей. Конрада душил убийственный гнев, и по меняющемуся выражению лица генерального прокурора было ясно, что тот начал понимать, насколько велика была яма, которую он сам себе вырыл. Молодой прокурор, отвечающий за расследование, только повторял вопросы, которые ему написали американцы, и совершенно не догадывался о гейзере под ногами. Конрад позволил ему говорить, угрожать, пытаться договориться, а сам в это время молча размышлял, кто мог всё это с ним сделать. Он лишь помог полицейским внести свои данные при регистрации. Его отвезли в полицейской машине в здание на Ротвандштрассе, в одну из двадцати пяти одиночных камер, где обычно размещали женщин и несовершеннолетних. Конрад услышал несколько отдаленных женских криков, и его ярость зашкалила, когда он понял, что его заперли с женщинами. Для него это был самый унизительный опыт в жизни. Он едва заметил, что ему выдали тюремную одежду и предложили завтрак после долгой ночи бесконечных вопросов, на которые он не потрудился ответить. Второй охранник, толстяк, принес обед и поставил поднос в окошечко двери, но Конрад не прикоснулся к еде, оставив её остывать. Охранник вернулся через час и забрал посуду, спросив Конрада, не хочет ли он какую-нибудь книгу из библиотеки. Конрад отказался, но охранник оставил ему Библию. Внутри, на первой странице был нарисован бойничный крест, но Конрад вернул книгу без комментариев. Он не собирался поддаваться на такой старый трюк. В этом месте он никому не мог доверять. 30 мая 2014 года В пятницу у Гунтрама закончилось терпение. Мало того, что никому не разрешалось посещать Конрада, так еще судья с прокурором, похоже, не торопились принимать решение. Гандини — единственный человек, которому позволили увидеть Конрада на пять минут, — сказал, что «учитывая ситуацию, у герцога бодрое настроение». Гунтрам никогда не видел, чтобы юрист так неубедительно врал. В довершение всего на него свалилась масса работы. Он никогда не притязал занять место Конрада, и оно явно превышало его возможности. Хотя банк был закрыт, а финансовые операции хедж-фондов приостановлены, Гунтраму пришлось заниматься делами страховой компании и мириада небольших промышленных предприятий, о которых он даже никогда не слышал. С каких пор у Конрада появились интересы в Рурском регионе? И почему он — член совета директоров в стольких крупных компаниях? По крайней мере, теперь Гунтрам понял, почему Конрад так любил «Даймлер» и «Ауди». На самом деле многочисленными покупками машин он поддерживал свои же собственные инвестиции. — Милый, банк для герцога — что-то вроде игрушки, — сказала Моника Гунтраму во вторник утром, когда он чуть не свалился в обморок при виде огромной горы подготовленных для него папок. — Его отец сидел в банке, поэтому сам он любит проводить там время, но банк представляет собой менее трети его активов. За прошедшие годы герцог предпочел отказаться от более прибыльных вложений, как, например, инвестиции в хедж-фонды, и сосредоточился на промышленности, сельском хозяйстве, золоте, нефтяных месторождениях в Америке и банке, конечно. — А как же все то, что я видел в отделе высокочастотной торговли? Разве это не принадлежит ему? Нет? — Гунтрам уже ни в чем не был уверен. Столько цифр и названий, что он даже не знал, как ко всему этому подступиться. — Да, принадлежит, но он всегда предпочитает пускать прибыль на что-то более «основательное», как он любит говорить. Гунтрам перелистывал страницы, пытаясь запомнить названия компаний, и задавался вопросом, как же он со всем этим справится. Он слышал, как под окнами библиотеки дети играют с новой собакой. — Что самое срочное, Моника? — спросил он. — Я действительно не знаю, с чего начать. — Я бы не стала уделять много внимания подготовке к заседаниям правлений, дорогой. Это крупные компании, они сами хорошо управляют своим бизнесом. В четверг во Франкфурте будет голосование, но ты можешь назначить представителя, как это делает герцог. — Рад это слышать, — пробормотал Гунтрам и быстро отложил папку страниц на пятьдесят. — Есть какие-нибудь неотложные проблемы, пока я не начал всё это читать? — Ну, некоторое беспокойство причиняют профсоюзные активисты из супермаркетов сети «Зонненблумен», — призналась Моника. — После всего, что случилось, они волнуются по поводу их финансирования. Эти «зеленые» бывают очень крикливыми, дорогой. — Прошло всего-то два дня, — сердито сказал Гунтрам. — Герцог уже много раз пожалел об этом приобретении. Экологические супермаркеты — не такой уж стабильный бизнес, а их поставщики — очень своеобразные люди, Гунтрам. За прошлый год оттуда уволилось шесть финансовых директоров, — призналась Моника. — Я не знаю, кого еще отправить на это место, и герцог сказал, что он никого не ненавидит настолько, чтобы перевести туда. — Так в чем там проблема? — уныло спросил Гунтрам. — Ну, они начитались газет и… Гунтрам выжидательно посмотрел на нее, и Моника еще больше смутилась. — Вы можете говорить со мной прямо, Моника. — Персонал больше не хочет работать на нас. Они говорят, что... что герцог ведет дела с торговцами оружием и убивает детей. Они хотят выкупить обратно свои акции, в противном случае угрожают бастовать, а поставщики больше не будут нам ничего продавать. Эти люди работают не только ради денег, дорогой. — Выкупить обратно? — Раньше это был крупный кооператив, потом у них начались проблемы, и герцог купил их. Около пяти лет назад. Некоторые люди там до сих пор недовольны тем, что ими управляет такая крупная организация, как наша; они предпочитают забыть, что всё это время герцог поддерживал у них достойные условия труда. Эта сеть — финансовая черная дыра. — Зачем тогда они нам нужны? — недоуменно спросил Гунтрам, понимая, что с этими неуступчивыми людьми Конрад только теряет деньги и терпение. Насколько он знал, его муж ненавидит партию зеленых и экологов. — Потому что ему по душе идея о здоровой окружающей среде и недорогих экологических продуктах. Он ненавидит продукты с ГМО и делает всё возможное, чтобы избавить от них простых людей. Этим супермаркетам требуется к концу месяца около пяти миллионов евро. — Они убыточные и притом не хотят работать?! — И довольно громко выступают в прессе, дорогой. — Я должен остановить это, прежде чем у журналистов появится еще больше поводов для разговоров, — вздохнул Гунтрам, чувствуя, как внутри поднимается доселе неизвестная ему ярость: бойкотировать Конрада, после того как он поддерживал условия труда? Уничтожать компанию, чтобы выкупить ее дешевле? — Найдите мне их главного. — Хорошо, — ответила Моника, немного удивившись его сухому тону, и тому, что он перестал ее замечать, погрузившись в чтение бумаг. К полудню этого дня Гунтрам встретился с бóльшим количеством людей, чем за весь предыдущий год. Финансовые директора, генеральные директора, бухгалтеры, юристы почему-то считали, что он знает об их проблемах всё и немедленно решит их. Головная боль беспощадно терзала виски, и он чувствовал себя измотанным. Ему всегда требовалось время, чтобы принять любое решение, но сейчас ему приходилось делать это меньше чем за двадцать минут. Он обнаружил, что нетерпеливо слушает посетителей, а затем сухо отвечает «да», «нет» или «это следует немедленно прекратить». К концу дня его настроение окончательно испортилось. Последней каплей стала попытка двух «друзей», ассоциатов, надуть его, уговорив вложить деньги в какой-то свой заведомо провальный проект. «Видимо, я произвожу впечатление идиота», — разозлился Гунтрам. Самая глубокая рана его самолюбию была нанесена выражением искреннего удивления, написанного на лицах его собеседников, когда он распознал их обман. Гунтрам понял, что оказался в окружении акул, рыщущих в поисках малейшего следа крови. Среда прошла не лучше, а четверг — еще хуже. Он провел весь день за работой, гадая, как сумеет привести этот гигантский корабль в безопасный порт. Возможность полного ареста активов безжалостно крутилась у него в голове, он боялся, что компаниям назначат внешнего управляющего, или что он не сможет платить зарплату, или будет вынужден что-нибудь закрыть и уволить персонал. «А я, дурак, еще переживал из-за портрета. Сейчас от моих решений зависит благополучие простых людей». В пятницу Гунтрам взорвался, когда отец сказал ему, что судья решил продлить срок расследования на месяц и отказался установить залог для Конрада и других арестованных. — Вот как? — холодно спросил Гунтрам и увидел, как Гандини нервно заерзал на стуле. — Это абсолютно законно, Гунтрам, — мягко сказал Мишель; команда юристов выбрала его, чтобы он сообщил эту новость Гунтраму. — Это очень сложное расследование. Чиновники работают 24 часа в сутки, проверяя, допустима ли экстрадиция, и у них не хватает времени изучить весь этот… Эверест документов. — И меня это должно волновать? — В каком-то смысле это даже хорошо: чем дольше они изучают документы, тем у нас больше шансов доказать свою невиновность. Это только подтверждает, что швейцарские власти не верят заявлениям американцев и не собираются делать всё, что те им скажут, — подал голос Гандини. — А в это время герцог сидит в тюрьме, а наши компании на грани банкротства, — сказал Гунтрам. — Что случится, если мы заявим об отводе судьи? — Даже если бы у нас были основания для отвода, — заметил Мишель, — был бы назначен новый судья, и он бы начал всё заново (3). Плохая идея. — Можем ли мы обратиться в следующую судебную инстанцию? — Нет, всё было сделано по всем правилам, — ответил Мишель. — Судья Хайнеманн знает свою работу. — Благодарю вас, джентльмены, — отпустил их Гунтрам, и Мишель поднял бровь, отчего Гунтрам почувствовал себя немного неловко. — Мистер Лакруа, мой младший сын хочет показать вам своего нового питомца, — быстро сказал он, чтобы смягчить рану, нанесенную гордости отца. — Не хотите ли остаться на обед, и вы, доктор Гандини, разумеется, тоже? — Спасибо, нет. Я должен вернуться в офис, чтобы начать готовить документы, которые мы представим в понедельник, — Гандини торопливо сгреб свои бумаги и покинул библиотеку, Мишель мрачно поднялся со стула и окинул взглядом шкаф со стеклянными дверцами, за которыми теснились тома документов. Гунтрам взял со стола следующую папку и открыл ее. — Боюсь, я не смогу присоединится к тебе, Мишель. У меня еще тут много дел. Дитер проводит тебя наверх. Мишель ничего не ответил, рассматривая поглощенного чтением сына. Время от времени Гунтрам делал перьевой ручкой пометки в блокноте. — У тебя сейчас такой же вид, какой бывал у твоего деда, когда он собирался сделать что-нибудь… жёсткое, — сказал Мишель. — Не вздумай. Методы Ордена в этом случае не работают. Хайнеманн открыт для предложений. — Я не управляю Орденом. Кстати, это их проблема, если их лидер в тюрьме, ты так не думаешь? — Ты до сих пор обижен на Павичевича? — Немного, — признался Гунтрам. — Меня волнует только Конрад, и мне всё равно, что будет с остальным Орденом. Они все разбежались, как тараканы. Можешь поверить, что Халверштен даже не перезвонил мне? Или что Фордеманн имел наглость угрожать мне судом, если я не верну его деньги до конца месяца? Никто, даже наши близкие друзья, не позвонил мне и не спросил: «Привет, чем-нибудь помочь?», как сделали бы нормальные люди. — С того момента, как их деньги застряли в банке, они вам больше не друзья. Иногда я начинаю сомневаться, как там было сказано: «Бизнес это война» или «Война это бизнес», Гунтрам. Вполне закономерно, что ты сейчас под ударом. Волки чуют кровь, дитя мое. — Волки? Я бы скорее сказал — гиены. Что, если у нас всё конфискуют? — Такое может случиться, но ваши средства в большинстве своем находятся за пределами страны. Ты должен начать думать, какими пешками пожертвуешь. Банк мертв, и ничто его не воскресит. — Знаю. Хедж-фонды мертвее, чем у «Темплтона», — проворчал Гунтрам. — Я даже не пытаюсь их сохранить. Я уже сказал бухгалтерам начать подсчет размеров компенсаций, а юристам — пересмотреть контракты и регламенты. — Старый добрый параграф 501 стал бы здесь наилучшим вариантом (4). Кто знает? Возможно, если у вас застряли средства многих американцев, вы даже получите свое собственное решение по типу «Фанни Мэй» (5) (6). — Наши хедж-фонды не относятся к тем, которые «слишком большие, чтобы обанкротиться» (7). Никто не будет спасать миллионеров. — Вас — нет, но ваших друзей — да. Пусть падают. — Я распорядился начать упорядоченно закрывать всё, что у нас есть. Мне даже пришлось звонить трейдерам-пенсионерам, чтобы они помогли молодым. Эти люди лучше тысячи компьютеров. Возможно, мы сможем вернуть 30 % инвестированного капитала. — Почему? — Потому что мы не можем тронуть ни цента из тех денег, что у нас есть в Нью-Йорке. Всё заблокировано. Кроме того, есть еще инвестиции с плохой ликвидностью, такие как дома и арендаторы. Мне придется поискать где-нибудь еще, чтобы вернуть часть их свободных средств. — Почему ты беспокоишься о возврате денег? Это больше не твоя проблема. Официально ты даже не руководишь этими монстрами, и если ты сейчас примешь эти решения, у тебя могут возникнуть проблемы с законом. Оба фонда находятся на Манхэттене, так что оставь всё это на усмотрение людей, которые заварили кашу. — Это огромная сумма денег, Мишель. — Средства, о которых мы говорим, были инвестированы, и все мы достаточно взрослые, чтобы понимать, что такое отрицательная доходность. В любом случае, как твой юрист, могу сказать, что тебе и не полагается что-то делать с этими деньгами. Если инвесторы несут убытки, пусть подают иск против фискальных органов Манхэттена и судьи, который подписал приказ об экстрадиции. Спрашивать нужно с Бена Бернанке (8) и SEC, а не с тебя, Гунтрам. Если тебе интересно мое мнение, я полагаю, что американцы тайно вернут деньги вашим инвесторам, не дожидаясь, когда рухнут «Griffin Investments» и «Capital Traders». Они застрахованы в «Гюстров-Страхование»? — Нет. Конрад использовал несколько других компаний, гораздо более крупных, чем «Гюстров-Страхование». — Тогда возвращать 500 миллиардов должны эти компании, а не ты. Ты что-нибудь подписывал? — Нет. Только устные распоряжения по защищенным линиям. Никаких электронных писем. — Хорошо. Ты не такой наивный, как я считал. — Я живу с Конрадом с 2002 года… Ладно, тогда я сосредоточусь только на наших частных компаниях. — Вот именно, это как раз и включено в доверенность, которую тебе выписал Линторфф. Если кто-то недоволен, ссылайся на форс-мажор, mon petit. Ты не можешь вернуть деньги, пока вся эта правовая ситуация не будет решена, и помни, что в этом случае кредиторами являются ваши инвесторы, именно они должны вставать в очередь на возврат средств от правительства. — Спасибо, Мишель. — Не забывай о себе, Гунтрам. Ты перенапрягаешься, и я беспокоюсь за твое здоровье. Ты должен больше отдыхать. — И в горе и в радости — это оно и есть, Мишель, — устало сказал Гунтрам. — Я делаю всё возможное, чтобы удержать эту махину на плаву; мне надо думать о людях, которые на нас работают. Если мы разоримся, куда они пойдут? — Вы не разоритесь. На ваших оффшорных счетах денег достаточно, чтобы жить как миллиардеры до конца жизни ваших внуков. — Дело не только в деньгах, — устало вздохнул Гунтрам. — Я лишь хочу, чтобы этот проклятый судья установил залог и выдвинул реальное обвинение, чтобы мы могли защищаться. Сейчас мы словно застряли в чистилище. Ты понимаешь, что для меня означает ждать до понедельника? — Гандини делает всё, что может. — А ты? Ты можешь еще что-нибудь сделать? — Гунтрам, это не моя сфера деятельности. — Ты знаешь о неуплате налогов больше, чем кто-либо другой в нашей команде. — Вот именно. Я привык делать все аккуратно с самого начала. Здесь же всё сделано небрежно и, честно говоря, было глупо снимать корпоративное видео для богатых американцев, в котором объясняется, как им с вашей помощью избежать налогов. — У них есть такое видео? — изумленно спросил Гунтрам. Конрад не мог быть настолько... глупым, чтобы допустить такое в собственном банке. Хотя, конечно, в последние месяцы, а может, и годы, он все меньше интересовался делами. — О да — высокой четкости, — с сарказмом ответил Мишель. — За одну эту глупость все они заслуживают десяти лет тюрьмы. Ах, и не забывай про имеющиеся у ФБР фотографии трех известных боссов мафии, заснятых в момент, когда они входят в ваш банк. И про того русского, доброго самаритянина, который хранил здесь деньги для дяди Вовы, нарушая международное эмбарго, введенное из-за войны в Крыму. Наверняка Линторфф забыл попросить ксерокопию его паспорта, когда тот заполнял бланки. Все было сделано так... неряшливо, что я сомневаюсь, что кому-нибудь позволят выйти под залог. Этот судья просто так вас не отпустит. — Ты уверен? — Гунтрам, ты уже начинаешь говорить, как мои клиенты, когда я сообщаю им, что они должны что-нибудь вернуть своему правительству. В ответ я слышу от них одно нытье. Примечания переводчика (1) Золотой фиксинг — метод ежедневного установления цены на золото, который применялся на Лондонском межбанковском рынке золота с 12 сентября 1919 года. К примеру, Банк России устанавливает цену на золото, ориентируясь на лондонский фиксинг и на курс рубля. (2) Охрана банковской тайны в Швейцарии регулируется не только нормами гражданского права, в частности Banking Act of 1934, но и нормами уголовного права — Уголовным Кодексом Швейцарии 1937 г. (Schweizerisches Strafgesetzbuch, 1937). За разглашение банковской тайны в Швейцарии в нем были предусмотрены уголовные санкции. http://www.delo-press.ru/articles.php?n=6635 (3) Когда в судебном процессе заменяют судью, новый судья начинает рассматривать дело с самого начала, чтобы составить собственное представление о деле. (4) Возможно, имеется в виду раздел 501 Налогового кодекса США, который описывает типы некоммерческих организаций, которые освобождены от уплаты федерального налога на доходы. (5) «Фанни Мэй» (Fannie Mae) – сленговое название крупнейшего ипотечного агентства США. Fannie Mae создана указом Рузвельта в 1938 году для развития жилищного кредитования. Всегда являлась спонсируемой государством организацией (GSE). Во время финансового кризиса 2008 года пострадала от обвала рынка ипотечных ценных бумаг, но ее спасло государство: было назначено внешнее управление, влит государственный капитал. «Фанни Мэй» существует до сих пор, платит миллиардные дивиденды в бюджет США. (6) Хедж-фонды создаются, чтобы профессионально инвестировать активы своих клиентов. Хедж-фонды Конрада зарегистрированы по законам США, и Мишель, похоже, предполагает, что если там задействованы активы американских организаций, то американское государство, возможно, захочет им помочь и не даст хедж-фондам обанкротиться. (7) Принцип «слишком большой, чтобы обанкротиться» утверждает, что некоторые корпорации, особенно финансовые институты, настолько велики и настолько взаимосвязаны, что их разорение будет иметь катастрофические последствия для всей экономической системы страны, и поэтому правительство должно их поддерживать, когда они оказываются под угрозой банкротства. Это было сделано правительством США, чтобы смягчить последствия ипотечного кризиса 2008 года. Критики этого принципа говорят, что «если корпорация слишком большая, чтобы обанкротиться, то это значит, что она слишком большая» (Википедия). (8) Бен Бернанке — американский экономист, глава Федеральной резервной системы (ФРС) США в 2006-2014 гг. (ФРС в США исполняет функции центрального банка государства). Бернанке проводил в жизнь принцип государственной поддержки больших финансовых компаний, оказавшихся на грани банкротства во время ипотечного кризиса.