Заместитель 2-3

*** Ошалевший после марафонского рабочего дня, Гунтрам едва не заснул, пока читал на ночь своим сыновьям. Очнувшись под сдавленные смешки детей, он в смущении быстро закончил сказку и ушел к себе. Пустая столовая снова остро напомнила ему об отсутствии Конрада. Рыба казалась безвкусной, но он не хотел этого признавать. «Что он будет там есть?» — думал Гунтрам, стараясь сохранить бесстрастное лицо в присутствии стоявшего у дверей молоденького лакея. — Dachs, нам нужно с тобой поговорить, — в комнату влетел Ратко. — Это очень срочно. В груди что-то тревожно ёкнуло; Гунтрам отложил салфетку и пошел за Ратко. Но вместо того чтобы направиться в библиотеку, как ожидал Гунтрам, Ратко решительно устремился в другое крыло замка, отведенное персоналу. Гунтрам немного удивился, но вопросов задавать не стал — за годы общения с сербами он научился тому, что нужно меньше говорить и больше смотреть. Через стеклянную дверь в прачечной они вышли в сад и направились к пруду. Журчащая вода делает бесполезными микрофоны, вспомнил Гунтрам и взмолился, чтобы проблема оказалась ему по силам. Он и так уже был на пределе своих возможностей. — Жди здесь, Dachs, — мягко приказал ему Ратко. Гунтрама это ничуть не задело — так у них было принято. Он послушно сел на скамейку, а Ратко быстро растворился в темноте. У пруда громко квакали лягушки, и Гунтрам вспомнил, что Конрад любил приходить сюда подумать. «Мне тоже не помешает перерыв», — решил он, разглядывая темную гладь воды, поблескивающую в электрическом свете фонарей. Вскоре Ратко вернулся; с ним был Милан, за ними шли еще две темные фигуры. — Господин ди Маттеи и господин Горгасали, — поприветствовал Гунтрам советников-комтуров еще до того, как стало видно их лица. — Неожиданное удовольствие видеть вас обоих здесь. «Эти двое не сбежали. Это кое о чем говорит». Он подвинулся, чтобы гости могли сесть рядом с ним. Комтуры устроились на скамье и посмотрели на сербов, ожидая, что те начнут говорить. Милан прочистил горло и стал нервно переминаться с ноги на ногу, не зная, с чего начать. — У нас большие проблемы, Гунтрам, — тихо подал голос Энрико. — Это ещё преуменьшение, — кивнул Гунтрам. — Мы тонем стремительней "Титаника". Многие знакомые повернулись ко мне спиной, и на юридическом фронте всё очень сложно. Честно говоря, я удивился, увидев вас здесь. — Мы единственные советники, которые остались, — сказал Горгасали. — Комтуров очень беспокоит наш будущий курс действий. — Я бы сказал, что курс такой: уехать в страну, у которой нет соглашения с США об экстрадиции, — безжизненно сказал Гунтрам. — Существование Ордена потеряло смысл, раз нас больше никто не уважает. Люди, которые были рады попасть на этот корабль, внезапно забыли о нас. Орден не сможет помочь вам, господа, если на ваши головы посыплются неприятности. — Мы не трусы, — Горгасали глубоко оскорбили слова Гунтрама, но он сдержал гнев. — Лучше получить пулю в голову, чем прятаться под пальмой с коктейлем в руке в каком-нибудь тихоокеанском раю. Мы — люди чести. — Да, — кивнул Энрико, соглашаясь с Горгасали. — Нам нужен лидер, — сказал Ратко, и Гунтрам уставился на него. — Боюсь, я ничем не могу помочь. Даже не знаю, кого можно порекомендовать, — сказал он. — Себя, — заявил Милан. — Меня? Вы с ума сошли? — фыркнул Гунтрам. — Я даже не член Совета, и даже не уверен, заплатил ли я свой взнос в Орден. Половина комтуров обвиняет меня в отставке герцога. Назначьте кого-нибудь другого. — А нет никого другого. Если один из комтуров возвысится, между нами начнется война. Ассоциатам комтуры не доверяют, да и с чего бы? Они предатели, как вы сами только что сказали. Таким образом, остается только sang réal. (фр. дословно «королевская кровь» или «царская кровь), — угрюмо сказал Энрико. — Гунтрам, вы должны принять это бремя. Для нас настали отчаянные времена. — Я не знаю, что делать. Я едва справляюсь с компаниями герцога. — Вы продемонстрировали нам, что способны остановить войну меньше чем за две минуты, — сказал Горгасали. — История с золотом. Это могло уничтожить нас всех, но вы сберегли наши ресурсы и даже преумножили их. Комтуры благодарны вам за это. «Дерьмо! Я, оказывается, спасал их шкуры, а не Конрада!» — Мне просто повезло, как везет новичку, — сказал Гунтрам. — Я всего лишь впечатлительный художник, который иногда способен что-то написать. — Нет, не всего лишь, — резко возразил Ратко. — Это кровь, что течет в ваших венах, — сказал Энрико, и Горгасали кивнул. «Грузин тоже верит во всё это дерьмо? Фак!» Гунтрам сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить отчаянно бьющееся сердце. — У меня нет опыта моего деда, управлявшего Францией. У меня нет мудрости моего отца. Я просто пытаюсь остаться на плаву и вытащить мужа из тюрьмы. — Гунтрам, ситуация на юге Франции становится опасной для всех нас, — прервал его Милан. — Прежде чем ты посоветуешь обратиться к комтуру Франции, позволь сообщить, что именно Лаон инициировал эту встречу. — Что такое случилось, что не может подождать возвращения Горана? — Я лучше знаком с ситуацией, — сказал Горгасали. — Два года назад к нам вторглось несколько разных банд с севера Африки, которые хотят торговать гашишем и оружием в наших городах. В отличие от русских, которые всегда готовы вести переговоры, эти люди просто нападают на наши позиции и берут всё себе. Они ничего не уважают. — Вы хотите начать с ними войну? Прямо сейчас? — проворчал Гунтрам. — Ваше чувство своевременности оставляет желать лучшего. — Этот гашиш оплачивает безумие в Сирии, — сказал Милан. — Они используют наши деньги, чтобы убивать там наших, — заявил Энрико. — Мне надоели эти парни, наводнившие нашу землю своим дерьмом и террористами. Вторжение нужно остановить. — Но как? — спросил Гунтрам. — Я ничего не могу делать. Скажите Обаме — это он заварил кашу. — Последнюю неделю они упорно атакуют наших братьев во Франции, — сказал Горгасали. — Лаона чуть не убили вчера в Марселе. Если они победят… вся Франция будет принадлежать им, и эта опухоль станет раком, пожирающим нас изнутри. Мы не можем пустить ИГИЛ (запрещенная в РФ организация) на свою землю. — Мы вообще уверены, что это ИГИЛ? Это не первые исламские фундаменталисты на нашей земле. — Бараши говорит, что да, а он должен знать, — сказал Энрико, и Гунтрам озадаченно нахмурился. — Это комтур Венеции и он мусульманин, наполовину сириец, наполовину босниец. — Один из немногих, кого можно терпеть, — голос Милана сочился глубоким отвращением. — Не очень плохие люди. Шииты. В прошлом помогали некоторым христианам. Гунтрам вспомнил это имя — так звали старика, которого он видел в Венеции много лет назад, — и подавил дрожь. Бараши был готов преподнести его Константину на блюдечке с голубой каемочкой. — Он всё еще жив? — спросил он. — Ему за восемьдесят, но он все еще активен на своей территории, — ответил Энрико. — Он рулит всем севером Италии и Далмацией. «Назад, к территориальному делению времен Римской империи. Наверняка идея Конрада». — Со всем уважением, джентльмены, но я не понимаю, чем могу вам помочь. Я ничего не знаю ни о вашем бизнесе, ни о вашей стратегии. — Нам нужен лидер, кандидатуру которого никто не оспорит. Если мы выберем одного из комтуров, начнется война, Гунтрам. Нам нужна sang réal, — повторил Энрико. — Все присутствующие с этим согласны. — Четырех человек недостаточно. — Все комтуры здесь, — пожал плечами Ратко. — В зале собраний Ордена. — Вы что… — Гунтраму потребовалось набрать воздуха, прежде чем сказать сербам, что он на самом деле думает о том, что вся мафия собралась под крышей дома, где спят его дети. — Комтуры здесь? Здесь, где спят мои дети? Сюда нагрянет ЦРУ, ФБР, Интерпол и кто знает кто еще! — взорвался Гунтрам. — Они не знают, что мы здесь. — Разумеется, нет! — саркастически бросил Гунтрам. — Как и в случае с банком. Именно так вы лишились своего Гроссмейстера. — Они застали нас врасплох, — проворчал Ратко. — Они застали вас со спущенными штанами, Ратко, — обругал его Гунтрам. — Как, скажите мне, я должен решить проблему, которую не может решить даже НАТО? — Нам нужен лидер, который нас объединит. Остальное мы сделаем сами, — многозначительно сказал Милан. — Мы знаем, как обращаться с этими подонками. — Неужели? Должен ли я напомнить вам, что вы потеряли Крайну? — с вызовом сказал Гунтрам сербам. — Я не собираюсь служить фасадом, пока вы устраиваете кровавую баню в южной Франции. — Мы не просим тебя это делать, — Ратко покачал головой, прижимая ладонь к желудку. — Всё, что мы просим, — взять на себя роль нашего Гроссмейстера. Наши братья ждут вас, сэр, — сказал Энрико. — Ваш Гроссмейстер — Павичевич. Он скоро вернется. — Не в ближайшие два-три месяца, — возразил Горгасали. — Нельзя позволять этим ублюдкам свободно резвиться так долго. Они воспользовались нашей временной слабостью. Если мы не остановим их прямо сейчас, через два месяца нечего будет спасать. — Я даже не могу сказать, является ли этот человек шиитом или суннитом, — раздраженно проговорил Гунтрам. — Я лишь немного знаю о суфизме. — Ты не религиозную школу собираешься открывать, Гунтрам, — вмешался Милан. — Если они будут свободно везде шастать, мы потеряем контроль над наркоторговлей, и будет то же самое, что в Колумбии и Мексике, но с взрывающими всё джихадистами. — Не все мусульмане такие, — проворчал Гунтрам. — Посмотрите, например, на того же Бараши. — Бараши первый сказал, что мы должны зачистить джихадистов. Они приходят сюда, начинают продавать свое некачественное дерьмо, и — бум! — двое идиотов находят дорогу в небеса благодаря поясу с динамитом. Ты знаешь, как это работает. — Это слухи, — возразил Гунтрам. — Нет, не слухи, — Милан покачал головой, не в состоянии понять воинственную наивность своего друга в отношении мусульман. — Спроси уборщицу твоего юриста о том, что случилось с кем-то, кого она знала. — Файрузу? Что с ней не так? — Кузен двоюродного брата взорвал себя во время джихада в Мосуле. Не большая потеря, но это доказывает, что они здесь и готовы атаковать. Мы знаем их четырнадцать веков, Гунтрам. Подумай о тех еврейских детях во Франции, которых застрелили у школы только потому, что они были евреями. Или о тех журналистах-карикатуристах в Париже*. В поисках ответа Гунтрам вглядывался в темную воду. Он шумно вздохнул; упоминание об убитых детях глубоко взволновало его — ведь это самая страшная вещь для любого родителя. — Если мы примем ответные меры — и заметьте, я говорю «если», — готовы ли мы нести потери? Лучший ли сейчас момент, чтобы начать войну здесь, на нашей территории? — обратился он ко всем. — Война уже началась, сир, — послышался голос от дороги, и Гунтрам увидели, как его люди потянулись за оружием. — Это я, Шарль Лаон, сэр. Гунтрам увидел, что к ним подходит очень старый человек, и по привычке встал. — Сир, всё, что сказали вам эти люди, правда, — Лаон сел на скамейку, на место, которое освободил Горгасали, и устало вздохнул, словно у него болела каждая косточка в теле. — Марсель всегда был проблемным городом, господин Лаон, — Гунтрам снова сел на свое место, мужчины встали вокруг. — Не до такой степени. Раньше гашишем торговали алжирцы и марокканцы, и это не представляло большой проблемы. В основном они занимались ввозом нелегальных иммигрантов и жили за пределами французского государства. Обычно я покупал большую часть своего товара у хороших друзей в Алжире, но они были убиты ИФС (Исламский фронт спасения). Марсель и Алжир были как братья-близнецы. Французы, алжирцы и тунисцы более-менее терпели друг друга. Но сейчас, когда "калаш" можно купить всего за четыреста евро, всё изменилось. Второе поколение мусульманских детей не адаптировалось к нашему образу жизни и стало создавать проблемы. — Я считаю, что в этом скорее виноват рост безработицы, — сказал Гунтрам. — Или пособий, — проворчал Лаон. — Кто захочет работать, если государство платит тебе за то, что ты ничего не делаешь, кроме как изображаешь из себя рэпера. Их родители отработали свое иждивение. Дети же ничего не делают, затем появляется спутниковое телевидение, и они настраиваются на канал самого безумного проповедника-ваххабита, которого только могут найти. Молодежь хочет интересной жизни, и эти сумасшедшие обещают им ее. Хочешь новый BMW? Продавай гашиш. Хочешь новый дом? Продавай гашиш. Хочешь Божьего прощения за то, что нарушил каждую из его заповедей? Обратись в ИГИЛ. Джихад — это ответ и выход из этого коррумпированного западного мира. — Если бы всё было так, как вы говорите, господин Лаон, Париж бы давно лежал в руинах, — возразил Гунтрам. — Скоро так и будет, — рыкнул старик. — Люди, которые приехали в Европу в шестидесятые годы, не имеют ничего общего с людьми, которые едут сейчас. Это нужно прекратить, потому что они нас атакуют. Банда Аль-Зархани осмелилась напасть на мой дом в Тулузе и стрелять в мою семью. — Они в порядке? — обеспокоенно спросил Гунтрам. — Я потерял семерых телохранителей, сэр, — медленно проговорил Лаон. — Мы едва сдержали их. Но они вернутся. Они придут за вами и вашими детьми, когда настанет удобный момент. — И не надейся на политиков. Они и пальцем не пошевелят, пока им не пригрозишь обнародовать какую-нибудь их грязишку, — вклинился в разговор Ратко. — Мусульмане считают, что мы сейчас слабы. Эти гнусные масоны снова привели их сюда, чтобы уничтожить нас. — И мы на самом деле слабы, — заметил Гунтрам. — Ваш дед однажды возглавил нас, — сказал Лаон. — Я был там и я видел, каким великим воином он был. «И от него остался только пепел. А вы все встали на сторону Конрада». — Я — не он, — сказал Гунтрам. — И номинальным главой я не буду. — Мои люди будут служить вам, сир, — торжественно сказал Энрико и коснулся рукой того места, где, как знал Гунтрам, были шрамы от татуировки. — Во веки вечные. — Много лет назад ваш род утвердился в Тулузе, — добавил Лаон. — Будет честью снова следовать за вами. — Даже если я соглашусь, место принадлежит Горану Павичевичу. Другие члены Ордена никогда не примут меня. — Это только временно, — примирительно сказал Ратко. — Экзекуторы за тебя. — Как и комтуры, — быстро добавил Горгасали. — Мы всё обсудили и пришли к мнению, что нет больше никого с такими личными качествами, как у вас, чтобы вернуть нас на путь, угодный Господу. «Что за бред? Бандиты у нас теперь новоявленные крестоносцы? Оказывается, Константин был прав, когда говорил, что вера в то, что ты выполняешь божью волю, — самый сильный наркотик. Чертовски точно подмечено». — Ты поможешь нам, Гунтрам? Ты нам действительно нужен, — настаивал Ратко, и Гунтрама начали одолевать сомнения. — Из-за вас у меня будут проблемы с Гораном. Ему это не понравится, — полусогласился он. — Я хочу поговорить с Бараши и послушать, что он скажет по этому поводу. — Отлично! Я приведу его сюда, — весело сказал Милан. Гунтрам недоверчиво посмотрел на него. — Вы действительно спрятали кого-то из членов Ордена где-то в доме? — едва сдерживаясь, спросил он. — Нескольких. Никто не видел нас. В подвале, но они переместились наверх, в залу собраний. — Сколько их там? — Все комтуры и несколько членов. Хольгерсен тоже здесь, — гордо сказал Милан. — Однажды удача вам изменит, Брегович и Михайлович, — упрекнул их Гунтрам, и оба выглядели раскаивающимися. — Приведите сюда Бараши. Мужчины поспешно ушли, и Гунтрам снова остался один. В его голове неотвязно крутилась мысль: «Что я делаю?!» Он ненавидит Орден, и вот, снова приходится жертвовать собой ради выживания организации, которой лучше бы не было вообще. «Как всегда, — сказал ему его внутренний голос, когда круговерть мыслей и чувств немного улеглась. — Я не хочу начинать войну с людьми, которых даже не знаю. Зачем? Я не имею ничего против мусульман, пока они не оскорбляют меня». «Для чего это всё? Чтобы несколько наркодилеров могли спокойно продавать свою дрянь?» «Пропади они все пропадом!» — Сир? — чей-то голос вернул Гунтрама на землю, и он увидел, что перед ним смущенно стоит старик, которого он много лет назад видел в венецианском кафе. — Комтур Бараши, — Гунтрам дал ему знак подойти, и этот простой жест напомнил ему о Конраде, который тогда сделал то же самое. — Много времени прошло, а я так и не поблагодарил вас за сотрудничество. — Нет необходимости, сир. Это была чудовищная ошибка, я никогда бы не стал делать что-то против воспитанника Гроссмейстера. Я действительно ничего не знал. «Если бы я был обычным Джо, то он бы кофе не успел заказать, как я бы уже кормил собой рыб в одном из каналов». — Что вас беспокоит? — спросил Гунтрам, решительно отгоняя воспоминания. — Возможно, я не тот человек, который вам нужен. — Юг Франции зачумлен экстремистами. Дело не только в том, что дела идут плохо, а в том, каким станет общество через несколько лет, даже месяцев. Люди из ИГИЛ ничего не уважают. Oни... — Не надо мне рассказывать об их подвигах. С меня хватит газет. У вас есть реальные доказательства, что новые дилеры не просто отморозки? — Сейчас, сэр, — Бараши пошарил в кармане пиджака, достал мини айпад и протянул его Гунтраму. — Здесь вся информация о них, которая у нас есть. Имеются отчеты как сирийской и российской разведок, так и нашей собственной. — Вы сознаете, что, будучи мусульманином, вы просите наших людей... устранить своих единоверцев. — Эти животные мне не единоверцы. Они не мусульмане. Они звери, которые пятнают имя нашего Пророка, да будет благословенно оно. Священный Коран совершенно ясно говорит: если вы несправедливо убиваете, вы отправляетесь прямо в ад. Что будет с нашими братьями, если эти твари устроят резню в Европе? Еще один Ирак? Нас сгонят в стадо, как скот, и отправят в концентрационные лагеря? Многие из ваших уже требуют этого, сэр. — Это правда, — медленно проговорил Гунтрам. — Но убийства христиан в Египте и Сирии были начаты экстремистами. Я пессимистично оцениваю ситуацию. Мы движемся к серьезному конфликту с исламом, как это было до падения Османской империи. Смысл суры 47 совершенно ясен. — Эту суру часто неправильно цитируют, сэр. Вы должны понимать, что эти строки были написаны в те годы, когда Мухаммед, мир ему и благословение, и его последователи вынуждены были бежать в Медину, а народ Мекки послал свою армию, чтобы убить их. Это нужно читать так, — старик достал мобильный телефон и быстро начал водить пальцем по экрану. — Вот здесь, — он показал Гунтраму текст, написанный по-арабски: — «А когда вы встретитесь с неверными на поле сражения, обезглавьте их ударом по шее, а когда, убив многих из них, вы ослабите их, укрепите оковы пленных. Потом, после окончания боя, либо помилуйте их, освободив без выкупа, либо освободите за выкуп, либо обменяйте их на пленных мусульман. Так поступайте с неверными, пока не кончится война. Это решение Аллаха относительно них. Если бы Аллах пожелал, Он покарал бы их, победив без боя, но Он предписал борьбу, чтобы неверными испытать верующих. А те, которые погибли в борьбе на пути Аллаха, — деяния их Аллах не сделает тщетными»**. Это на самом деле означает, что мы, мусульмане, должны нападать на несправедливых угнетателей, пока они не подчинятся. Пророк и его сподвижники имели в виду не самим начинать битву, а защищаться от агрессоров, что и было сделано в битве при Бадре. Бог никому не приказывает начинать войну. Аллах не любит тех, кто переходит границы. Слово «джихад» на самом деле означает борьбу и стремление к Божьему делу. Любая борьба изо дня в день, чтобы угодить Богу, хороша. Контроль над собой является джихадом точно так же, как и защита своей страны от захватчиков. Иногда слово «джихад» (усердие, усилие. — Прим. пер.) путают со словом Qital, которым называют акт Священной Войны за дело Божье. В полутьме Гунтрам пристально смотрел Бараши в глаза, ища, но не находя признаков обмана или сомнения. Старик глядел в ответ спокойно, и интуиция Гунтрама подсказывала ему, что Бараши с ним искренен. — Если я соглашусь на то, что просят меня сделать комтуры, — Гунтрам сглотнул, мысленно смиряясь со своей судьбой, — будете ли вы и ваши люди на нашей стороне? — Если мы не сделаем этого, последствия будут гораздо ужаснее. — Мы всего лишь отрубим гидре головы, господин Бараши. А что насчет тела? Как быть с молодежью? Как мы решим эту проблему? Должен ли я… избавиться от каждого ваххабитского имама в Европе? Запретить спутниковое телевидение? — Я не могу говорить с новым Гроссмейстером, как раньше мог разговаривать с Грифоном, — медленно сказал Бараши. — Павичевич не слушал меня год назад и теперь, когда они… отсутствуют, всё быстро набирает оборот и превращается в кошмар для невинных людей с обеих сторон. — Разобраться с этим — забота наших правительств. — Вы знакомы с бóльшим количеством политиков, чем я, делают они что-нибудь? «Ничего, только спасают свои шкуры», — Гунтрам сделал вид, что его занимает планшет, пока он размышлял. — Я прочитаю эти материалы, это я вам обещаю, но я твердо убежден, что Орден должен принять коллективное решение. Это не должно быть решением одного человека. — Экзекуторы уважают вас, сир. Только вы можете удержать их от кровавой резни, если они возьмут дело в свои руки. Михайлович и Брегович ни секунды не задумываясь перерезали бы мне горло. Ди Маттеи и Горгасали пока останавливают их, но надолго ли это? — Я понимаю ваши опасения, господин Бараши, — твердо ответил Гунтрам. Гунтрам не хотел во всё это влезать, но он не видел другого выхода. Мрачно смотрел он, как Бараши медленно идет прочь и вокруг него смыкается темнота. Становилось прохладнее; он мельком подумал, спят ли уже мальчишки. Страшная усталость навалилась на него; он никогда не хотел никакого поста в Ордене, и что же? Он увяз в юридической битве с США и Швейцарией, а теперь еще и в намечающейся партизанской войне на юге Франции. Ему была противна одна мысль о том, чтобы принять руководство организацией, которую он всей душой ненавидел и презирал. Его наивность давно осталась позади, он больше не ждал, что люди будут «делиться» своими проблемами и решать их цивилизованно; все эти люди были полевыми командирами мафии, и обе стороны, если верить рассказам Константина, имели обыкновение обезглавливать своих врагов. «Возможно, мне придется отдавать приказы о казнях, — сердце сжалось от незнакомого ужаса. — Я убил однажды, но это была самооборона. А теперь я буду убивать хладнокровно и обдуманно?» «Я не могу». «Они вообще не станут меня слушать. Я всего лишь бывший Консорт. Хуже того, еще и гей». «Они действительно думают, что я могу остановить войну? Я ничего не могу сделать с такой организацией, как ИГИЛ, если те ребята на самом деле оттуда». «Сколько людей в моем распоряжении? Двадцать сербов? Может, сорок? Это бред». «Но я не могу сидеть и ничего не делать». «Бараши прав. Если это безумие достигнет Европы, мы увидим, как людей будут вешать на фонарных столбах, и не джихадистов, а хороших, трудолюбивых людей, таких как Файруза и ее семья». «В любом случае мы движемся навстречу катастрофе». Деревянная спинка скамьи царапала ему спину, и он представил, как тысячи щеп-осколков отделяются, чтобы пробуравить его кожу. Ему вспомнились картины сирийской бойни, которые он видел по телевидению и в прессе. «Не делать ничего — хуже, чем что-то сделать и проиграть». «Это наша земля, и мы живем здесь так, как нам нравится. Никто не будет диктовать нам, что делать, никому не позволено топтать наши ценности. Нам потребовались столетия борьбы, чтобы научиться быть терпимыми и открытыми». «Боже, я ненавижу то, что собираюсь сделать». Примечания переводчика *Небольшой анахронизм. 7 января 2015 года в ходе вооружённого нападения на офис редакции французского сатирического еженедельника Charlie Hebdo в Париже были убиты 12 человек, включая двух полицейских. По сообщениям СМИ, нападение произошло спустя несколько часов после появления в «Твиттере» издания карикатуры на одного из лидеров группировки ИГИЛ Абу Бакра аль-Багдади (Википедия). ** Цитируется Коран, сура 47:4 – 47:6 отсюда http://www.imam.ru/quran/047.html