Заместитель 2-3

30 мая 2014 года, Цюрих — Выходите, выходите оттуда, я вас вижу! «Если Ратко и Милан настолько ребячливы, что прячутся за деревьями, с ними и нужно обращаться как с детьми». Вечерний холод не давал Гунтраму расслабиться и убедить себя, что его решение было принято во благо. — Извини, не смогли удержаться, — смутившись, как мальчишка, извинился Милан — По крайней мере, так удобнее, чем шпионить под дверью, — вздохнул Гунтрам, когда эти двое, как обычно, нависли над ним, окружив скамейку. — Ты сделаешь это? — прямо спросил Ратко. — Думаю, что вы все сумасшедшие, если хотя бы на секунду верите, что я смогу справиться с этой махиной. Горан разозлится на нас, и тот случай с «поиском женушки» покажется мелочью. — Поэтому мы тебя и попросили, — пожал плечами Милан. Они сели по обе стороны от Гунтрама, зажав его между собой. — Любой другой человек был бы немедленно убит. — И с чего вы решили, что, оказавшись на «троне», я тоже не буду убит? — иронически спросил Гунтрам. — Ассоциаты ненавидят меня. Комтуры презирают меня. И даже новая собака делает всё, что ей вздумается. — Тебя слушаются дети, — попытался приободрить Гунтрама Милан, почувствовав, что решение уже принято. — Только не младший, — заметил Ратко. — Но он себе на уме. Ничего личного, Гунтрам. — Ты прав, — усмехнулся Гунтрам, радуясь, что их абсурдное чувство юмора помогло ему хотя бы на некоторое время избавиться от страха и неуверенности. — Где вы собираетесь закатить для меня праздничную вечеринку? — В зале собраний, — сказал Ратко. — И еще одно. Вы действительно планируете уничтожить целое, как вы утверждаете, подразделение террористов ИГИЛ (запрещенная в РФ организация) самостоятельно? — с любопытством спросил Гунтрам. — Тридцать человек с вашей стороны — это не то чтобы много. — Кто сказал тридцать? — искренне изумился Милан. — Нас больше. — Ладно, может, сотня. Милан и Ратко переглянулись и нахмурились. — Ты правда так думаешь, Dachs? Только у Ди Маттеи около 700 воинов, а у Горгасали еще 400 распределены по всей Испании. Я бы не связывался с этими сумасшедшими грузинами. Предыдущий комтур привез с собой в Испанию почти половину грузинской секретной службы. — А сколько всего экзекуторов? — спросил Гунтрам. — Нас, экзекуторов, двенадцать. Но братьев, которые отчитываются перед нами и следят за соблюдением правил, думаю… — Ратко на секунду задумался. — Две тысячи, да, Милан? — У тебя всегда были проблемы с математикой, Ратко, — Милан покачал головой, подавая другу знак, что им придется сотрудничать с Гунтрамом. — Скажем, три с половиной тысячи. Услышав число, Гунтрам побледнел, а Милан закончил: — …и с наилучшим снаряжением, уж поверь мне. — У вас есть… армия из пяти тысяч человек? — ужаснулся Гунтрам. — Нет, из десяти тысяч или даже больше, если учитывать ресурсы комтуров. А ты за кого нас держал? За мелких пушеров в подворотне? — Кто сейчас Summus Marescalus? — Горан, — хором ответили они. — А кто второй в команде? — Я — кисло ответил Ратко. — Как, ты думаешь, я заработал свою язву? Мне приходится иметь дело с тремя подразделениями, которые делятся на бригады и батальоны. Гунтрам, просто отдавай приказы и объясняй свои цели, а логистику оставь нам. — Но вы же были моими телохранителями! — Хорошо, что ты так много рисовал и не знал, чем мы занимаемся, пока ты выбираешь краски в магазине, — подмигнул ему Милан. — Серьезно, Гунтрам, ты действительно думал, что можно держать в узде таких людей, как русские или мексиканцы, просто приглашая их на чай? — Нет, — буркнул Гунтрам. — Муслимы пришли на нашу территорию и начали устанавливать свои правила. Колумбийцы в свое время получили войну за гораздо меньшее, — сказал Ратко. — Ага, я помню, как Горгасали и прежний комтур сожгли под Мадридом целый дом с колумбийцами, — пожал плечами Милан. — Живьем? — ужаснулся Гунтрам. — А как еще? Слушай, оставь логистику и военную стратегию нам. Мы знаем, как с ними надо вести дела. — Господи, зачем же тогда вам я? Вы, похоже, способны всё сделать сами. — Кто за нами пойдет? — сказал Милан со своей непрошибаемой логикой. — Мы всего лишь двое деревенских парней. Мы выполняем приказы, а не отдаем их. Для этого нужны люди вроде вас с герцогом. — Крестьяне с "калашниковыми", — пробормотал Гунтрам себе под нос. — Ты — Консорт Грифона, и, согласно Кодексу, при необходимости можешь занять его место. — Если вы не заметили, у нового Гроссмейстера нет Консорта. — Старый, новый, какая разница? Мы следуем правилам Кодекса, и это очень помогает, — сказал Ратко. — К тому же ты практически посторонний, и это предотвратит междоусобицу в Ордене. — Законы хороши для мирных переговоров, Гунтрам, — сказал Милан самоочевидную истину, которую придется напоминать Гунтраму снова и снова. — Я не буду делать всё, что вы захотите, и не приму вашу... точку зрения. Я не позволю вам начать бойню во Франции. Не хочу взорванных машин, расстрелянных детей, изнасилованных и разорванных на куски женщин. — ОК, — пожал плечами Ратко, словно делая отметку в мысленном списке. — В любом случае у этих ублюдков еще нет жен и детей. — Или, может быть, под этими бурками у них мальчики, — фыркнул Милан, и Ратко рассмеялся. Гунтрам сердито посмотрел на них. — Что? Их женщины, должно быть, уродливы, если им приходится накрывать их картофельными мешками. — Если услышу от кого-нибудь из вас еще раз что-то подобное, то уволю. Это ясно? — возмутился Гунтрам, и оба серба впились в него взглядом. — Вы позвали меня, значит, я вам нужен. Если мне придется разгребать это дерьмо из-за того, что вам нужно защищать свою нарколавочку, значит, должны быть четкие правила. Во-первых, религия, раса или культура здесь ни при чем, это политико-экономическая проблема. Мы защищаем наш рынок и не хотим никаких разрушений, кроме самых необходимых. Во-вторых, я отдаю приказы и выбираю цели. В-третьих, никакого произвола и резни, — Гунтрам глубоко вздохнул, чувствуя, как бухает сердце в груди. — В-четвертых, это дерьмо останется с нами, и я уйду в ту же минуту, когда вернутся Конрад и Горан. — Это пять пунктов, а не четыре, — заметил Ратко. — Ладно, мы проявим политкорректность по отношению к «людям другого Писания»*, — ухмыльнулся он, а Милан кивнул. — Вы даете мне слово? — настаивал Гунтрам. — Да поможет нам Бог, — как прилежные школьники, хором сказали Милан и Ратко. * * * Только низкое ворчание, донесшееся из-под кровати, убедило Гунтрама, что ему это всё не снится. Звук исходил от Йоханнеса, который спал под кроватью с тех пор, как Конрада забрали. — Тише, я не в настроении! — рявкнул на него Гунтрам, стащил с себя пиджак и бросил на постель. Он раздраженно сел на кровать и взлохматил волосы, ища выход из ситуации. От прикосновения к руке мокрого языка Йоханесса Гунтрам чуть не подпрыгнул до потолка. — Ты тоже скучаешь по нему, да? — спросил он, гладя огромную голову. — Конрад полюбил тебя, как только увидел. А я, как ты знаешь, терплю тебя только из-за детей. В ответ пес пристроил голову на колени Гунтраму и посмотрел на него бесконечно печальными влажными глазами. «Великолепно, я разговариваю с собакой. Надо еще попробовать поговорить с омаром, он-то уж точно никому ничего не расскажет», — он продолжал гладить пса, чувствуя, что стресс понемногу отпускает его. Осторожный стук в дверь заставил его выпрямиться: — Входите. Появившийся из-за двери Фридрих сразу направился в гардеробную и вернулся оттуда с темным костюмом в руках. Гунтрам медленно встал, а пес нырнул под кровать. «Жаль, что я не могу сделать то же самое». — Много там внизу народу? — спросил он. — Я бы сказал, где-то человек сорок-сорок пять. Я не смог подсчитать. — Спасибо, — Гунтрам взял у него костюм и пошел в ванную переодеваться. Когда он вернулся, Фридрих был еще здесь, с парой начищенных черных туфель в руках. Гунтрам принялся завязывать шнурки, умирая от желания что-нибудь сказать, но никак не мог начать. — Они хотят, чтобы я стал их Гроссмейстером, — быстро проговорил он, так неразборчиво, что Фридрих едва его понял. — Ты хочешь быть им? — спросил старик. — Нет, но… Если я не сделаю этого, сербы начнут крестовый поход в Европе. — Ты так говоришь, словно это что-то плохое, — мягко заметил Фридрих. — Это не самый светлый момент в истории западной цивилизации, — вздохнул Гунтрам. — Как и все войны, — Фридрих тоже вздохнул. — Но ты должен помнить, что крестовые походы начались в двенадцатом веке, а арабская экспансия — в седьмом. — Я это знаю, но от этого наши преступления не становятся менее ужасными. — Гунтрам, дитя мое, «чистой» войны не бывает. — Я не хочу ее начинать. Не с людьми, которые нас уважают. Это… — Ты будешь иметь дело с меньшинством — именно в них проблема. Мирное большинство не значит ничего, если жестокое меньшинство настроено на войну. — Я боюсь быть несправедливым по отношению к людям, которые не делают ничего плохого. — Тогда меньшинство уже победило, Гунтрам. Они прячутся за спинами невинных людей, выжидая подходящего момента, чтобы напасть на твоих людей. — Не думаю, что смогу отдать такой приказ, — пробормотал Гунтрам. — Но если я этого не сделаю, сербы пойдут вразнос. Как Конрад столько лет всем этим занимался? — Это нелегко ему давалось, как и его отцу. У них обоих было острое чувство ответственности. Карл-Хайнц, — голос Фридриха дрогнул, — обычно говорил, что хороший человек вынужден делать ужасные вещи ради блага каждого из нас. Этот путь уготовил нам Бог, и мы должны следовать ему. — Как может Бог хотеть от нас, чтобы мы убивали других Его детей? — Потому что они больше не Его дети, они дети Сатаны. Они свернули с божьего пути. — Что, если я что-то сделаю неправильно? Что, если я ошибусь, отдавая приказ? — Проси Господнего наставления и не ошибешься, — тихо ответил Фридрих. — Я не хочу проблем с мусульманами. Те, кого я знаю, — хорошие люди. — Как многие из них, но ты серьезно заблуждаешься, если считаешь, что это конфликт между христианами и мусульманами. — А что тогда? ИГИЛ ненавидит нас. — Но они убивают больше шиитов, чем христиан. Они убивают больше езидов, чем христиан. Нет, Гунтрам. Это борьба племен за доминирование. Кто чаще всего становится их целью? Пешмерга (вооруженные формирования курдов), которые тоже сунниты. Они ненавидят курдов и воюют с ними больше, чем с людьми Ассада, но Ассад не шиит, он алавит. Последователи Али (Али ибн Абу Талиб, родственник и сподвижник пророка Мухаммеда) не следуют никаким обрядам, не признают авторитетов и запретов. С их точки зрения Коран содержит знание, непостижимое для людей, и по сути это означает, что они — агностики. Еще лет десять назад вражда между шиитами и суннитами не была такой острой, как сейчас. В Ираке обе религиозные школы благополучно сосуществовали, пока американцы не решили подарить им демократию. К сожалению, никто не подумал, что иракцы способны голосовать, и их политические партии были запрещены, начиная с печально известной Баас (партия арабского социалистического возрождения). Вместо этого они получили правящий совет, организованный в соответствии с религиозными и этническими нормами. С точки зрения теологии отличия между шиитами и суннитами практически нет; конфликт между ними скорее политического характера. Разница между ними меньше, чем между католиками и протестантами. У сторон нет отдельных доктрин, но каждая группировка по-разному практикует свою религию. Учение у всех одно, дело в том, как фундаменталисты хотят заставить жить людей. Ахмадинежад (президент Ирана, шиит) и Мурси (президент Египта, суннит) говорят одно и то же о гомосексуализме, алкоголе, роли женщин в обществе и многоженстве. Во всем мусульманском мире шариат и молитвы одинаковы. Различия только в том, как люди живут по своей вере. Возьмем, например, праздник Ашуры, — Гунтрам содрогнулся, когда в его голове вспыхнули образы калечащих себя людей (самоистязание в знак траура по гибели пророка Хуссейна ибн Али в VII веке). — CNN изображает его как варварский обряд шиитов, но тот же праздник есть и в суннитском Магрибе (мусульманские страны Северной Африки). В Марокко он отмечается в духе взаимопонимания между иудеями и мусульманами, в Тунисе это день, когда люди поминают своих мертвых, а не убийства Хусейна ибн-Али в битве при Кербале, как это празднуется в Ираке. Война между Ираном и Ираком началась не из-за шиитов и суннитов. Иракцы, которые вторглись в Иран, были в основном шиитами. Единственными иракцами, которые перешли на иранскую сторону, были курды, а они — сунниты. Люди в то время думали больше о политическом конфликте, чем о религиозном: Баас, коммунисты, националисты, либералы. Но в 2003 году общество, которое было единой нацией более сорока лет, разделили на племена, и снова начался хаос. Нам объяснили, что мусульмане «не могут сами решать», или что они так «счастливее», или что Коран якобы запрещает им голосовать. Честно говоря, я никогда не видел ничего похожего в текстах или в хадисах. Прочти Конституцию Медины**, и ты увидишь, что законы шариата могут быть адаптированы к обстоятельствам любого времени. У них был механизм под названием аль-Шура, который очень похож на механизмы прямой демократии в Греции. Настоящий ислам не имеет ничего общего с тем, что нам выдают за ислам. Новые «политические партии» в Ираке были не чем иным, как вооруженными группировками, которые начали отвоевывать свои территории кровью, убивая всех, кто не принадлежал к их племени. Даже принадлежность к субкультуре эмо или готов наказывалась ужасной смертью. Эти подростки погибли первыми, но сейчас никто не помнит их убийства. Исламский мир сейчас переживает свою Тридцатилетнюю войну, когда крестьяне следовали религии хозяина. Вчера ты мог быть католиком, а сегодня твой князь или даже барон мог решить, что надо следовать учению Лютера. Сын мой, не думай, что это религиозная война. Бог — это последнее, о чем думают фундаменталисты и их хозяева. Пожалей тех, кто там рождается и будет замучен до смерти. — Но шииты и сунниты конфликтовали веками, — сказал Гунтрам. — Это не целиком вина американцев. Они лишь воспользовались дисбалансом, и, возможно, он до сих пор не настолько преодолен, как считается. Я беспокоюсь о наших христианских братьях в Сирии, Ираке и Ливии. — Помоги им, если можешь, и сдержи ситуацию здесь. Это не наша война, — четко проговорил Фридрих. — Боюсь, в какой-то момент она станет нашей, — печально вздохнул Гунтрам. — В отличие от иудаизма и буддизма, эта религия хочет расширить свои границы. Дневник Гунтрама де Лиля 1 июня 2014 года Горан еще более преданный друг, чем я думал: он продолжал разговаривать со мной даже после того, как я уговорил его занять «трон». Члены моей семьи были ненормальными, если потратили столько лет на заговоры. Ну вот, я занял его, и клянусь, что внесу оговорку в свое завещание о том, что мои дети не получат от меня ни цента, если кому-то из них хотя бы в голову придет стать Гроссмейстером. Не достанется им от меня в этом случае даже упаковки бумажных салфеток. До сих пор не понимаю, как я позволил Милану и Ратко «уломать» себя. Неужели я ничему не научился после опыта поиска невест по почте? Похоже, что нет. После продолжительной беседы с Фридрихом — хотел бы я, чтобы он был одним из моих советников, — я спустился вниз. Было около одиннадцати вечера. Первым человеком, который мне встретился, был старый Хольгерсен; он обнял меня, поблагодарив за то, что я взвалил на свои плечи «это ужасное бремя». Я был потрясен, потому что не могу забыть то, что случилось с Хайндриком, но, тем не менее, старик был здесь. Печальная ирония заключается в том, что именно Хайндрик должен был стать преемником Конрада, если бы Армин доказал, что не подходит для этой работы. Армин сказал (приватно) что-то вроде «пост должен был получить настоящий Линторфф», но я велел ему помолчать. Голосовали за меня, а не за него. Фактически его кандидатуру даже не рассматривали, а остальные Линторффы сейчас немного заняты. Надеюсь, у меня с ним не будет проблем, иначе, хотя он и член семьи, придется поставить его на место. Мне не нужны конфликты в стенах этого дома. Я даже не успел извиниться перед Хольгерсеном, как ди Маттеи и сербы буквально потащили меня в зал собраний, тот, в котором они всегда заседали на Пасху, выгоняя меня из собственного дома. Шли они очень быстро, и мне пришлось остановиться на середине коридора и пристально посмотреть на них, чтобы они вспомнили о манерах и о том, как полагается обращаться с человеком, у которого больное сердце, — похоже, в последнее время все об этом позабыли. Подходя к дверям, я увидел несколько человек примерно моего возраста и Петера Крайгаарда, внука шведского банкира, одного из немногих моих друзей в университете. Я протянул ему руку, но вместо того чтобы пожать ее, он мне поклонился. — Консорт, — сказал он, и я почувствовал себя неловко. — Петер, рад снова видеть тебя. — Мы не могли не прийти после всего того, что для нас сделал Грифон. Это первый человек, который еще помнит, что обязан Конраду. — Я действительно ценю, что ты здесь, — сказал я. — Отец в зале. — Разве ты не член? — спросил я. — Младший, как все мы. — Идите внутрь. Это касается и вас, — сказал я, и сербы в шоке уставились на меня, а «молодежь» ринулась в зал. — Что такое? Я имею право говорить своим гостям, где сесть. В самом деле, — проворчал я, когда за ними закрылись двери. — Это противоречит традиции, — мягко «побранил» меня Милан. — Если вы хотите, чтобы я занял это место, начинайте привыкать, что отныне многое изменится, — сказал я, и Ратко кивнул. Я ждал кивка от Милана. — В чем дело, Михайлович? — рявкнул я, и он наконец наклонил голову в поклоне. Ратко толкнул дверь, и я вошел в зал. Люди поднялись со своих мест. Комната была полупустой, но я увидел Алексея Антонова, стоявшего среди других, и удивился, что он там делает, если в последний раз, когда я слышал о нем, его назначили Summus Marescalus. Он должен сидеть за главным столом. Я направился к единственному свободному месту, где стояли ди Маттеи и Горгасали. Пока я шел через зал, я слышал, как люди шепотом повторяют «sang real», но не стал обращать внимания. У меня были заботы поважнее, чем придумывать, что им на это сказать. К счастью, старый Хольгерсен начал говорить до того, как я успел попросить всех сесть. Думаю, он торопился побыстрее всё закончить. — Гунтрам Альфонс де Лиль Гуттенберг-Заксен, виконт де Мариньяк, сын нашей Матери Церкви, принимаешь ли ты обет как наш Гроссмейстер и поведешь ли нас к свету Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа? — Лишь до тех пор, пока наш Господь не вернет нам наших истинных лидеров, — ответил я и, клянусь, услышал коллективный вздох облегчения. Я заподозрил, что они не хотят, чтобы я оставался дальше — что-то вроде «распишись здесь и иди домой». Ну, значит, они ошиблись. Я дома. На столе лежал меч Конрада, большая и очень старая Библия и несколько написанных от руки документов. Эти ребята довольно сильно отстали от жизни, потому-то у нас и проблемы. — Прежде чем я приму обет, это собрание должно проголосовать, действительно ли я тот, кто нужен Ордену, — сказал я, и они все уставились на меня, как на сумасшедшего — все, начиная с комтуров, которые заставили меня принять пост. — Младшие члены должны выйти, — сказал Хольгерсен. — Голосовать должны все братья, — сказал я. — Это вопрос крайней важности, — я сел на место Конрада (я так думаю), и все заняли свои места. Я получил 76 % голосов (или 100 %, если считать только комтуров). — Господин Валленштайн, пожалуйста, скажите, почему вы голосовали против меня? — спросил я мужчину, который, похоже, больше всех был мною недоволен. Он взглянул на меня, удивившись вопросу. — Потому что вы молоды и неопытны, — сказал мне этот немец. — Вы никогда не присутствовали на собраниях, и, честно говоря, я думаю, что вы не справитесь. — Я понимаю ваше беспокойство. Посему, прежде чем я соглашусь быть вашим лидером, мы должны выбрать временный Совет, который будет помогать мне возглавлять наш союз. Раздались громкие возгласы, и я поднял руку, чтобы успокоить зал. — Двое советников, которые все еще с нами, сохранят свои места, но мне все еще нужны Summus Marescalus, Magnus Commendator и пятеро других членов Совета. — Вы хотите назвать имена ваших советников, чтобы мы проголосовали за них? — спросил меня кто-то, и я кивнул. — Это так не делается! — выкрикнул один из ребят, проголосовавших против. — Все меняется, господа, — ответил я. — Я предлагаю, чтобы, учитывая критическое положение, обязанности Summus Marescalus взял на себя второй человек в наших вооруженных силах, — думаю, в этот момент Ратко заработал вторую язву, но на лице у него ничего не отразилось. — И мне понадобится человек с солидным боевым опытом — такой, как наш брат Алексей Антонов, у которого за спиной больше сражений, чем у любого из нас. Остальные советники на ваше усмотрение, братья мои, — и я надолго замолчал. Сначала они стали переглядываться, затем тот, который «поднял свой голос» против меня, предложил себя на пост «финансового советника». Я энергично закивал — парню было не больше сорока пяти, он казался умным и не робкого десятка. Комтуры быстренько продавили кандидатуры Бараши и Лаона — прежде чем «магнаты» успели вывести их из игры. Учитывая, что большая часть ресурсов (если не практически все) принадлежали им, я согласился. Номером четыре стал старший сын Сен-Клода, и в противовес «молодости» нового Совета собрание избрало Хольгерсена. Комтуры не возражали, поскольку и так уже получили большинство голосов в Совете на случай, если кому-то вдруг вздумается поиграть в бунтаря. Когда мы закончили, все посмотрели на меня, словно ожидая речь (вот это я ненавижу). Я оглянулся на Хольгерсена, и он действительно понял, чего я хочу от него, и вышел вперед с бумагами и Библией. — Прежде чем мы продолжим, я хотел бы попросить благословения и поддержки у Господа. Я начал громко читать «Отче наш», и люди подхватили за мной. Хольгерсен, держа передо мной Библию, произнес слова клятвы, которую я должен был принять. Мне показалось, что его словам не хватает силы, в которой мы сейчас нуждались, поэтому положил правую руку на Библию и сказал: — Я, Гунтрам де Лиль Гуттенберг-Заксен, торжественно обещаю вести это собрание во имя великой славы нашего Господа, уважать и подчиняться правилам Кодекса, оставленного нам нашими отцами. Да поможет мне Бог. Я взял предложенную мне ручку, подписал документы, и прежде чем их успели забрать назад, поднял меч Конрада и провел лезвием по левой руке, позволив нескольким каплям крови упасть на бумагу. — Кровью своей скрепляю я это соглашение, — сказал я главным образом потому, что нуждался в поддержке и сотрудничестве комтуров, и если ди Маттеи сможет держать их в узде благодаря этой мистической хрени, я буду бесконечно ему благодарен. Благодаря операции на сердце, мне уже не надо пить так много таблеток, и потому моя кровь свертывается быстрее, чем раньше. Пришлось только на несколько секунд зажать руку, и кровотечение остановилось. Комтуры, как я и ожидал, были в восторге от того, что я скрепил клятву кровью (и я знаю, что когда они присягают перед вступлением в должность, они проливают далеко не несколько капель). — «Если вы идете сквозь ад — идите не останавливаясь», — процитировал я Уинстона Черчилля, но сомневаюсь, что кто-нибудь, кроме самых старых динозавров, узнал его. — Я пришел сюда, к вам, этим вечером, потому что наш Орден в большой опасности. И один человек не сможет вернуть его на прежние позиции, это должна быть коллективная работа. Мы все вместе должны договориться о том, какие у нас будут приоритеты и какая стратегия, — сказал я. — К счастью, мое пребывание здесь будет коротким, и наши лидеры вскоре вернутся, — продолжал я, — но до моего сведения довели некоторые не терпящие отлагательства обстоятельства, и мы сегодня должны уделить им внимание. Я увидел, как приободрились комтуры, услышав мои слова. Очевидно, что они хотят войны во что бы то ни стало. — Новый Совет и я и впредь будем прилагать все усилия, чтобы решить эту деликатную юридическую ситуацию. Я могу дать персональную гарантию людям, которые находятся сейчас здесь, что ваши права будут уважать. Наши ресурсы хоть и затронуты, но сердцевина нашего благосостояния не пострадала и находится в безопасности. Я не буду рисковать и рассеивать наши ресурсы, потому что те, кто всё начал, ждет этого от нас. Многие из вас уже знают о ситуации во Франции. Я сочувствую вашему положению, советник Лаон, но ради Ордена я должен смотреть на вещи шире. Комтуры яростно уставились на меня, но я выдержал их взгляды. Судя по безумному виду, Ратко был в крайнем бешенстве. — Мы не можем себе позволить еще больше привлекать внимание властей. Никого из комтуров не тронули, и никто из них даже не упоминается в расследовании, — невозмутимо продолжал я. — И я хочу, чтобы так оно и осталось. Мы не можем рисковать нашими армиями (им явно понравилось это слово) и нашими командирами, используя все наши ресурсы, чтобы преподать врагам наглядный урок. Ни наше производство, ни сбытовые цепочки не должны пострадать из-за наших ответных мер. Ни одна из наших отраслей не переживет дальнейшую нехватку денежных средств, если бизнесу будет нанесен невосполнимый урон, — иногда полезно говорить людям, как обстоят дела. — Комтуры питают ваши компании, и вы извлекаете прибыль. — Но мы не можем позволить этим людям продолжать в том же духе. Это безумие, — прервал меня Ратко, не сумев сдержаться. — Муслимы ни перед чем не остановятся. Некоторые в зале громко поддержали его. — Люди, которые плохо меня знают, считают меня либералом, — мягко проговорил я. — Хочу сказать, что вы ошибаетесь. Я — либертарианец, но никак не либеразматик, — с вызовом сказал я Ратко, и у него хватило совести побледнеть от моего резкого тона. — Мой Гроссмейстер, — подал голос Алексей, как обычно, приносящий мир мечом, — несмотря на то что многим нашим братьям известна моя критическая позиция в этом вопросе, мы не можем позволить ИГИЛ устроить аванпост здесь, на нашей земле. Сейчас не время соблюдать Женевскую конвенцию о правах человека, потому что наши враги не станут соблюдать ее, когда нападут на нас. Бизнес уже начинает страдать. — А кто говорит о правах человека или братской любви? — фыркнул я. Они действительно так плохо меня знают? Они правда думают, что я бы устроил Нюрнбергский процесс над людьми, которые обезглавливают детей и насилуют маленьких девочек? То, что мы собираемся сделать, должно быть сделано аккуратно. В этом зале слишком много тестостерона и нет мозгов. — Если мы не преподадим им урок… Я их знаю, они в тысячу раз хуже колумбийцев и мексиканцев, — сказал мне Горгасали. — Как вы преподадите урок людям, которые жаждут погибнуть за веру? — спросил я их. — Сожгите их дотла, и придет еще больше фанатиков, готовых принести себя в жертву их богу. В ту же минуту, как наши палачи решат проблему, фотографии трупов появятся в Твиттере, и тысячи новых бойцов пожалуют сюда, чтобы побыстрее попасть на Небо. — Я смогу это пережить, — пробормотал Ратко достаточно громко, комтуры энергично закивали. — Нет! — крикнул я ему. — Развешивание террористов и мелких дилеров на деревьях не решит нашей проблемы, а только усугубит. Здесь нужен другой подход. Все посмотрели на меня как на сумасшедшего, и, возможно, так оно и есть, потому что я спросил: — Как вы договариваетесь с человеком, который не боится умереть? — Это невозможно, — с усталой улыбкой сказал Алексей. — Вот почему некоторые из присутствующих предпочитают более жесткое решение. — Но не вы, Алексей Григорьевич, — сказал я. — И я согласен с вами. Это пустая трата наших ресурсов. Это только увеличит нагрузку на наших людей и увеличит угрозу для наших семей. Со всем уважением, мой друг, но русское решение проблемы войны в Афганистане потерпело фиаско. Американцы были не намного успешнее. Французский подход стал еще одной катастрофой, и до сей поры никому не удалось остановить боевиков джихада. Сербская армия своими жесткими решениями только спровоцировала НАТО, — медленно сказал я, и сербы посмотрели на меня полусмущенно, полувоинственно. Никто не любит вспоминать поражение. — Я ни в коем случае не эксперт по Ближнему Востоку, лишь немного знаю историю, но с недавних пор обдумываю эту проблему. Некоторые толкования учения ислама противоречат христианской традиции. Я не говорю, что ислам во всем не совместим с нашей верой, потому что Господь учил нас быть терпимыми и милосердными. Ваххабиты не уважают наши убеждения и считают нашу терпимость и милосердие проявлением слабости. Это «вторжение» на французские территории — их способ поиздеваться над нами, показать свою силу и получить новых последователей среди людей, которые до сих пор не нашли своего места на нашем континенте. Их имамы приходят сюда, как махди***, ожидая и желая мученичества. — Мы им этого не позволим, — возмущенно откликнулись люди в зале. Мне пришлось поднять руку, чтобы успокоить их, особенно комтуров. Они понимают только войну. — Мы заставим их исчезнуть. Тихо, — мягко сказал я, и все они посмотрели на меня как на ненормального. — Никакой демонстрации грубой силы, — пояснил я сербам и заметил, что Алексей ухмыльнулся. Он один сразу понял меня. — Эти организации устроены как ячейки. Проводя соответствующую разведку, мы можем за раз избавляться от двоих-троих со вторых позиций и делать так, чтобы они исчезали. Их тела не должны быть найдены. Никогда. Это ясно? — Как тогда они узнают, что это были мы? — спросил Мирко. — Они никогда не узнают, — ответил я. — Это будет не месть; речь идет о победе над противником, который не боится умереть. Перекройте им путь на Небо. Или, по крайней мере, лишите их возможности продемонстрировать другим джихадистам, как они победили кафиров (неверных — арабск.) и попали на небеса. Чего боятся террористы ИГИЛ больше всего? Женщин из Пешмерги. Если ты убит одной из них, ты попадаешь прямиком в ад, ибо нет чести в том, чтобы умереть от выстрела в голову, сделанного женской рукой. Мы должны сделать так, чтобы они просто исчезали. Тогда остальные никогда не узнают, что случилось. Может, они наложили на себя руки или предали их? Может, взяли деньги у неверных и сбежали? Вариантов много, господа, и я полагаю, что наши комтуры лучше знают эту тактику, чем я. — Или немного касторки в кебаб, — фыркнул Алексей. — Оставь это нам, Гун… сэр. — Изучите их и используйте их слабости против них. — Мои люди помогут, — предложил Бараши. — Они нам надоели. — Мы должны прекратить этот бред, пока обычные люди не оказались в ловушке этой бессмысленной войны. Мы хотим, чтобы люди из банлю (во Франции — пригород большого города, синоним бедного эмигрантского района) сжигали автомобили и фабрики, потому что им так велели, или мы хотим, чтобы они были довольны и работали? — Работали… — усмехнулся Валленштайн, новый немецкий советник. — Что делает турок, когда он скопил достаточно денег, вкалывая в собственном бизнесе от рассвета до заката? Он покупает Jahreswagen**** от Mercedes, чтобы показать другим иммигрантам, насколько он успешен, — ответил я, и парень несколько раз моргнул. — Советники Бараши и Горгасали окажут содействие советнику Лаону. Советник Антонов поможет нашему Summus Marescalus разработать стратегию, которая максимизирует наши доходы без использования карательных средств. Алексей лучше, чем кто-либо в этой комнате, знает, как вести дела с экстремистами. Он способен уговорить отморозков из ИГИЛ напиться перед совершением террористической атаки. Если кто-то и может начать грязную войну и выиграть ее, то это парень из КГБ. Они — чемпионы в троллинге остального мира. — Теперь, братья мои, я хотел бы послушать ваши предложения, как руководить этой организацией, — сказал я, и присутствующие, словно школьники, вскинули руки — каждый хотел ответить первым. * * * Услышав тихий стук в дверь, Гунтрам поднял голову от документов, которые снова и снова перечитывал. — Войдите, — сказал он и устало улыбнулся, когда увидел Антонова. — Я действительно очень признателен, что ты здесь, Алексей, — сказал он. — Ты сильно рисковал, проделав весь этот путь из России. — Почему? Я чист, как голубка, — ухмыльнулся Антонов, усаживаясь перед Гунтрамом. — Мои поздравления. — Только что избавился от последнего, — устало сказал Гунтрам. — Нелегко проводить всех этих людей под носом у полиции. — Сербы хорошо с этим справляются. Они знают свою работу, — улыбнулся Алексей. — Я хотел поблагодарить тебя за предоставленные возможности. — Это я должен благодарить тебя за поддержку, — сразу же ответил Гунтрам. — И молиться, чтобы Жан-Жак не отравил меня за то, что заставляю тебя так много работать. — Не отравит. Он всё понимает, — с улыбкой ответил Алексей. — У меня много идей, но сперва ты должен рассказать, как все это переносишь. — Ты первый, кто спросил меня об этом, — Гунтрам немного удивился вопросу. — Только «Гунтрам, сделай это, Гунтрам, сделай то». Я держусь. — Правда? Ты выглядишь уставшим, и я знаю, что ты все это ненавидишь. — А что еще остается делать? У меня есть лишь черпак на тонущем "Титанике". И я пытаюсь уговорить людей вычерпывать воду вместе со мной… Ты разве не был прежним Summus Marescalus? — Это длинная история… — вздохнул Алексей. — Беспорядки у лягушатников начались уже давно. Где-то с год назад. ИГИЛ появился там не вчера. Я так понимаю, сербы пытались обвести тебя вокруг пальца, но это сработало не так, как они ожидали. Повернуть назад они не могут, потому что комтурам понравились твои идеи: они любят действовать исподтишка. Их тоже беспокоит грубая демонстрация силы. Горгасали однажды видел, как работают сербы, когда еще был лейтенантом (среднее звено в мафиозной структуре), и ему до сих пор снятся кошмары. — Давай-ка, просвети своего неосведомленного Гроссмейстера, — сказал Гунтрам. — Вчера, во время разговора, мне казалось, что отдает какой-то тухлецой, но я не смог найти источник запаха. Они сказали мне, что комтуры враждуют между собой, а я достаточно нейтрален, чтобы все были довольны. Алексей долго смотрел на Гунтрама, потом вздохнул. — Ты доведешь своего ангела-хранителя до инфаркта, Гути, — мягко сказал он. — Комтуры недовольны экзекуторами и наоборот. Неспособность Лаона решить проблему могла бы стать для сербов прекрасным предлогом закончить то, что они не закончили в 1995 году в Югославии. Они едва не втянули в это меня, но я отказался и Горан назвал меня трусом. Есть вещи, с которыми я не желаю иметь ничего общего, и эта — одна из таких. Я против Священных войн, и, честно говоря, к XXI веку сама идея вышла из моды. Я предложил что-то очень похожее на то, что предложил сегодня ты, и Горан выгнал меня. Ну я и уволился. Гунтрам побарабанил пальцами по столу: — Хуже всего, что Ратко и Милан всегда выглядят такими… невинными. Они хотели, чтобы мы начали взрывать мечети или кто знает что еще. Они готовы перегрызть Бараши глотку, а он нам нужен, если мы хотим помириться с мусульманами, которые не причиняют нам неприятностей. — Герцог всегда именно так и думал. Он спас голову Бараши после фиаско Репина в Венеции, и Горан… расстроился. Бараши и его люди были вот настолько, — Алексей показал крошечную щелочку большим и указательным пальцами, — близки к тому, чтобы плавать в Гранд-канале. — Как думаешь, ты сможешь управлять Ратко? — Он будет вынужден следовать твоим приказам. Комтуры присмотрят за этим. Война плохо влияет на бизнес, и, честно говоря, они не хотят видеть девушек из своих клубов мертвыми или торговцев повешенными за вход в зоны шариата. Тихо избавляться от вновь прибывших, это то, чего они хотят, и поверь мне, у них уже есть готовый черный список. После того как мы покончим с этим, не останется даже ногтя. — Экзекуторы обидятся, — вздохнул Гунтрам, откинувшись на кожаную спинку, бессонная ночь доканала его. — Я скажу Ратко использовать их для охраны наших людей или для разведки. — Нет, пусть некоторые из них поедут с нами, чтобы «гарантировать» процесс и немного спустить пар, — предложил Алексей. — Тебе действительно не нужно знать, что мы делаем, — Алексей пристально посмотрел в глаза Гунтраму, и тот сглотнул. — Поверь мне, — мягко добавил он. — Согласен. Я пригляжу за экономическим фронтом, — ответил Гунтрам. — Можешь одолжить аргентинца? Он хорош в таких делах. — Если он сам захочет. — Было бы неплохо. Ратко и их компания немного завидуют тому, что я добился успеха в России, пока они бегали, как идиоты. Аргентинец говорил им это несколько раз, и я думаю, именно поэтому щенок бросил его. Esprit de corps, mon ami (Честь мундира, друг мой). Гаучо знает свою работу, и под повадками жиголо скрывается хороший воин. Ты знаешь, что он ликвидировал целую ячейку OLP***** на Тройной границе? Он действует сербам на нервы, потому что способен придумать в кратчайшие сроки хороший план. Гунтрам смотрел на него большими глазами. — Я понятия не имел… — Забудь, — оборвал его Алексей. — Назовем это трениями персонала. Не о чем беспокоиться. Герцог всё уладит, как только вернется. Остерегайся своего окружения, Гути. Ты разворошил осиное гнездо. Примечания переводчика * «Люди Писания» — так называют в исламе (Коране) христиан и иудеев, тем самым отграничивая их от язычников. ** Мединская конституция — договор 622 года между мусульманской общиной Мухаммада и жителями Медины, трактуемый как первая мусульманская конституция, регулирующая отношения мусульман с союзными немусульманами (Вики). ***Махди́ — в исламе последний преемник пророка Мухаммеда, своего рода мессия (масих), который появится перед концом света. В Коране Махди не упоминается, но идея мессии широко толкуется в хадисах пророка Мухаммеда. Первоначально Махди отождествлялся с пророком Исой (Иисусом), который должен возвестить приближение Судного дня (киямат). Потом Махди стал мыслиться как самостоятельный образ «обновителя веры» (Вики). **** Jahreswagen нем., дословно — годовой автомобиль. «Под словом Jahreswagen подразумеваются в Германии собственные машины, принадлежащие людям, работающим на автозаводах. Эти люди имеют право купить раз в год на работе машину с большой скидкой. Естественно, они быстро продают этот автомобиль. Многие продают, ни разу не воспользовавшись им. Естественно, купить такую машину выгоднее» цитируется отсюда: https://www.dw.com/ru/%D0%BA%D0%B0%D0%BA-%D0%BD%D0%B5%D0%BC%D1%86%D1%8B-%D0%BF%D0%BE%D0%BA%D1%83%D0%BF%D0%B0%D1%8E%D1%82-%D0%BC%D0%B0%D1%88%D0%B8%D0%BD%D1%83/a-561244 ***** OLP — возможно, имеется в виду Организация освобождения Палестины, которая сама по себе не является (не признается) террористической организацией, но под ее крылом в разное время действовали террористические структуры («Хамас», «Исламский джихад» и другие). В районе Тройной границы (граница Аргентины, Парагвая и Бразилии в месте слияния Параны и Игуасу) «по прикидочным подсчетам проживает более тридцати тысяч мусульман. Из информации, полученной ЦРУ, известно, что здесь живет и действует подполье, связанное с террористами из «Хезболлы», ХАМАСа и «Аль-Каеды».