Заместитель 2-3

«Прямо-таки королевская аудиенция», — подумал Гунтрам, когда в итоге оказался в следующей очереди, из тех, кто хотел поздравить Гулю с днем рождения. Большинство женщин оделись в платья, словно украденные из постановки «Великого Гэтсби», а мужчины старались выглядеть соответствующе. Гунтрам чувствовал себя жалким, потому что никого тут не знал. «Поздороваюсь и уйду. Люди никогда не запоминают, присутствовал ты на вечеринке или нет, — ему было неуютно от пристальных взглядов стайки перешептывающихся девушек, не слишком тактично показывающих на него. — Я убью Юльюса, как только до него доберусь». На Гуле было фантастическое платье с вышивкой, живо напомнившей Гунтраму разбросанные по двору замка павлиньи перья. Головное украшение больше походило на тиару, чем на повязку, изумрудные бусы на шее отражались в её темных глазах, заставляя их блестеть. — Дорогой! — воскликнула она, увидев Гунтрама, и звучно расцеловала его в обе щеки. — Ох, тебе не стоило! Я без ума от этой картины! — С днем рождения! — улыбнулся Гунтрам. «Разве она не просила в подарок этот пейзаж?» — Друзья обзавидовались, что я получила в подарок твою картину! Она напоминает мне о доме. «Или катались со смеху». — Я рад, что она тебе нравится. — Кое-кто жаждет тебя увидеть, — Гуля схватила Гунтрама за локоть, и его поразила ее неожиданная сила. — Соня! — крикнула она в сторону группы молодежи, оживленно переговаривающейся на танцполе. «***!» — Гунтрам прикрыл глаза, смиряясь с неизбежным: к ним спешила дочь Константина. Выглядела она точно так, как он ее помнил. «Должен ли я выразить соболезнования? Нет, ее родители «умерли» шесть лет назад». — Здравствуй, Софья. Как поживаешь? — холодно сказал Гунтрам, надеясь, что холодный прием ее отпугнет. — Я так рада снова тебя видеть, — весело сказала Софья и без каких-либо предупреждений обняла его. — Папа всегда говорил, что ты — лучший художник, какого он когда-либо видел. Что ты гений. Ты пишешь восхитительные вещи — достаточно просто посмотреть Гулины фото. Гунтраму срочно требовался двойной виски, и к черту докторов. — Спасибо, — тихо сказал он. — Нет, ты видишь, какой он?! — спросила Гуля Софью. — Невозможно! Он так мил, когда мы одни, но если в комнате больше двух человек, он становится хуже Гринча! — Я знаю, — Софья радостно улыбнулась и дружески коснулась напряженной спины Гунтрама. — Папа всегда говорил, что только в письмах ты становился разговорчивей. Такой серьезный! — Чудесное платье, Гуля, — рявкнул Гунтрам; девушки прекратили хихикать и изумленно уставились на него. — Это мое! — воскликнула Софья, и Гунтрам недоуменно посмотрел на нее. — Из ее первой коллекции от кутюр, — сверкнув улыбкой, пояснила Гуля. — Специально придумано для меня. — Расшивать его — настоящий кошмар! — доверительно сказала Гунтраму Софья. — Чтобы закончить его вовремя, пришлось подкупить девушек в вышивальной мастерской — в той, что пользовался Гальяно, когда еще работал у Диора. «Какого черта я должен слушать болтовню о тряпках!» — Похоже, на него затрачено много труда, — дипломатично сказал Гунтрам. — Так и есть. Пойдем, я отведу тебя к Константину, — Софья потянула за собой Гунтрама, у которого все заледенело внутри, когда он услышал это имя. — Он теперь юрист и заботится о наших компаниях. Большой босс! — сказала Софья, ведя его сквозь толпу, роящуюся у буфетных столов. — О, я думала, что он здесь, — разочарованно вздохнула она, не найдя младшего брата. — Подожди тут, я поищу его, — мягко велела она Гунтраму, и он решил, что настал подходящий момент вернуться к своей любимой сербской армии. До понедельника ему еще надо было сделать множество вещей. Гунтрам был почти у выхода, когда ему преградила путь высокая эффектная блондинка. — Господин де Лиль? — сказала она с безошибочно узнаваемым русским акцентом. — Я — Галина Константинова (так у автора — «-ова») Кузнецова. Я видела вас с Софьей Репиной. Гунтрам ничего не ответил, но на душе стало неспокойно. Эта женщина была сложена как асассин, и ее осанка говорила о том, что она прошла какую-то военную подготовку. — А! Галина! — воскликнула Софья. — Ты не видела Константина? — Ушел по делам, — ответила женщина с принужденной улыбкой. — Я пытаюсь представиться господину де Лилю, но он, похоже, не очень-то дружелюбен. — Он просто стесняется, — жизнерадостно сообщила ей Софья. — Гунтрам, это моя подруга, Галина. Она крестница моего отца. Она мне почти как сестра. — Старшая сестра, — поправила ее женщина, и Гунтрам поразился ее ледяному тону, лишенному эмоций. — Как поживаете? — он протянул ей руку. — Посмотрю, смогу ли найти Константина. Галя, проследи, чтобы он не сбежал, — шутливо сказала Софья, и Гунтрам подумал, что если он захочет сбежать, ему придется бороться с этой женщиной. — Вы всё еще рисуете? — равнодушно спросила блондинка. — Последние годы я ничего о вас не слышала. — Немного, — коротко ответил он. — Я занят другими вещами. — Да, бизнес отнимает всё время. Клиника требует круглосуточного внимания. — Чем вы занимаетесь? — спросил Гунтрам. — Я изучала биологию и получила степень доктора в области генной инженерии. У меня центр репродукции и планирования семьи в Санкт-Петербурге. Дети большинства присутствующих родились там. Гунтрам нервно сглотнул: — Мои мальчики появились на свет именно так. — В самом деле? Приятно слышать, — небрежно сказала она. — Для многих людей это как сбывшаяся мечта. — Наверное, приятно помогать людям... — Это поле деятельности, предоставляющее множество возможностей. Каждый день что-то новое, — она посмотрела ему в глаза, и Гунтрам отвел взгляд, испугавшись исходящей от нее властной ауры. — Мистер Репин очень хорошо отзывался о вас. Возможно, однажды, если вы будете выставляться в Лондоне, я приду посмотреть. — Благодарю вас, — пробормотал Гунтрам, с тревогой посматривая в сторону выхода. — Какие-нибудь заболевания? — спросила она, и Гунтрам ошеломленно воззрился на нее. — У ваших детей есть какие-нибудь заболевания? Припоминаю, что вы страдали от гипертрофической кардиомиопатии, это может быть связано с генами, кодирующими белки саркомера. — Нет, с моим сыном Куртом все в порядке, — побледнел Гунтрам. — Его мать была здоровым донором. Двое других сыновей — со стороны мужа. — Возможно, — она пожала плечами. — Были получены интересные результаты коррекции подобных изменений (болезнь Гунтрама — изменение /гипертрофия/ стенки желудочка)... У крыс, конечно, — быстро добавила она. — Где вы делали ему анализы? — В Швейцарии. — А, да, там хорошие лаборатории. Вы можете доверять их результатам. Сделайте исследования еще раз, когда субъект достигнет зрелости. — Не хотите посмотреть его фотографию? — с комком в горле спросил Гунтрам. «Константин как-то её задействовал. Я просто уверен». — Нет, зачем? — искренне удививилась она. — Они интересуют меня, когда они — клетки. Дети — не моя стихия и никогда ею не будут. — Я иногда думаю о его матери, — Гунтрам пытался справиться со спазмом в горле. — Я знаю, что она просто донор, но… — Но что? — с любопытством спросила Галина. — Может, она хочет вернуть своего малыша, — быстро проговорил Гунтрам, глядя в ее ледяные глаза. — Вы когда-нибудь сдавали кровь? — В юности — много раз. У меня отрицательный резус-фактор. — Вы разыскиваете тех, кто получил вашу кровь? — Нет! — Гунтрам был шокирован вопросом. — Ну вот, для большинства женщин, с которыми я работаю, это одно и то же. Они отдают всего лишь часть яйцеклеток, а не ребенка, которого зачали, выносили и родили. Для некоторых процедура может быть утомительной, но если донору около двадцати, никаких последствий не бывает. За всю свою практику мне никогда не приходилось сталкиваться с женщиной, которая требовала бы вернуть ей ее яйцеклетки. Гунтрам смотрел на нее и гадал, осмелится ли спросить у нее то, что ему дó смерти хотелось узнать: «Вы помогали Константину с рождением моего малыша?» Но так и не решился. — Для доноров это просто заработок, — сказала она. — С суррогатными матерями могут быть проблемы после родов, но это уже не моя забота. — Когда я первый раз увидел моих малышей, это был самый счастливый момент в моей жизни. Даже свадьба с ним не сравнится. — Одни люди хотят детей, другие нет, — она ухмыльнулась. — Я делаю всё возможное, чтобы вы получили наилучший результат. Гунтрам посмотрел в сторону, а она взяла у официанта бокал шампанского. — Спасибо, — пробормотал он. Она холодно поглядела на него: — Приятно сознавать, что интеллект и другие качества, которыми вы одарены, не пропадут втуне из-за выбранного вами... образа жизни. В прежние времена вы не имели бы детей, и все эти гены никому бы не перешли. Было бы очень жалко. «На фоне этой женщины доктор Менгеле кажется добряком». Заметив, что ему неловко, Галина поставила бокал на мраморную стойку. — Я вынуждена поторопиться, чтобы успеть на самолет в Санкт-Петербург, господин де Лиль. Было приятно с вами познакомиться. — До свидания, мадам. Гунтрам смотрел, как она уходит, рассекая многолюдную толпу; сердце тяжело колотилось, горло перехватило спазмом, а в груди словно маршировала армия из тысячи пауков. В комнате становилось всё жарче, и он отчаянно высматривал выход. Держась рукой за стену, Гунтрам на нетвердых ногах побрел к балконной двери в фойе. От свежего воздуха ему стало чуть-чуть лучше, и он схватился за изогнутые металлические перила, как за последний спасательный жилет на "Титанике". «Я просто уверен, что она принимала участие. И что тогда? Она хочет от меня денег?» «Она в сговоре с Константином?» «Это он ее прислал?» «Нет, тогда бы она больше расспрашивала о Курте». «Он где-то здесь?» Грудь стеснило от противоречивых чувств. Страх, тоска, вина, потребность — странная палитра чувств, приходящих к нему каждый раз, когда он думал о Репине. «Возможно, он вернулся. Он знает, что Конрад сейчас выведен из игры, и ничего не боится. Даже если он ненавидел меня в конце, он хочет назад Конора. То есть Курта. Он не Конор, он — Курт, как мой Конрад». «Константин знал бы, как со всем этим справиться. Ребята из ИГИЛ не продержались бы и месяца, если бы он занялся ими. Американцев порвали бы на куски, прежде чем они успели бы написать первую страницу обвинительного заключения». «Не понимаю, как ты позволил поймать себя, — Гунтрам как наяву услышал насмешливый голос Константина. — К тебе вторглись три или четыре наездника на верблюдах, и ты уже прячешься под кроватью, а одна из частей твоей армии собирается взбунтоваться против тебя. Хочешь знать, как я поступаю с нелояльными людьми? Нет, видимо, не хочешь. В мире существует около семидесяти чудесных мусульманских стран, но нет, они мигрируют на твою территорию. Почему они не едут в Саудовскую Аравию, Катар, Индонезию? Так много благополучных мест, чтобы поселиться… Почему они не приезжают в Россию? Потому что мы знаем, как с ними обращаться. Это всё твое жалостливое сердце. Поступай как знаешь, но больше не приходи ко мне плакаться. Мне это надоело». Гунтрам посмотрел на мутную воду Темзы и сделал несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться, но образ Константина все еще стоял у него перед его глазами. Он достал коробочку с таблетками. — Ваш доктор знает, что вы принимаете их так много? — раздался голос у него за спиной, и Гунтрам дернулся, уронив коробочку на пол. — Альтаир, — узнал он мужчину в смокинге, который сразу же наклонился, чтобы поднять таблетки. — Нужно немного подождать — скоро тут начнется настоящий разгул. Обычно это бывает после шоу, — Альтаир вернул таблетки Гунтраму, и тот его поблагодарил. — Вы знаете Гулю? — удивился Гунтрам. — Я знаком с ее отцом. С вами все в порядке? Вы плохо выглядите. — Просто устал, — соврал Гунтрам. — Лучше я пойду домой. — Уже не получится, — Альтаир схватил его за руку, и Гунтрам удивленно посмотрел на него. — Шоу начинается, и я слышал, что она хороша. В большом бальном зале заметно прибавилось людей, притушили свет, пары старались протиснуться ближе к сцене. Трое музыкантов заняли свои места на деревянной платформе, и все огни погасли. Единственный прожектор осветил центр сцены, и все взгляды устремились к высокой рыжеволосой женщине в длинном вечернем платье с блестками. Ее лицо выглядело так, словно она сошла с картины Россетти, и Гунтрам вспомнил ее имя. Флоренс. * * * Гунтрам обернулся и заметил, что Альтаир стоит очень близко, несмотря на то, что в их темном углу было достаточно места. — Шоу закончилось. Думаю, что сейчас самое время отправиться домой. — Вы уходите так рано? Сейчас начнется настоящая вечеринка. — Просто мое время истекло, — головная боль усилилась из-за восторженного визга пяти девушек, с которым они встретили официанта, пытающегося разлить шампанское по бокалам, составленным в опасную пирамиду. — Никто не заметит, если я сейчас тихо улизну. — Я замечу, — серьезно сказал Альтаир. — Может быть, хотите пойти в более уединенное место? От его тона у Гунтрама внутри зазвучал тревожный набат. — Нет, мне завтра рано вставать. Спокойной ночи. — Могу я подвезти вас до дома? «Этот парень становится хуже Константина». — Нет, благодарю вас. У меня четверо телохранителей и водитель, от этого зависит их работа. Спокойной ночи, — повторил он. Даже не удосужившись выслушать, что ему ответит Альтаир, Гутрам развернулся и увидел, как какая-то девушка сфотографировала их. «Хуже, чем «Сплетницы». Он выскочил из зала, пролаяв по телефону водителю, чтобы тот забрал его у того же бокового входа, где его высадили. Его так всё достало, что он мечтал лишь об одном — поскорее оказаться в своей постели. * * * Дневник Гунтрама де Лиля 15 июня 2014 года Мне нужно встретиться с Энрико. Всё-таки он — единственный, кто «присягнул» мне в верности (забавным образом, но тем не менее). Я знаю, что для сербов и комтуров я всего лишь номинальный лидер, который по мере сил должен поддерживать порядок и добросовестно вести бухгалтерию. И больше ничего. Мои собственные проблемы для них ничего не значат. К тому же, боюсь, что у моих ближайших друзей другое виденье ситуации и они недовольны моей точкой зрения. Мы собираемся на войну, но объявлять войну должны государства, а не я или Орден. Мы точно не тамплиеры, хотя они тоже начинали с чеков и денежных переводов (а я подумываю о биткойнах). Разговор с Алексеем открыл мне глаза. Наркоторговля уже не та, что раньше. Дилеры на улицах бесполезны. Сейчас тренд — это интернет и синтетическое дерьмо, что само по себе создает проблему: любой, имея соответствующую мотивацию, конечно, может устроить свой собственный «Breaking Bad». Какое единственное в мире место, где можно уединиться? Это музей. Библиотека — тоже неплохо, но там нельзя разговаривать. Я договорился с Энрико встретиться в Национальной портретной галерее, и, поверьте мне, все мои бравые сербы сбежали за спасительным кофе при упоминании моих планов на день. То есть внутри не опасно, но кто знает? Вдруг новый босс заставит их пройти курс истории искусства. Полагаю, что даже Константин никогда не думал об этом как о наказании. Мы встретились под портретом Анны Болейн и стали прогуливаться по залу. — Уделите мне внимание? — спросил Энрико, и я ответил: — Зависит от того, что ты хочешь мне сказать. — Дела идут лучше, но могут возникнуть проблемы. — Не будь таким формальным. Я — все еще тот же самый человек, который поил тебя чаем у себя на кухне. — Вы — мой Гранд-мастер, — твердо сказал он. — Мы подчиняемся вам. — Как раз хотел поговорить на эту тему, — сказал я и посмотрел в сторону. — Из-за этой суматохи я бы хотел, чтобы ты отвез Чашу в какое-нибудь другое место. — Я? — озадаченно спросил он. — Твои люди лучше подготовлены, чем я, и у тебя больше возможностей. Я поговорил с отцом, и он согласен, что ты — лучший вариант. Если мы собираемся бороться с террористами, у меня есть основания полагать, что они станут мстить. — Экзекуторы никогда не позволят забрать ее. — У экзекуторов свои задачи, и Чаша к ним не относится, — сердито сказал я. — Они не знают, что она такое и… если она пострадает, это будет навсегда. Ты говорил, есть церкви, где можно ее надежно укрыть. — Не церкви в обычном понимании, — сказал Энрико. — Помещения, где мы собираемся… иногда. — Они надежны? — Они секретны и способны выдержать обычную атаку. — Где? — У нас их несколько, самая большая — в Триесте. — Я могу тебе доверять в этом вопросе? — Моя жизнь в ваших руках, сэр. — Тогда сделай копию Чаши. Настолько похожую, насколько сможешь. Мы используем её как обманку, и потом я отдам Чашу людям моего отца, чтобы они отвезли ее тебе. Я им доверяю. — Они — добрые христиане. — Ватикан повернулся к нам спиной, — сказал я. — Мы теперь дичь. — Нет, — убежденно сказал Энрико. — Господь на нашей стороне, и этот хилый Орден и даже Ватикан могут катиться в ад. — Энрико, не нужно пафоса, — сказал я. — Мы совсем не святые, и наш бизнес — последнее, чего хотел бы Иисус Христос от своих последователей. Мы на несколько ступеней ниже меновщиков в Храме*. — Есть вопрос, который требует вашего внимания, — сказал он очень формально, и я понял, что наступило «время для жалоб и обращений». Я молча взглянул на него, и он начал излагать свое дело. — В Италии следующая ситуация с мигрантами, — он сглотнул, и я нахмурился. — У нас соглашение с политиками и Католической церковью. Мы их привозим и получаем около 20 % средств, предназначенных для беженцев. Церковь и общественные организации тоже получают свою долю, и последние пять лет этот бизнес был очень прибыльным. — Насколько прибыльным? — Прибыльнее наркооборота, — он пожал плечами. — Немцы платят за них большие деньги, и раз они их хотят, они их получают. Я потрясенно уставился на него: — Ты говоришь, что вы ввозите нелегалов и берете за это деньги с правительств? — То, что мы получаем от лодок, плюс то, что мы получаем за наши услуги. Нет негров — нет жалостливых сердец, жертвующих деньги каждое Рождество. Мусульмане не так удобны для телевизионной пропаганды, но они тоже полезны. Даже придурки из монастырей выглядят хорошо в глазах общественности, подкармливая их. — В чем тогда проблема, если всё так замечательно складывается?! — я готов был убить его прямо здесь. Уму непостижимо! Мы же о людях говорим! — Не надо на меня так смотреть. Многие наши ассоциаты нанимают их практически задаром. Вы думаете, апельсины сами себя собирают? — жестко отчитал он меня. — Это идеальный цикл. Каждый получает свой кусок. Каждый, кроме этих бедняг. — Но? — рыкнул я. — Сербы. Они всем нам рушат бизнес. Я имею в виду, они избавляются от лодок и хотели бы всё это прекратить. За последние пять лет это был наш самый крупный источник дохода. Ни риска, ни хлопот. Ничего. Только чистый доход. — Ты думаешь, я поверю в это? Что вы только перевозите людей по Средиземному морю за деньги? Ни работорговли, ни наркотрафика, ни проституции? — Они здоровы и готовы работать... или клянчить пособия. Эти люди — лучший товар. А в шлюх надо вкладываться, и из-за них вечно проблемы с полицией. В каком чудесном мире мы живем! — Если бы вы немножко попридержали сербов… — закончил он свою тираду. — Все комтуры были бы счастливы. То есть все мои коллеги в Италии были бы вам очень признательны. — Вы даете мне слово, Энрико, что с этими людьми будут хорошо обращаться? — Если они платят... Мы профессионалы. Эти мусульмане и негры доставляют мало хлопот, но если они начинают вести себя плохо, мы знаем, что делать. Никто не смеет вести себя плохо на моей территории. Иногда возникают проблемы, но все мы знаем, как их решить. Политики довольны нами, левые довольны, банкиры и магнаты довольны, а уж церкви и современные святые просто счастливы. Они все получают свою долю, — объяснял Энрико. И мы еще учим детей в школе, что феодальный строй закончился в XV веке! Каждый цех получает свою долю. А мы получаем дополнительные очки на небесах! — У экзекуторов нет вооружения, чтобы атаковать ваши корабли. Он фыркнул в ответ, и довольно громко. — У них нет собственного корабля, но они знают, кого звать, если нужно потопить лодку. Средиземное море велико, и там полно акул. Если вы потеряете одну-две торпеды, никто ничего вам не скажет. В конце концов, вы всегда можете заявить, что потопленные были террористами или наркоторговцами. Я онемел. — К тому же, — невозмутимо продолжал он, — они любят потрошить комтуров, если им не нравится, что мы делаем, и ввоз мусульман... это чересчур, на их взгляд. Они хотят нас остановить. Если бы вы велели им заняться конкурентами из Ливии или Турции, у сербов появилась бы цель, а наш бизнес пошел бы даже лучше. Замечательно! Просто потому, что некоторые хотят заработать, любой террорист может проскользнуть к нам, притворяясь невинным беженцем. Зачем, черт возьми, они обратились ко мне, если сами же их и привозят? Но, с другой стороны, даже когда просто читаешь о том, что творит ИГИЛ в Сирии, становится тошно. Если несчастные люди могут спастись из этого ада, кто я такой, чтобы им препятствовать? «Был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня»**. Иногда мне очень хочется надрать им всем задницы, но я не могу. У меня связаны руки, что бы я ни делал. — В понедельник я поговорю с Summus Marescalus. Обязательно подними этот вопрос на собрании. Теперь займись своими делами, а я своими. Я отпустил его, но сам был слишком зол, чтобы возвращаться домой. Мне нужно было успокоиться. Если дальше я увижу еще больше такого дерьма, церковь моего отца пополнится вторым верующим. За день я вижу столько грязи, что начинаю сомневаться в каждой строчке катехизиса***. Бог не мог создать эту адскую дыру и велеть Своим служителям управлять ею. Это скорее похоже на дело рук дьявола. Отлично, я теперь думаю как катар****. Я решил еще немного побродить по музею и посмотреть полотна — возможно, их красота поможет мне успокоиться. Возвращаться домой, к отчетам на завтра, не было смысла; вряд ли я сумею сосредоточиться на них. Отец собирается заехать к нам домой, остаться на мессу и пообедать там, чтобы составить компанию мальчикам. Клаус и Карл начали учить французский, пока без особого успеха. Эберхард знает только то, что в учебнике, а Фридрих занимается с Куртом, который уже относительно неплохо говорит (и смеется над братьями). Возможно, им будет полезно послушать, как говорит Мишель; у Жан-Жака на них не хватает терпения. Я отступил назад от картины, которую рассматривал, не подозревая, что позади кто-то стоит. И, конечно же, наступил этому человеку на ногу. Я повернулся, чтобы извиниться, но слова умерли у меня на губах. Альтаир. — Прошу прощения, — извинился я и хотел уйти, но он поймал меня за руку. — Ничего страшного, — сказал он мне. — Я напугал вас. В общем, да. Эти веселые столкновения с ним становятся похожи на преследование. — До свидания, — холодно сказал я. Экономические отчеты уже начали казаться мне привлекательными. — Вы не могли бы помочь мне с залом XX века? Я не очень хорошо знаком с этим периодом. — Я не искусствовед, — сухо ответил я. — Вы уверены, что ваша религия позволяет смотреть на все это? — Почему вы спрашиваете? — Из-за твердого запрета на любые изображения человеского тела. Да, прозвучало немного агрессивно, но он меня пугал тем, как смотрел на меня… словно я был последним стаканом воды в пустыне. Дерьмо! Опять такие сравнения! — Вряд ли это такое уж преступление, если наш эмир планирует построить в Абу-Даби вторые Лувр и музей Гуггенхайма, — ответил он, и я почувствовал себя неграмотным тупицей. — Приношу глубочайшие извинения за мое нелепое замечание. — Не стоит, я вижу, что вы не имели намерения оскорбить меня. Новый Лувр задуман как мост между искусством Востока и Запада. Королевская семья уже купила некоторые произведения искусства для постоянной коллекции, но получить предметы высочайшего качества достаточно тяжело. — Всё распродано, — заметил я и подумал, что парню лучше начать развязывать кошелек, если он хочет что-нибудь купить. Нет ничего лучше, чем покупка предметов искусства, для отмывания денег или уклонения от уплаты налогов. В иные дни я даже думаю, что должен повысить цены на свои вещи — как советует мне Остерманн, — чтобы получить свой кусок пирога. В конце концов, я, должно быть, единственный идиот, который платит все свои налоги. — Большой спрос, — сказал я. «С другой стороны, теоретически Константин ушел с рынка искусства, и это должно было снизить цены». — Гуггенхайм будет ориентирован на художников с Ближнего Востока. Мы хотим избежать конфронтации с... некоторыми радикальными взглядами на современное искусство. Могу себе представить, особенно если многие художники бойкотируют ваш музей за нарушение прав человека и такие мелочи, как права работников и законы о справедливом труде. Я думаю, что на Фрэнка Гери вылилось куча дерьма только из-за этого. Ребята, вам поможет только удача, если художники сердиты на вас. — Я читал, что это будет впечатляющий объект после того, как его закончат, — сказал я дипломатично. — Бог даст, будет, — тихо ответил он, и я понял, что этот человек не принимает «нет» в качестве ответа. Мне заранее жаль этих художников. На меня можешь не рассчитывать, парень. — Я видел ваши картины в интернете, — сказал он мне. — Жаль, что вы сейчас нигде не выставляетесь, чтобы я мог судить о ваших работах лично. — Мои работы для Гуггенхайма не годятся, — рявкнул я. Дерьмо! Мне этот музей даже не нравится! Я ведь старательно избегаю галерей современного искусства и вернисажей. Длинный язык не доведет меня до добра. — Зато годятся для Ватикана и Штеделя. На мой взгляд, это более впечатляюще. — Это ненадолго, — пробормотал я и пошел к выходу, но он преградил мне путь даже быстрее, чем я ожидал. — На ваших пейзажах отлично переданы детали, и вы очень удачно используете свет. Первая картина, которую вы подарили мисс Гуле, очень хороша. На ней ярко ощущается солнце испанских равнин. На ее вечеринке демонстрировались обе ваши картины. — Вам Гуля сказала, что это рядом с Леоном? — Нет, я с ней не настолько близко знаком. На Испанию намекают цветы в левом нижнем углу и общая атмосфера. Кажется, будто вот-вот почувствуешь ласковый ветерок полей. — Это было весной, — сказал я. — Удивительно, как вы смогли все это определить, просто посмотрев на картину. — Это заметно по вашим детским иллюстрациям. Важно не только главное действие, но и все мелкие детали, которые рассказывают собственную историю. Жаль, что книга распродана. Мне пришлось попросить достать экземпляр из библиотеки. — Скоро будет новое издание, — с несчастным видом сказал я. — Скандалы здорово подстегивают продажи. Книга стихов моего кузена тоже распродана, и издатель думает о новом выпуске. — Он ваш кузен? — пораженно спросил Альтаир. — Ваши фото на обложке почти идентичны. — Это наследственность Гуттенберг-Заксенов. Мы все так выглядим. Кстати, его сестра вышла замуж за кого-то из Кувейта или Дубая, но я не уверен. Честно говоря, к этому моменту я почти успокоился; просто этот парень прямолинейный и не понимает подтекста. Не сомневался, что он сбежит после первой же лекции о какой-нибудь картине. Нет нужды быть грубым, чтобы от кого-то отделаться. Я усовершенствовал эту технику за годы. Кроме того, если у него какие-то романтические намерения по отношению ко мне, это, скорее, его проблема, чем моя. Мы прошлись по залам, но Альтаир не дрогнул ни после первой, ни после второй лекции о Джейми Уайете. Боюсь, я начал считать его хорошим кандидатом для того, что они там, в ОАЭ, затевают. Я даже стал рассказывать Альтаиру о выставке Уайета с чайками, изображавшими семь смертных грехов, и о моей собственной идее сделать нечто подобное с омаром Курта, но в контексте высшего общества (в конце концов, я должен нарисовать этого синего парня, если хочу, чтобы Курт оставил меня в покое). Такие разговоры испугали бы любого! Но не этого парня. Или, может, он как Педро, который «отключает» слух каждый раз, когда Эберхард начинает забалтываться. — Вы не хотели бы пообедать со мной? Все-таки я украл в самолете ваш ланч. — Я сам его отдал, — может, получилось немного суховато. — У вас, должно быть, есть другие дела. — Никаких. — Хорошо, я скажу своей охране. Может, упоминание двух сербов отпугнет его… Марко и еще один серб, которого я не знаю, ждали меня на выходе. Клянусь, они чуть не обнюхали Альтаира, словно гончие, и сердито уставились на меня. Уверен, что это никак не связано с тем, что я собирался обедать с кем-то из музея. Война закончилась в 1995 году, почти двадцать лет назад, но эти два серба смотрели на Альтаира с презрением и ненавистью... а ведь на нем даже не было традиционной одежды. Мы пообедали в ближайшем ресторане; немного поговорили об этом острове культуры, который они строят, и о моей карьере. — Вы сейчас что-нибудь продаете? — спросил он меня. — Я не знаю. Вам нужно поговорить с моим менеджером, но в настоящее время я не беру заказов. Завтра у меня целый день деловые встречи, а потом я улетаю в Цюрих. — Жаль. Я хочу увидеть вас снова. Ладно, пора остудить этого арабского Ромео; если ему хочется приключений, в Лондоне много, очень много свободных молодых людей. А этот конкретный женат, и у него дети. — Я не думаю, что наши пути когда-нибудь снова пересекутся, — сказал я. Он посмотрел на меня как обиженный щенок. Зря. У меня дома три сына, и я уже на такое не ведусь. — Я женат, и у нас трое детей. — Я тоже женат, но детей нет. Я практически разведен, — шейха будет в восторге от проделок ее мужа за границей. — Ваш… партнер, как я понимаю, отсутствует. — В данный момент, — рявкнул я, мне захотелось кого-нибудь убить: судью, которому нужно сорок дней, чтобы прочесть обвинение американцев, или Альтаира за такую бестактность. — Женатые мужчины — это не мой стиль, — надеюсь, это достаточно ясно. — Как и все остальные мужчины, кроме моего мужа. — И вы не пересмотрите свои взгляды? — Нет. — С тех пор, как я увидел вас… тебя, я не могу думать ни о чем другом, — сказал он мне. — Это прекратится, как только ты не будешь меня видеть. Перестань ходить за мной повсюду; и не волнуйся, я практически никогда не бываю в Лондоне. И если он будет поблизости, я стану бывать здесь еще реже. — Почему я тебе не нравлюсь? Ну и вопрос! — Здесь нет ничего личного. Причина в том, что я уже двенадцать лет состою в серьезных отношениях и не хочу ничего менять, — с меня хватит угрожающе затаившегося призрака Константина, чтобы еще добавлять в список Альтаира. — Послушай, думаю, тебе лучше попытать удачи с кем-нибудь еще. В Лондоне много людей интереснее меня. — Я не хочу кого-то еще. Ну вот, Альтаир уже становился навязчивым, раздражающим и докучливым. Обычная глупая ошибка авиакомпании, и я получаю еще одного Константина. — Ты меня не знаешь, и всё не так, как кажется. У нас мало общего, что бы ты там ни вообразил. Эта официантка ходит за чертовым счетом уже целую вечность! — Ты думаешь, что это просто каприз? Ну, саудовские миллионеры, живущие в Лондоне, не зря заслужили свою репутацию. Все делается из прихоти... и к черту последствия. Я до сих пор помню идиота-подростка, который припарковал свою "Ламборгини" у наших дверей и ругался, потому что ему сделали замечание. Или вульгарный скандал, который мне пришлось однажды пережить у «Бонэмз»; ладно, забудем. Леди ведут себя очень хорошо, но мужчины! Мужчины слишком любят себя. — Это не так, — сказал Альтаир. — Там, откуда я родом, мои наклонности не так широко распространены, как здесь. Большую часть времени я их подавляю и никогда не руководствуюсь ими, если не уверен, что человек, ради которого я ставлю на кон свою жизнь, достоин моей любви. — Мне жаль, что обстановка на Ближнем Востоке так неблагоприятна для тебя, но я не заинтересован. Жестко, зато искренне. — И даже если… Ситуацию спасла официантка. Я выхватил у нее счет, прежде чем Альтаир успел среагировать. По-моему, самое время идти домой. — Нет, — устало сказал я, и бросив кредитку в кожаную папку, звучно захлопнул ее и посмотрел на него тем самым взглядом, от которого, как утверждает Конрад, у него кровь в жилах холодеет. — Извини, что побеспокоил тебя, — пробормотал Альтаир. Я прорычал: «До свидания», и пошел к выходу. Двое моих сербов бежали за мной, виновато оправдываясь, что машина еще не подъехала. — Нужно лучше работать, — сорвал я на них злость. Сев наконец в машину, я вспомнил про свое обещание привезти мальчишкам что-нибудь из Англии. Пришлось сказать водителю ехать в Хэрродс, и я купил первое, что попалось мне на глаза. Когда расплачивался, вспомнил, что Хэрродс недавно был продан королевской семье Катара, и настроение упало еще ниже. Пришлось идти до дома две мили пешком, чтобы спустить пар; немного физической нагрузки не убьет Марко и его товарища. Когда мы дошли до Мелбери-роуд, оба выглядели несчастными. К тому времени, когда пора было пить чай, гнев улегся, я уже работал относительно спокойно, булочки были всё так же хороши, как я их помнил, и день снова казался мне солнечным. Дворецкий принес пакет, и я нахмурился, увидев квадратную деревянную коробку, обернутую в шелк. Внутри лежали часы розового золота с турбийоном от «Manufacture Royale» и карточка.

Когда я с тобой, время пролетает мгновенно, А.

Я захлопнул коробку. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не начать грязно ругаться в присутствии старого дворецкого. Даже Конрад в приступе ярости не говорил таких слов, что сейчас вертелись у меня на языке. — Верните отправителю, — сказал я. — Ответа не будет. — Хорошо, сэр, — сказал впечатленный дворецкий. Ну и наглость! Альтаир увидел «Бреге», которые Конрад подарил мне на свадьбу, и решил его переплюнуть. Даже Константин не позволял себе подобного. В этом отношении он вел себя безупречно — гены Арсеньевых. Я даже не смог доесть булочки и вернулся к чтению, намереваясь проработать до ужина, но вскоре телефон завибрировал: пришло сообщение от Гули: Кое-кто сохнет по тебе :) Ты счастливчик.

Если дашь ему мой номер, то у себя на портрете получишь усы. Я не шучу.

Пожалуйста, подумай об этом. После слов следовало несколько символов, которые я опознал как щенячьи глазки. Прежде чем я успел написать «нет», я получил следующее сообщение: Сладенький, ты не понимаешь, от чего отказываешься. Даже я ухватилась бы за такую возможность. Да мы все ухватились бы! Просто отлично. У парня есть деньги, значит, он теперь — пуп земли.

Нет, спасибо. Я уже женат.

Я отключил телефон, потому что мое терпение на сегодня закончилось. ------------------- * Евангелие от Матфея, 21:12-13 ** Евангелие от Матфея 25:43 *** Катехизис — у католиков официальный документ, который содержит ответы на наиболее типичные богословские вопросы и начальное богословское образование перед крещением (Вики). **** Дуализм катаров был основан на противопоставлении невидимого мира света Божьего и этого мира, обречённого на разрушение и смерть злым творцом, которого они называли Люцифером или каким-нибудь другим именем дьявола (Вики).