Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 24 июня 2014 года Цюрих Однажды отец Патрисио сказал, что вытянуть что-нибудь из богача — всё равно что выжать воду из камня. Легче получить два пенни от бездомного, чем от миллионера. Как он был прав! Сегодня я встречался с семьями арестованных. Моника пришла ко мне утром с красными глазами и сказала, что она может дать только двенадцать миллионов швейцарских франков. — Это всё, что у нас есть, дорогой. У моего первого мужа были деньги, но мы с Михаэлем не очень много заработали. Дом я пока продать не могу. Эта сумма — все наши сбережения; мальчики согласны со мной, что Михаэль заслуживает того, чтобы его спасти. — Знаю, Моника, — сказал я ей, и это действительно правда. У Михаэля светлая голова, но и только. Всё, что у него есть, это жалование в банке, а Моника практически разорена после развода и битвы за детей. Ей пришлось пойти работать к Конраду, чтобы накопить денег на оплату их образования. Двенадцать миллионов — это огромная сумма для нее и ее сыновей. Может, шесть или семь из них принадлежат Михаэлю. — Ваша поддержка много для меня значит, — сказал я ей. — Я надеюсь, нам не понадобится так много у вас забирать. Воодушевленный ее благородным жестом, я пошел в библиотеку, где уже сидели Элизабетта, Каролина и Армин — семья Альберта, Сесилия и двое сыновей Фердинанда, жены Адольфа Лёвенштайна и Меренгетти, их юристы, мой отец и Гандини. Нам пришлось перейти в бальный зал, потому что в библиотеке всей этой компании было тесно. Юристы начали объяснять, как предлагается разделить риски. Я от имени Конрада беру на себя 72 % от 4,3 миллиарда швейцарских франков, обязательство на остальную сумму, то есть один миллиард триста миллионов, они делят между собой. Жена Меренгетти немедленно сказала, что она может дать нам около 25 миллионов и права на квартиру в Челси, которая стоит еще 20 миллионов. — Боюсь, условия сформулированы совершенно однозначно — только наличные, — сказал я ей. — Такую недвижимость невозможно продать за два дня или быстро заложить, — она стиснула руки. — У меня есть кое-какие ювелирные украшения, но этого недостаточно. — Полагаю, придется выставить недвижимость на рынок и дождаться хорошего предложения, — ровно сказал я и посмотрел на жену Адольфа, надеясь в ее случае получить побольше, потому что Адольф — глава семьи цу Лёвенштайн. Заметьте, что я до сих пор ничего не сказал о том, чтобы не платить, хотя наша семья должна была заплатить большую часть штрафа. Она громко вздохнула, и я понял, что мои надежды беспочвенны. — В наше время трудно найти наличные (здесь и далее «наличные» это свободные деньги на банковских счетах). У нас есть недвижимость, но она недостаточно ликвидна. Некоторые предметы искусства можно выставить на продажу, но тут следует соблюдать осторожность. — Не могли бы вы сообщить мне хотя бы приблизительные цифры? — попросил я. Она должна отдать более сотни, чтобы компенсировать все, что они получали из банка. — Нет, не могу, — отрезала она. Я знаю, что она ненавидит своего мужа и, вероятно, была бы счастлива избавиться от него, но он же, в конце концов, отец ее дочерей! — Сесилия? — спросил я жену Фердинанда. У нее богатый отец. — Мы проконсультировались с нашими юристами, и у нас сложилось мнение, что поскольку штраф наложен на банк, банк и должен платить, — сказала она мне. — Могу ли я напомнить вам, что ваш муж на своем посту принимал многие из тех решений, которые привели нас к нынешней ситуации? — спросил я в ответ, и она похлопала ресницами. — Компетентные решения, которые оказались ошибочными. — Дорогой, ты должен воспользоваться страховкой, — заявила Элизабетта, и я в шоке уставился на нее. — У нас нет такой огромной страховки, — ответил я, стиснув зубы. — Страхование ответственности довольно специфично; преступления такого рода ею не покрываются. Может быть, оттого что Альберт — один из директоров «ЛинторффПриватбанка», он, вообразите себе, отвечает за появление у нас сомнительных итальянских клиентов, — заметил я. — Альберт действительно забыл о правиле «знай своего клиента» (требование об обязательной предварительной идентификации клиента банка). Элизабетта смотрела на меня очень сердито. Она не любит, когда ей возражают, это мне говорил Конрад, и я теперь понимаю, почему он мотался на все эти свидания, организованные ею, чтобы «удачно» его женить. — Гунтрам, ресурсы Конрада гораздо больше наших. Ты должен взять ответственность на себя, — твердо сказала она. — Я беру на себя 72 % — больше вас всех вместе взятых, — прорычал я. — По крайней мере, вы бы могли бросить в коробку для пожертвований монетку-другую. — Ты требуешь поставить под угрозу будущее моих детей, — сказала Каролина. — Нет. — Это ваше последнее слово? — неверяще спросил я. — Продай компании, загляни в свою собственную копилку, — едко посоветовала мне Элизабетта, и я даже растерялся. — Я уже это сделал, и мне все еще не хватает двух миллиардов, даже если я продам ценные бумаги, золото и отдам всю наличность. — Продай компании или недвижимость. — Могу лишь повторить то, что уже говорил: на это нужно время. Месяцы, если точнее, и после налогообложения останется очень мало. — Проверь другие счета, — нахально посоветовала Каролина. — Я проверил, но это будет нелегко. Дерьмо! Как только я верну в страну деньги, мне на хвост сядут налоговые ищейки, и мне будут грозить сотни лет тюрьмы за «налоговую оптимизацию» или как там это называется. Мишель четко сказал мне ничего в этом отношении не предпринимать, а он кое-что знает о налоговом законодательстве. Нам стоило не жадничать и чаще пользоваться услугами его фирмы. — Я всего лишь прошу у вас помощи, — взмолился я. — Мы готовы на все, дорогой, — сдержанно проговорила Элизабетта. — Тогда переведите деньги на депозит суда. — Нет, я думаю, нам следует оспорить решение. Ты должен что-нибудь с этим сделать. Штраф нелеп и несоразмерен. Это совсем не наш уровень. Начни говорить с судьей серьезно. — Если вы имеете в виду шантаж, придумайте что-нибудь еще, — ответил я и услышал, как все ахнули. — Я мог бы сказать журналистам, что прокурор любит маленьких девочек, или что одна известная мне компания дала судье пять миллионов, или что у некоторых людей из FINMA не очень чистые руки, но это только замедлит процесс. Нам дадут нового судью, и все начнется заново. Ваше предложение может стоить нам нескольких месяцев, а времени у нас нет. — Я не имела в виду что-то настолько радикальное, — Элизабетта бросила на меня испепеляющий взгляд. — Почему ты не оспоришь сумму? Используй юристов, — она кивнула на моего отца, словно он был служебной собакой. — Я мог бы, но результат будет аналогичный, или вы предпочитаете, чтобы ваш сын гнил в тюрьме несколько лет, пока я не заключу сделку? Она поднялась со своего места. — Я не дам тебе ни единого цента, Гунтрам. Ты не подходишь для того, чтобы нас возглавлять. Мы самостоятельно обратимся в суд. — Сделайте так и погубите всех нас, — сказал я. — Это соглашение — лучшее, на что мы можем рассчитывать. — Мы сможем договориться по-другому. Фердинанд сумеет, — сказала мне Сесилия. — Его руки не так грязны, как у вашего мужа. — Это не Америка, где предатели вознаграждаются, — выплюнул я. — Очень хорошо, если вы не хотите действовать сообща, тогда и я не буду. К счастью, вовремя вмешался Мишель — я уже собирался послать их к черту и сосредоточиться только на проблемах Конрада. Зато не придется иметь дело со свитой Конрадовых «нищих» родственничков, которые никогда не пропускают день выдачи премий, но ответственности за убытки нести не хотят. — Это совершенно бессмысленный спор, — внятно и холодно проговорил Мишель, заставив всех присутствующих посмотреть на него. — Швейцарская правоохранительная система играет на нашей стороне и, можно сказать, довольно дружелюбна к нам. Нарушить джентльменское соглашение, которого мы достигли, — самое худшее, что мы можем сейчас сделать. Вы утратите благосклонность наших судебных органов, и, поверьте мне, я вытащу моего клиента из тюрьмы, возложив всю вину на людей, чьи подписи стоят на документах. Конрад фон Линторфф — здесь главная мишень, а мы все знаем, на что он способен и как он реагирует на измену. Виконт сможет собрать недостающие деньги, но последствия для альянсов, которые вы создали за десятилетия, будут тяжелее, чем вы можете себе представить. Мой отец умеет нагнать страху лучше, чем кто-либо другой в Ордене. — Продемонстрируете свою добрую волю — и Консорт сделает всё, чтобы помочь вам. Пойдете против него — и окажетесь сами по себе, чего и добиваются американцы. — У всех вас есть средства в налоговых гаванях, — сказал я. — Мы должны вернуть оттуда деньги и найти способ сделать это осторожно, не возбуждая подозрений. — Гунтрам, ты просишь слишком многого, приятель, — сказал мне Армин. — Просто скажи, сколько ты внесешь, — ответил я сквозь стиснутые зубы. — Твой дядя заслуживает того, чтобы ему помогли. — Армин опустил глаза. — Каролина, Элизабетта? — спросил я и получил сердитые взгляды в ответ. — Тогда не обвиняйте меня в том, что случится, — тихо сказал я и ушел. Я отправился в свою спальню, чтобы подумать. Там был Фридрих, который в пятый или шестой раз перекладывал вещи. Он взволнованно посмотрел на меня, и я покачал головой. — Только двенадцать миллионов от Моники и двадцать с чем-то от жены Меренгетти. И это всё. — Всё? Наверняка принцесса поможет своему сыну. И мадам фон Кляйст. — Более мелочных родственников трудно себе представить. Конраду предлагается всю сумму заплатить самому и помалкивать, потому что это он во всем виноват. Все они радостно брали у него деньги, но сейчас, когда они нужны ему самому, все эти жалкие людишки разбежались, как предатели и трусы. Фридрих угрюмо смотрел на меня. — Не волнуйся, Фридрих. Я Конрада не брошу и ни перед чем не остановлюсь, чтобы собрать эти деньги. Отец поможет мне. Старик с совершенно разбитым видом опустился на стул. — Старые враги стали друзьями, друзья же… А ведь Карл-Хайнц так доверял этим людям, — тихо проговорил он. — Деньги обнажают нашу суть, — сказал я и сел напротив, взяв его ладони в свои. Они были такие холодные… — Я вообще не ожидал такого итога. Даже Джон Алторп предложил мне триста миллионов взаймы под ноль процентов на столько, на сколько потребуется. — Он хороший человек, — рассеянно сказал Фридрих. — Он ничего не выигрывает в этой ситуации в отличие от многих других. — Да, так и есть. — Я встал перед ним на колени. — За последние недели я сделал много такого, за что мне стыдно, и некоторые приказы отдал только потому, что хочу вытащить Конрада. Я клянусь тебе, что не остановлюсь, пока он не вернется домой. — Всё это погубит и твою душу, — глаза Фридриха заволокло сожалением. — Я никогда не хотел такого для тебя. — Всё это послал мне Господь. Ты сам говорил мне, что Бог соизмеряет испытания с нашими возможностями. Верь. Мы все преодолеем. — Именно веру я сейчас и теряю, — сказал он, и мой мир раскололся, потому что Фридрих был нашим островком уверенности и силы, какие бы шторма ни бушевали вокруг нас. Он наш отец и пастырь. Без него мы как потерявшиеся овцы. — Не надо. Я сейчас сильнее, чем когда-либо, — я обнял его, потому что сам нуждался в этом. Я смотрел, как он уходит, и вид у него был подавленный. То, что случилось, далось ему чересчур тяжело, и мне еще больше захотелось прекратить это безумие, пока не стало слишком поздно. Фридриху уже семьдесят восемь. Он не должен был взваливать весь этот груз на свои плечи. Я пошел посмотреть, как там дети с Эберхардом, и сидел с ними, пока они доделывали домашнее задание на сегодня. Потом мы пошли гулять в лес. Когда мы вернулись, Мишель ждал меня в библиотеке. — Вытрясти деньги из Линторффа и его сообщников для меня всегда огромное удовольствие, — ухмыльнулся он, и я удивленно уставился на него. — Не совсем то, что ты хотел, но 893 миллиона — хорошая сумма. — Ты сумел получить от них почти девятьсот миллионов? — поразился я. Боже, но как?! Они же дали мне от ворот поворот. — Да, но имей в виду, что твои родственники по мужу не придут поздравлять тебя с Рождеством… Как и остальные. Такие люди, как они, не любят, когда им напоминают о приземленной действительности. Обычное дело. — Пусть катятся со своими претензиями! — Еще я получу 346 миллионов от Павичевича. Тот серб с больным желудком знает, где их взять. — Мы почти у цели, — с огромным облегчением сказал я. У меня словно гора свалилась с плеч. — Почти, но не совсем, — заметил Мишель. — Деньги надо провести через правильные каналы. — Мы можем взять немного через Сингапур или Гонконг, а потом найти способ завести их на континент, может быть, под видом займа компаниям. — Нет, дитя мое. Если ты так сделаешь, то тебе на хвост сядет весь Интерпол. — Я могу попытать удачи с друзьями Конрада, но очень сомневаюсь, что они захотят помочь. — Забудь о них. Это семейное дело. — Через банк Альберта? С ним, считай, покончено. — Нет, твоей родной семьи. — У тебя где-то припрятан банк? Зная моего отца, вполне можно поверить, что он может оказаться президентом «Чейз Манхэттен» и давно потерявшимся членом семьи Рокфеллеров. — У твоего двоюродного деда, — Мишель сердито смотрел на меня, потому что я его не понимал: у Гуттенберг-Заксенов меньше денег, чем у любого из нашего окружения. — Ты безнадежен, Гунтрам. С материнской стороны. Шарль однажды предлагал тебе помощь, но ты отказался. Помнишь старый банк в Женеве, куда ты ходил с Лефевром? «Сен-Лазар». Шарль де Морнэ, муж Лары Стринберг, тети твоей матери. Тебе иногда надо смотреть на свое собственное генеалогическое древо, — недовольно вздохнул Мишель. — Де Морнэ масон, а мы не в лучших отношениях с ними. — Благодаря твоему мужу, — едко заметил Мишель. — У тебя были фантастические связи в финансовом мире, но он их разрушил. — Он вряд ли захочет меня видеть. — А ты попробуй. Его жена любила твою мать, кроме того, он наверняка опасается, что будет следующим в очереди, если власти затеют всеобъемлющее расследование. Многие старинные банки боятся этого. Пунта-дель-Эсте, Уругвай 26 июня 2014 года

ЛЮБОВНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК И УБИЙСТВО?

Дима несколько раз моргнул, увидев заголовок в «The New York Post». Если бы не фотография очень юного Гунтрама вместе с Линторффом на первой полосе, он никогда не стал бы читать этот таблоид. — Ese también, (Эту тоже. — исп.), — с некоторым усилием сказал он продавщице у газетного стенда.

Поворот винта*. Автор — Мойра Стивенс

Через несколько месяцев после рождения Гунтрама де Лиля, супруга и партнера арестованного в результате масштабного налогового скандала швейцарского банкира Конрада фон Линторффа, его дядя, Роже де Лиль встречался с упомянутым банкиром в Париже в отеле «Ритц», где они разделили номер и ужин при свечах. Отец Роже де Лиля, Арман, виконт де Мариньяк, владел «Креди Овернь», небольшим банком, который, несмотря на свое название, был основан в Пуатье. Роже работал в брокерской фирме в Париже, а его старший брат Паскаль де Лиль был одной из ключевых фигур в «Credit Mediterranée», брокерской фирме, принадлежащей Конраду фон Линторффу. Согласно нескольким источникам, с которыми беседовал автор этой статьи, их отношения выходили за рамки профессиональных, и оба мужчины любили работать допоздна. Роже де Лиль был женат на Августе цу Лёвенштайн, племяннице известного адвоката Густава цу Лёвенштайна, который также был одним из ближайших деловых партнеров Карла-Хайнца фон Линторффа, отца Конрада. По словам нескольких очевидцев, Роже и Конрад в течение следующих шести лет держали свои отношения в абсолютной тайне, пока банкротство «Креди Овернь» не положило им конец. Утром 20 сентября 1989 года французская полиция совершила обыск в парижском офисе «Креди Овернь», подозревая де Лилей в мошенничестве и растрате. Виконта обвинили в том, что он реализовал одну из первых схем Понци (финансовая пирамида. — Прим. пер.) во Франции, используя средства бизнесменов среднего уровня, которые доверили свои сбережения банку. В ночь накануне ареста виконта и его трех сыновей семья Паскаля и их отец, Арман де Лиль, договорились о коллективном самоубийстве и предали смерти себя и троих детей. Месяц спустя Жером де Лиль выбросился из окна своей парижской квартиры, оставив заботу о своем семилетнем сыне Гунтраме опекуну в Аргентине. Единственный выживший из троих наследников виконта, Роже де Лиль, исчез в неизвестном направлении, чтобы избежать привлечения к уголовной ответственности за мошенничество. Примечательно сходство мистера де Лиля с его юным племянником (см. фотографию Гунтрама де Лиля в возрасте 17 лет (снимок взят из ежегодника Школы Св. Георгия) и Роже де Лиля (архив)). Возможно, именно поразительное сходство двух родственников, больше похожих на отца и сына, чем на дядю и племянника, подвигло Конрада фон Линторффа начать новый роман или раздуть пламя старого. Это заставляет задуматься о том, насколько тонка грань в отношениях между «неродным» племянником и дядей. По словам свидетелей, Гунтрам де Лиль и Конрад фон Линторфф встретились под Рождество 2001 года в Венеции. С того дня де Лиль и Линторфф не разлучались и в августе 2012 года заключили брак в Швеции. Несмотря на значительную разницу в возрасте — двадцать пять лет, — у них крепкие отношения и трое детей. Новостной веб-сайт «Independent Times», расположенный в Остине, штат Техас, утверждает, что один из их репортеров, г-н Тревор Джонс, несколько раз контактировал с Роже де Лилем в связи с их расследованием неясной роли «ЛинторффПриватбанка» в схеме контрабанды оружия в бывшем СССР, в которую предположительно был вовлечен Радован Морозов. По словам вдовы г-на Джонса, Роже де Лиль предоставил «Independent Times» ценную информацию и контакты. Шестого декабря 2006 года, во время расследования связей между предположительно покойным г-ном Слободаном Махарадзе, владельцем ресторанного бизнеса, и окружением Радована Морозова, Роже де Лиль и Тревор Джонс попали в необъяснимую автомобильную аварию, которая стала причиной их смерти. Несмотря на обращения семьи г-на Джонса к властям по поводу странных обстоятельств, связанных с аварией, испанская полиция отказалась рассматривать доказательства постороннего вмешательства в механизм взятого напрокат автомобиля, представленные страховой компанией. Окружение миссис Джонс также подтвердило, что Роже де Лиль несколько раз пытался связаться со своим племянником, но служба безопасности Конрада фон Линторффа агрессивно препятствовала этому. Можно только гадать, знает ли мистер де Лиль о связи своего дяди с герцогом. Согласно некоторым источникам, г-н де Лиль никогда не встречался со своим дядей лично и не общался со своей семьей после смерти отца. Секретарь его покойного адвоката подтвердила, что его законный представитель так и не смог вступить в контакт с живыми родственниками мальчика. Возможно, всё это может стать потрясением для г-на Гунтрама де Лиля сейчас, когда он переживает банкротство своей второй семьи. Возможно, мистеру де Лилю стоит спросить совета у гувернантки Генри Джеймса, поскольку ему приходится иметь дело с двумя призраками, в то время как его собственная личность растворяется в прошлом. — Бля, — пробормотал Дима, прочитав статью и внимательно изучив все фотографии. Гунтрам и его дядя выглядели как братья-близнецы. — Они все ненормальные. Чокнутые. Он сел в машину и завел двигатель. — Фу, трахать собственного племянника! — его передернуло. — Парнишке было в сто раз лучше с боссом, чем с этим уродом Линторффом. — Нет, это не может быть правдой. Босс устроил все это, — подумал Дима, подъезжая к дому. Он припарковался под эвкалиптами, чувствуя себя на тысячу лет старше. Гунтрам был чертовски правильным, он не мог делать ничего подобного. Во всяком случае, сознательно. А если мог, тогда Масаев был прав: мальчик ненормальный. Дима даже не стал отпихивать упитанную птицу, стоявшую на страже перед главным входом. Он просто перепрыгнул через серую курицу-переростка, которая громко выразила свое негодование немелодичными криками, щелканьем клюва и ударами крыльев. Дима нервно улыбнулся маленькому ребенку, хихикающему над разъяренной птицей, и вошел в дом, пачкая пол жидкой грязью. — Босс, вы должны это увидеть! — задыхаясь, выпалил он, без стука ворвавшись в библиотеку. Константин бросил взгляд на первую полосу газеты и углубился во внутренние страницы; Дима с тревогой наблюдал за ним. Он принялся кружить вокруг стола Константина, и лишь услышав легкое покашливание босса, остановился и сел на стул в углу, терпеливо ожидая, когда Константин закончит читать. — Если это всё, что способны придумать светлые умы американской журналистики, то нет никаких сомнений в том, что Империя обречена, — Константин сложил таблоид и небрежно бросил его на стол. — То, что они пишут, отвратительно. Инцест. Я хочу сказать, что есть вещи… — Написано ужасно, и двусмысленное обыгрывание названия литературного шедевра выглядит просто мерзко**. Я буду только рад, когда из-за этих вульгарных замечаний на нее обрушится гнев гей-сообщества. Ирония — это не то, чему можно научиться из Википедии. Ей конец. В профессиональном плане, конечно. Что-то еще, Клячко? Дима стоял перед его столом, переминаясь с ноги на ногу. Он так не придумал, что сказать, и Константин вернулся к своему занятию, перестав обращать на него внимание. — Босс, это все чересчур для парнишки. Я хочу сказать, из всех ваших мальчиков Гунтрам был лучшим, — неуверенно начал Дима. — Поквитаться с Линторффом — это хорошо, но всё это может убить мальчика. — Гунтрам — лучшее, что со мной случалось? Позволь не согласиться, — фыркнул Константин, недовольный, что его отвлекают. — Не волнуйся, он переживет. — Босс, вся эта история отвратительна. Лгать о таких вещах… — Лгать? Ни одна строчка, напечатанная в этой жалкой газетенке, не выдумана. Все изложенное правда, и я узнал об этом непосредственно от его дорогого отца. Хочешь посмотреть фотографии и письма Линторффа и Роже? В «The New York Post» имеются их копии. — Так это правда? — ужаснулся Дима. — Он знает?.. — Благодаря матери Линторффа и покойному Роже де Лилю. Почему, ты думаешь, они расходились? Теперь, когда правда вышла наружу, их «браку» конец. Мягкость ничего не дает. Ставлю на то, что максимум через полгода они разойдутся и Гунтрам прибежит обратно ко мне. 27 июня 2014 года Цюрих — Гути, я должен тебе кое-что сказать, — застенчиво сказал Федерико, стискивая в ладонях айпад. — Что бы ты ни захотел делать с Джоном, у тебя на всё есть мое благословение. И не забудь пригласить на свадьбу, — Гунтрам поднял глаза от документов, которые читал. — Нет, речь о другом, — смущенно возразил Федерико. — Послушай, если ты о Мирко, с ним все в порядке, он во Франции. — Нет, меня он больше не волнует. Все закончено, и теперь я с Джоном. Тут другое, — он скривился, и Гунтрам непонимающе взглянул на друга. — Послушай, я не знаю, как сказать. Лучше просто прочти, — Фефо с убитым видом положил планшет на стол и отошел. Глаза Гунтрама лихорадочно скользили по тексту, и хотя он понимал значение отдельных слов, общий смысл написанного от него ускользал. Ему потребовалось перечитать, потому что он не мог поверить в то, что видит. Айпад выпал у него из рук, и он спрятал лицо в ладонях. — Это грязная ложь, Гути, — сказал Фефо. — Наши адвокаты выбьют из них всё дерьмо в суде. Это уже слишком! Я отдам это Лакруа, и его команда юристов... — Нет, Фефо. В этом нет необходимости. Не сейчас, — устало сказал Гунтрам, и Фефо увидел, как покраснели у него глаза. — Просто держи газеты подальше от мальчиков и Фридриха. Гунтрам посерел и вынужден был схватиться за край стола, чтобы избавиться от странного ощущения затяжного падения со скалы. Даже контакт с деревянной поверхностью столешницы не привел его в чувство. Он чувствовал, что его сейчас вырвет. — Не мог бы ты сказать Монике, чтобы она извинилась и отменила мои встречи на сегодня? — Гунтрам поднялся со стула. — Мне нужно полежать. Внезапно комната наполнилась темными пятнами, которые мелькали вокруг, вспыхивая яркими огнями. — Я вызову доктора, — сказал Фефо. — Нет, не надо. Позвони Лакруа и попроси его прийти ко мне, когда суд закончится. Я хотел бы поговорить с ним об этом, — шатаясь, Гунтрам сделал несколько шагов к двери, и Фефо поймал его за талию. — Я отведу тебя в постель, — Фефо открыл дверь, практически таща за собой ослабевшего Гунтрама. Моника встала и отвела взгляд, когда Гунтрам прошел мимо нее. — Поможешь мне, Стефан? — спросил Фефо одного из стоящих в коридоре сербов. Мужчина бросился к ним и легко подхватил Гунтрама, прижав к себе. Поддерживаемый с двух сторон, Гунтрам медленно побрел по коридору, поднялся по главной лестнице и прошел коридором к башне. В спальне Гунтрам сел на кровать и вздохнул. Стефан увел собаку, а Федерико стал снимать с Гунтрама пиджак и галстук. — Всё в порядке. Я сам могу, — пробормотал Гунтрам и Федерико, сдаваясь, поднял руки. — Я просто полежу минутку. — Как ты себя чувствуешь? В груди болит? — Нет, просто мутит немного. Мальчики ни за что не должны увидеть эту газету, — из-за приступа дурноты Гунтраму пришлось прилечь и закрыть глаза. — Разумеется, они ее не увидят, — сказал Федерико. — Я конфискую у них мобильники прямо сейчас. — Нет, не надо. Это ведь не их вина. Они подумают, что я их за что-то наказываю. — Юристы заставят этих уебков убрать это дерьмо. Я сейчас позвоню твоему врачу. Гунтрам чувствовал себя таким слабым, что у него не было сил возражать Федерико. Он только хотел забыть то, что только что прочел. Его жизнь превратилась в руины. «Вот что отныне все будут думать о нас: кровосмесители». «Теперь моих мальчиков в любой школе будут ждать насмешки — как будто нашего брака было мало для этого». «Что мне делать?» — Не волнуйся из-за этих мудаков, — голос Федерико прервал погружение Гунтрама в пучину отчаяния. — Никто в здравом уме не поверит в эту ложь. Гунтрам сглотнул, и Федерико заметил виноватое выражение его лица. — Дерьмо, — непосредственно отреагировал он. — Это не может быть правдой, Гути. — Я знаю об этом с 2006 года, — невнятно проговорил Гунтрам. — Я пытался всё прекратить, но не смог уйти от него. Об этом знали и другие люди. Федерико бесцеремонно плюхнулся к нему на кровать. — Дерьмо, — повторил он. — Мне никогда не нравился Линторфф, но… — увидев боль на лице Гунтрама, он проглотил конец предложения и ограничился тем, что пробормотал: «Извращенец». — Хорошо, даю тебе слово, что твои пацаны об этом не узнают. — Статья выложена в Интернет. Теперь все всё знают. — Уже завтра к утру об этом забудут, — не отдавая себе отчета, Фефо покачал головой, ставя под сомнение свои же собственные слова. — Послушай, я вас не осуждаю, это ваше личное дело, и знай, что я на сто процентов на твоей стороне. — Я знаю, — Гунтраму казалось, что его голова весит целую тонну, и ему потребовалось закрыть глаза. — Я приведу доктора сюда, — пробормотал Федерико и сбежал из комнаты мимо Дитера, который пришел помочь своему хозяину переодеться в пижаму. * * * — Гунтрам? — окликнул Федерико полусонного друга. — Здесь Джон, он хотел бы повидать тебя. — Джон? Джон Алторп? — переспросил Гунтрам; от седативных препаратов, которые ему вколол доктор, у него до сих пор кружилась голова. — Он самый. Даже принес тебе цветы, — улыбнулся Фефо. — Я пошел. Не хочу, чтобы другие завидовали, что я подцепил миллионера, — он подмигнул Гунтраму, и тот слабо улыбнулся в ответ, подумав, что Милан или Ратко не будут в таком уж восторге от Джона. Джон ворвался в комнату и сунул ему большую квадратную коробку. — Тебе, — сказал он, и Гунтрам смущенно пробормотал: «Спасибо». — Шоколадные цветы? Мой доктор вряд ли их одобрит, — усмехнулся Гунтрам, увидев весьма реалистичный «букет» из шоколада, мастики и марципана, который едва помещался в коробке. — Они не для тебя, а для твоих детей. Удивительно, какие сладости они тут делают. — Огромный, как медведь, Джон кое-как умостился в парчовом кресле рядом с кроватью. — Федерико рассказал, что тебе опять стало хуже, и я решил навестить тебя. — Ты — мой большой друг, Джон. — Надеюсь, что ты не намекаешь так на то, что я набрал несколько фунтов веса, — пошутил тот. — Ты знаешь, что я никогда бы такого не сказал. — Просто больше не своди меня с австрийскими особами королевской крови. Я только что видел этого заносчивого паршивца, работающего рядом с часовней, — Джон покачал головой. — Видимо, предполагается, что я должен быть безмерно счастлив оттого, что он озаботился кивнуть мне, как чертова королева Виктория английская, как чер… — Ох! Я действительно забыл о Кристофе! Он работает тут уже целый месяц, — прервал Гунтрам цветистые жалобы Джона. — Его почти не слышно. — Вы так и не обсудили с моими людьми мое предложение. Серьезно, это не одолжение тебе: я просто хочу убрать руку ведьмы Йеллен (Джанет Йеллен — на тот момент руководитель ФРС США, аналог Центробанка) подальше от своего кармана и не дать себя ограбить Драги (Марио Драги, председатель Европейского Центробанка). Ты не поверишь: я должен платить, чтобы внести депозит! Да я лучше потрачу все свои деньги на бухло и яйца Фаберже, чем отдам их им, — твердо сказал Джон. — Только скажи мне, куда их перечислить. — Насчет газеты... — начал Гунтрам, но его голос сорвался. — «The New York Post»… — Я не читаю газеты, предназначенные для обывателей, — заявил Джон. — Я теперь тусуюсь с аристократами, а они не читают газет. Пресса для быдла. Видя, как помрачнел Гунтрам, Джон вздохнул: — Если ты будешь киснуть по этому поводу, это тебе никак не поможет. — Я правда не знаю, что делать. — Просто как дважды два. Найми хорошего юриста и смешай их с дерьмом в суде. — Вред уже причинен, назад не отыграть. Проданные экземпляры не соберешь. Жизнь моих сыновей сломана. Каждый раз, когда кому-нибудь вздумается погуглить нас, будет всплывать эта дрянь. — Я бы не стал так драматично смотреть на ситуацию. Всё либо скоро закончится, либо у тебя выйдет собственное телешоу. — Не шути над этим. Доктор усыпил меня, потому что я слишком нервничал. — Я и не шучу. Девочки со всего мира сходят с ума по той фотке, где ты в школьной форме. Они все хотят знать, есть ли у тебя биологические дети и сколько им лет. — Что? — повысил голос Гунтрам. — Добро пожаловать в XXI век, Гунтрам. Тебе надо слить в сеть ролик с домашним порно и тогда, гарантирую, тебя выберут президентом США. — Это даже не смешно, — рявкнул Гунтрам. — Ты живешь со стариком и видишь, чем это закончилось? — серьезно сказал Джон. — Ты потерял связь с реальной жизнью. Сейчас в массмедиа поднялась шумиха. Так воспользуйся этим. Ты симпатичный, женщины любят тебя, чего еще надо? Ты можешь быть хоть серийным убийцей, и всё равно все будет зашибись. Идея медленно начала оформляться в голове у Гунтрама. — Хочешь сказать, что мы — не всеобщее посмешище? — Может, и да, но никто не посмеет сказать это вслух. Никто не хочет, чтобы его назвали узколобым ханжой. И, кстати, Линторфф тебе не родственник. Держи голову высоко и всё игнорируй, пока твои юристы будут равнять с землей тот таблоид. Скажу тебе как американец американцу (который никогда там не жил): кого нафиг волнует, что ты там с ним делаешь?! — Всё не так просто, Джон. Моим знакомым это не понравится. Мы и до этого были изгоями, теперь же мы прокаженные. Это социальная смерть. — Не думаю, что те люди с шикарной вечеринки в «Савойе» думают так же — я видел твою фотографию в «Hello», возможно, они немного завидуют, что их не упомянули, а тебя — да. — Я в «Hello»?! Иисусе! — не сдержался Гунтрам. — Угу. Кстати, ты можешь сделать доброе дело — замолвить за меня словечко перед этим чувачком Мартинелли? Он сейчас стал такой хитовый, что календарь у них забит аж до 2016 года! Но брюки мне нужны сейчас, а не когда я помру! — Что? — прохрипел Гунтрам. — Это ты виноват, что так хорошо смотрелся с той глупой русской девицей, которая рассказала всем, кто твой портной. Теперь этот парень — новый Армани. Богатые китайцы, желая открыть для себя потаенную роскошь, оккупировали магазин, где, предполагалось, я могу делать покупки как король — без всякого сброда и дешевых бумажных сумок. — Я не знаю никаких китайцев, — возразил Гунтрам. — Может, ты их и нет, но они тебя да. И японцы. Особенно девушки. Ты сирота, и это круто. Гунтрам недоверчиво взглянул на Джона, пытаясь понять смысл сказанного. — К тому же ты выглядишь на двадцать пять. Какой-нибудь секретный крем, рецепт которого я могу слить в Интернет и получить свою долю всеобщего внимания? Нет, погоди. Лучше я буду его продавать. — Джон, пожалуйста, хватит меня дурачить. — Я слегка обеспокоен всем этим вниманием, которое ты получаешь; вдруг они увидят фото моего Федерико — и бум! — захотят украсть его у меня. Он, со своим апломбом принца, очень сексуален. Я первый его увидел. — Да, точно, — пробормотал Гунтрам. — Не волнуйся, теперь я буду брать себе только некрасивых телохранителей, чтобы никто не затмил моей красоты, — с иронией добавил он. — Да, те сербы внесут свою лепту, без вопросов. Гунтрам уставился в угол комнаты, напряженно думая. — Никто из моих знакомых больше не захочет со мной разговаривать. — Кого это волнует, когда у тебя миллион подписчиков? Но твои настоящие друзья не бросят тебя, как тот горячий гаучо, с которым я встречаюсь. — Мне дать ему выходной? — Ага, завтра, например. Я осматриваю дома, и мне не помешала бы помощь. — Ты собираешься остаться здесь? — Ради твоего же блага. Федерико сказал мне, что ты до усрачки запугал каких-то несчастных экологов. Если ты взялся управлять супермаркетами, тебе просто необходим король розничной торговли, чтобы направлять твои первые младенческие шаги. — Я не могу просить тебя об этом. — Давай заключим сделку. Ты называешь какую-нибудь супермегаэксклюзивную хрень, которой ты пользуешься, я получаю исключительные права на ее продажу и продаю в моей новой сети магазинов класса люкс. Я научу тебя кое-каким приемчикам настоящего менеджмента. — Хорошо, — вздохнул Гунтрам. — Но мне всё еще придется смотреть людям в глаза. — Отрицай всё. И хорошо выгляди. Это всё, что тебе нужно делать. Если кто-то не захочет с тобой разговаривать, прекрасно! На одного придурка меньше терпеть. — Ты действительно знаешь, как встречать трудности. — Благодаря моей матушке-хиппи, — пожал плечами Джон. — Видел я ситуации и похуже. — Но я не знаю, что делать. — Найми какого-нибудь пиарщика. Они знают, что делать. — Возможно, это лучший совет, который я получил за последнее время, — слабо улыбнулся Гунтрам. — И не работай так много. Федерико говорит, что ты каждый день пашешь до часу ночи, а начинаешь в шесть утра. Ты можешь не выдержать такой нагрузки. — Я должен. — Нет, не должен, — голос Джона посерьезнел. — Ты должен установить приоритеты и хотя бы немного времени оставлять для себя. — А Конрад? — спросил Гунтрам. — Я не могу бросить его в беде. — Он твой приоритет номер один, но не его бизнес. Есть множество людей, которые больше тебя заинтересованы в том, чтобы держать «Титаник» на плаву, начиная с ваших сотрудников с их хорошими зарплатами, льготами и премиями. Заставь этих ленивых директоров работать. У тебя достаточно денег, чтобы купить яхту и совершить свой собственный гогеновский тур** вокруг Мистик (какой-то остров). Ты когда-нибудь там был? — Нет, никогда. Я никогда никуда не ездил. Мне надо контролировать этих людей. Ты поразишься, сколько подвохов я ежедневно обнаруживаю. Мелкие ошибки тут и там стоят мне денег. — Уволь кого-нибудь. Ты когда-нибудь это делал? — Только однажды, и это не было настоящим увольнением. Я просто перевел его в другое место и до сих чувствую себя виноватым, потому что это был… бывший бойфренд Федерико. — И за это тебе бесконечная благодарность от меня. Отправь его на Южный полюс. И все-таки, создай прецедент. Ты слишком хороший. «Если бы ты знал…» — подумал Гунтрам. — Ты прав, Джон, — уныло сказал он. — Я так и сделаю. У меня длинный список нежелательных людей. Следующий же придурок, который протянет руки куда не просили, покойник. * * * Полный сомнений, возможно, потому что уже был поздний час, Гунтрам набрал номер соседа. — Юльюс? Это я, Гунтрам, — медленно сказал он. — Так-так, король Инстаграма вспомнил, что живет подо мной, — поприветствовал его Юльюс. — У меня постоянно о тебе спрашивают, и теперь гринписовцев, или кто там у нас был на посту под окнами, сменили фанатки. — Прошу прощения, если причиняю тебе беспокойство. Я действительно не знаю, что с этим делать… — Беспокойство? В мою школу записалось рекордное число девиц. Я в долгу перед тобой. У Гунтрама гора упала с плеч — это значило, что Юльюс захочет ему помочь. Тщательно подбирая слова, он начал: — Я слегка в растерянности от всего этого… — Надо думать! Но не мне тебя осуждать. Господи, если б ты знал… — Понятия не имею, как справиться со всей этой шумихой. Совершенно не представляю. Я ненавижу прессу вокруг себя, комментарии и все прочее. Я не публичная персона. — Скорее, отшельник, — прервал его Юльюс. — Я понимаю, что есть люди, которым я… могу нравиться. — Ага, ты довольно знаменит, но не бери в голову. Как говорил Уорхол, это твои пятнадцать минут славы. — Мне нужно получить поддержку в деле моего мужа, — нервничая, продолжал Гунтрам. — Судья ведет себя как урод, и со всем этим отрицательным резонансом... — Тебе нужно стать более открытым. Публикуй свои фотографии и найми кого-нибудь для общения с фанатами. Может показаться, что они ни на что не влияют, но взорвать Интернет — это все равно что стать богом. — Можешь мне кого-нибудь порекомендовать? — Конечно. Я пришлю тебе ее адрес. Лора великолепна, и у нее толковая команда. Они запустили аккаунты многих селебрити. Поговори с ней. Она в этом разбирается. Закончив разговор, Гунтрам засомневался. Идея зависеть от капризов кучки «фанаток» заставляла его еще больше нервничать. Тысячи пускающих на него слюни девочек вряд ли впечатлят судью настолько, что он перейдет на их сторону, и отец уже очень ясно сказал, что судья на многое закрыл глаза. Ему как можно скорее нужно достать деньги, и, возможно, его «двоюродный дедушка» не отключит телефон, услышав его голос. В любом случае симпатия публики тоже может пригодиться. Обзавестись поклонниками, любопытство которых будет сосредоточено на его портном, а не на отношениях с Конрадом, в тысячу раз лучше, чем терпеть папарацци, вопящих: «Инцест! Инцест!» Примечания переводчика *«Поворот винта» — название статьи заимствовано у Генри Джеймса, автора одноименной мистико-психологической новеллы (1898 год написания), описывающей явление призраков гувернантке, которая уверена, что они хотят завладеть опекаемыми ею детьми. История в основном излагается от имени этой гувернантки, и, скорее всего, призраки (мужчина и женщина) — всего лишь плод ее больного воображения. Некоторые читатели усматривают в новелле педофилический и гомосексуальный подтексты, некоторые считают просто пародией на готические романы. «Повесть является хрестоматийным для англоязычной литературы примером использования техники «ненадёжного рассказчика» (Вики). ** По-английски название статьи (и новеллы) звучит «The Turn of the Screw». Screw — не только «винт», но и «совокупление». Как глагол «to screw» тоже имеет много значений, в том числе «ввинчивать», «совокупляться» или испортить что-то, типа «проебать». ***Поль Гоген последнюю часть жизни провел на островах Французской Полинезии в Тихом океане и написал там свои лучшие картины.