Заместитель 2-3

30 июня 2014 года Цюрих Как обычно, тучный охранник принес ему новую книгу. Конрад подавил вздох раздражения. Может, этот человек и был членом Ордена, но он не собирается ему доверять — слишком уж в открытую всё делалось. Статьи в газетах, которые толстяк таскал ему в камеру, заставляли Конрада нервничать. Почти всё сделалось достоянием публики: расписание встреч, имена членов, некоторые старые операции, еще девяностых годов, однако более свежей информации статьи не содержали. Кто-то слишком плотно пообщался с той ужасной газетенкой, которая в прошлом портила ему жизнь, когда журналисты вроде Тревора Джонса постоянно пытались завлечь его впечатлительную юную любовь в свои ловушки. Зачистка оказалась недостаточно тщательной, и теперь основные СМИ публиковали свои разглагольствования. Целыми днями он размышлял о том, кому обязан своим теперешним положением, ведь Роже, который тогда был главным источником информации для прессы, давно уже мертв. На столе, привинченном к стене, лежал экземпляр «Богатства народов»* в твердом переплете, еще раз оставленный Конраду охранником. Если парень выбрал такой кирпич, значит, он многое хотел ему сообщить. «Своеобразное чувство юмора. По-крайней мере, это классика, которую я не читал уже… лет сорок?» Газетная вырезка была спрятана в районе третьей главы, и Конрад заколебался, читать или нет. Его приводила в ярость собственная уязвимость, бесполезность, оторванность от мира. Знание в данном случае было проклятием. Он привык опережать события, тщательно контролируя воплощение своих решений, но сейчас он даже не мог приказать, чтобы ему принесли стакан воды. Когда он выйдет отсюда, многим не поздоровится. Конрад не сомневался, что его скоро выпустят. Никто ему больше ничего не рассказывал о ходе дела, но он был в этом уверен. Иначе бы против него что-нибудь предпринималось, но ничего не происходило. Его больше не допрашивали, и охранник сказал, что никто из его окружения не заключал никаких сделок с прокуратурой или судьей. Фердинанд и Горан скорее удавились бы, чем нарушили свои клятвы, что же касается остальных, они хорошо помнили, чем грозит нарушение Кодекса. Всё, что имелось у его врагов, это древние сведения о сделках, проведенных в девяностые годы. С 1996 года никто уже не ввозит оружие через Марбелью! Якобы «клиенты» со счетами, открытыми в 2007 году в банке, который не имел к нему никакого отношения с 1998 года, даже не были его людьми. Всё, за исключением аферы с американцами, уклоняющимися от уплаты налогов, было неловко сфабрикованной схемой, хорошей для таблоида, но бесполезной в любом зале суда. Конрад и мысли не допускал, что его экстрадируют в Штаты; скорее ад разверзнется под ногами Брюсселя, чем какой-нибудь швейцарский судья подпишет такой приказ. А в данном случае судьей был Хайко Хайнеманн, и он первый хотел, чтобы Конрад покинул зал суда свободным. Его семичасовое выступление было представлением для прессы и прокурора Манхэттена. Просто немыслимо — отправить его в тюрьму за отмывание денег в самый разгар переговоров между Швейцарией и американским правительством о новом законодательном регулировании, касающемся налоговых гаваней. Тем не менее он здесь, в одиночной камере. Изолирован, чтобы он не мог показать, каким несговорчивым может быть. Сложенная вырезка была похожа на притаившуюся ядовитую змею, но если «Бык из Тёльца» счел ее настолько важной, чтобы тайком протащить сюда, будет полезно узнать ее содержание. Осторожно, стараясь, чтобы уголки вырезки не высовывались из книги, Конрад аккуратно развернул ее. Ему пришлось несколько раз прочитать статью, чтобы осознать смысл напечатанных слов. Его старые ошибки вновь выползли из мрака, готовясь ужалить в самое сердце: Роже изображен как любовь всей его жизни, а Гунтрам — всего лишь его второсортной заменой. Конрад закрыл глаза и вздохнул. Все тело болело, казалось, что внутри все горит. «Мой бедный Гунтрам не заслужил такого унижения», — подумал он, в голове сделалось пусто. Вся его жизнь разрушена. Грязный таблоид осмелился написать, что у него была связь со своим «племянником». Жизни его детей теперь сломаны. Куда бы они ни пошли, люди будут смеяться над ними. Мальчики станут задавать ему вопросы, на которые он не сможет ответить. Нет таких денег, которые смогли бы вернуть им их доброе имя, а без него они ничто. Позор невыносим для такого человека, как он. Он мог бы жить в бедности, но не в позоре. Как он мог лишить своих мальчиков их доброго имени и места в обществе! «Трахается с собственным племянником», — вот что станут говорить везде, куда бы он ни пошел с Гунтрамом независимо от того, что они не кровные родственники. Гунтрам отреагировал именно так, и ему потребовались годы, чтобы преодолеть шок. Захочет ли Гунтрам остаться с ним после всего этого? Но с чего бы ему хотеть? Он теперь изгой. Он подвел Гунтрама всеми возможными способами, тогда как его котенок не сделал ничего дурного и отдал ему всё, что имел. И, поглядите, где он сейчас: гниет в камере. Смотрит на грязное серое небо через решетку окна. — С вами все нормально? — прервал размышления Конрада полный охранник, поставив поднос с обедом на столик и сдвинув книгу в сторону. — Вы что-то плохо выглядите. — Я в полном порядке, — сухо ответил Конрад, массируя немеющую руку. В полном порядке, за исключением публичного унижения. Это уж чересчур. Он не сделал ничего плохого! И теперь эта журналистка намекает, что он какой-то педофил-кровосмеситель, гоняющийся за своим «племянником» после убийства его дяди. — Я в полном порядке, насколько вообще может быть в порядке человек, из жизни которого Шекспир мог бы позаимствовать сюжет для пьесы, — рявкнул Конрад. — Вы какой-то серый. И говорите тише, не вся охрана на вашей стороне, — шепнул ему толстяк, схватил газетную вырезку со стола и спрятал в карман. — Никто из тех, кого я знаю, не верит этому. С вами точно всё нормально? Вы сейчас похожи на моего кузена Бернхарда в тот момент, когда у него случился сердечный приступ. Это произошло на Рождество, ему не стоило так наедаться. У него сделалось точно такое же лицо, как у вас сейчас, и — пуфф! — он упал замертво на поднос с пряниками. — Действительно, очень милая сценка, — Конрад скривился от внезапной боли, которая прострелила грудь и чуть не вышибла из него дух. — Может, есть другие забавные истории, которыми вы хотели бы поделиться со мной? — спросил он. — Нет. Толстяк отступил на два шага и озадаченно почесал макушку. Герцог хоть и держался отстраненно, но всегда был вежлив, как настоящий джентльмен. В отличие от других богачей, он никогда не устраивал сцен из-за еды или условий заключения. — Наверное, стоит показать вас врачу, — предложил охранник. Это был идеальный повод переселиться из камеры в лазарет, где условия содержания были лучше. — Со мной все нормально! — взревел Конрад, испепеляя взглядом стоящего спиной к металлической двери охранника. Толстяк постучал, и другой охранник открыл ему дверь, выпуская из камеры. — Вот же характер! — услышал Конрад из-за двери второй голос и сердито фыркнул, негодуя на то, что стал предметом обсуждения. — Я иду за врачом, — сообщил «Бык из Тёльца» своим коллегам и по-носорожьи громко утопал прочь по коридору. Запах еды достиг его ноздрей, и Конрад почувствовал, что его сейчас вырвет. Но сдержался — он не собирался устраивать шоу для охранников. Совершенно очевидно, что настойчивая тяжесть в груди — это изжога из-за тех каменных булочек, которые давали к чаю. Он даже не стал поднимать алюминиевую крышку на тарелке — одного запаха было вполне достаточно. Дверь снова открылась, и, исполнив свою недавнюю угрозу, в камеру вошел «Бык» с врачом. Конрад скептически посмотрел на молодого человека: тот выглядел точь-в-точь как вчерашний выпускник медицинской школы, даже еще не поступивший в интернатуру. — Позвольте, — сказал врач и, не дожидаясь разрешения Конрада, приложил к его груди головку стетоскопа. Конрад стиснул зубы, подавляя желание оттолкнуть настырного юнца. — Не дергайтесь, — велел ему врач. — Мне плохо слышно. — Да неужели? — фыркнул Конрад, но парень проигнорировал его, продолжая выслушивать его грудную клетку. — Заключенного в лазарет, — скомандовал он охранникам. — Нет, погодите, попросите носилки — пациент не должен ходить. Один из охранников что-то коротко сказал в рацию и выбежал из камеры. — Я вполне способен передвигаться самостоятельно! — рявкнул Конрад на врача, но тот и ухом не повел. — Даже не сомневаюсь, — холодно ответил он. — Ваше сердце испытывает значительную нагрузку, и я хотел бы провести дополнительное исследование. Возможно, мы всё еще можем его предотвратить. — Предотвратить что? — Инфаркт. Я слышу сердечные шумы. — Не говорите ерунды! У меня не может быть никакого инфаркта! Мне всего пятьдесят шесть. — Я хоронил людей и моложе, — лаконично ответил врач. — Похоже, личность типа А**. — Я не собираюсь принимать всерьез диагноз врача, который все еще не окончил школу! — снова взревел Конрад и скривился от острой вспышки боли в груди. — Здешний шеф-повар что-то не то приготовил, — сказал он уже тише. — Инфаркт миокарда иногда ошибочно принимают за изжогу. Только электрокардиограмма сможет сказать нам, что именно происходит. — Я в полном порядке, — проворчал Конрад и тут же схватился за стол, чтобы не упасть. Ему вдруг остро потребовалось прилечь. — Это не инфаркт, — слабо проговорил он. Примечания переводчика *«Богатство народов» («Исследование о природе и причинах богатства народов») — основная работа шотландского экономиста Адама Смита, опубликованная 9 марта 1776 года (Википедия). **Тип А поведения — ряд личностных особенностей, наличие которых повышает вероятность возникновения у индивида заболеваний сердечно-сосудистой системы. Впервые описано американскими кардиологами Мейером Фридманом и Реем Розенманом в 1959 году. Данный тип поведения связан с такими личностными особенностями, как напряженная борьба за достижение успеха, соперничество, легко провоцируемая раздражительность, сверхобязательность в профессии, повышенная ответственность, агрессивность, а также чувство постоянной нехватки времени (Википедия).