Заместитель 2-3

30 июня 2014 года Цюрих Двух дней отдыха оказалось достаточно, чтобы Гунтрам почувствовал себя лучше. Несмотря на неясное ощущение, давящее на сердце, он решил не обращать внимания на статьи в прессе и продолжать работать: ведь мир не остановится для того, чтобы он успел зализать свои раны, и конкуренты не дадут ему послаблений только потому, что одна сумасшедшая журналистка предположила, что его брак это инцест. Количество ссылок, которые выдавал Гугл на его имя, за одну ночь увеличилось с 42 000 до 632 000. Дрянная школьная фотография, напечатанная таблоидом, теперь стала первым результатом в выдаче в гугл-картинках, за ней следовал портрет Стефании. Кто-то раскопал историю о первом браке Конрада и... Гунтрам сердито захлопнул ноутбук, прочитав измышления на эту тему первого же блогера. Цирк уродов, а Твиттер — римский Колизей. «Всем известно, что Конрад не святой, — сказал он себе пятый раз за час, безуспешно пытаясь прочесть контракт, но глаза лишь скользили по строчкам. — Я простил ему ту ложь». «Я действительно простил». «Просто надо подождать, пока всё успокоится. Всё равно моя социальная жизнь и так уже полетела в тартарары». «Имеет значение только то, что думают комтуры», — сказал он себе, вспомнив об опущенных глазах обычно нахальных сербов. Милан и Ратко молчали, но Гунтрам видел, насколько они расстроены и дезориентированы. Таким консервативным людям, как они, было тяжело переварить подобные новости. «Наверное, они считают меня глупым голубеньким цветочком, который влюбился в их босса, и босс начал трахать своего племянника. Для них нет большой разницы между кровными родственниками и свойственниками. Как говорил Ратко? А, да. «Совращая младенцев, мужчина опускается ниже плинтуса». «Ладно, по крайней мере, они больше не думают, что я был упрямой задницей, когда долго злился на Конрада». В комнату, держа чашку чая в одной руке и айпад в другой, вошла Моника с невозмутимым, как у сфинкса, лицом. Она никак не реагировала на ситуацию, и Гунтрам был ей благодарен за это. Достаточно ему и горничных с бегающими глазками. Почему-то все в доме, за исключением детей, Фридриха, Моники и Фефо, избегали смотреть ему в глаза. — Здесь Михайлович и Брегович, сэр, — объявила Моника, ставя чашку на стол. — Они хотели бы поговорить, если вам удобно. — Пусть заходят, — сказал Гунтрам с уверенностью, которой в действительности не чувствовал. Ратко и Милан показались Гунтраму похожими на двух потрепанных псов, пришедших просить милосердия у своего хозяина. Мужчины сели перед ним и пристально уставились на большой персидский ковер. — Я здесь, господа, — поддел их Гунтрам. — Полагаю, что вы хотите поговорить о вчерашних новостях. — Это правда? — спросил Милан с убитым, посеревшим лицом. — Да, — спокойно ответил Гунтрам. — Из-за этого мы с герцогом расходились в 2006-м. Мужчины обменялись взглядами мрачнее прежнего. — Герцог и я уладили наши взаимные претензии по этому поводу, так что вас двоих вообще не должно это беспокоить, — сказал Гунтрам. — Dachs, это плохо, — смущенно пробормотал Милан. — Меня беспокоит лишь то, что подумают комтуры. Ратко? — спросил Гунтрам, проигнорировав нытье Милана. — Я семейный человек, и это для меня уже слишком, — заявил Ратко: после первого шока к нему вернулась его обычная воинственность. — Из всех людей… — Это наше личное дело, господа, — огрызнулся Гунтрам. — Ты знаешь, что нет, — прорычал Ратко. — Я имею в виду, тебя сделали Консортом… герцог и один из омерзительнейших предателей были… — серб не смог закончить фразу, так зол он был. — Несколько наших братьев погибло тогда, в том числе отец Горана! Мой дядя получил пулю той ночью, когда твоя семья послала людей убить нас! — Как тебе известно, мне было семь лет, когда это случилось, — Гунтрам повысил голос. — Горан никогда не винил меня в том, что произошло, и ему известно о связи герцога и моего дяди Роже. Он узнал это в тот же день, что и я. — Тебя мы не виним, — поспешно вмешался Милан, чтобы «развести их по сторонам». — Ты был всего лишь маленьким ребенком. — Сиротой, без поддержки семьи, — добавил Ратко, странным образом успокаиваясь. — Это действительно не твоя вина, Гунтрам. — Так в чем проблема на этот раз? — резко спросил Гунтрам, устав от допросов, которыми его каждый день доставали сербы. Всё, что он делал, было недостаточно хорошо для них. — Мы больше не можем служить герцогу, — заявил Ратко. — Он нарушил правила нашего Кодекса и Библии. Гунтрам прикрыл глаза и сказал: — Делайте, как вам велит ваша совесть. Вам виднее. Как я уже говорил, я здесь временно, до тех пор, пока не вернутся Горан или герцог и не возьмут руководство на себя. У нас в Аргентине говорят: коней на переправе не меняют, а это именно то, что вы собираетесь сделать. Хотите уйти? Очень хорошо, но вся власть, которая у вас была, перейдет к комтурам, и Ордену придет конец. На нашей земле больше не будет закона и порядка. — Гунтрам, гомосексуальность — одно дело, и мы всё понимаем, но это уже чересчур, — рявкнул Ратко. — Ты — его племянник. — Я просто прошу вас подождать, пока не вернется ваше прежнее руководство. Спросите Горана, что он думает об этом, потому что он знает уже давно. Узнайте у Фердинанда и Альберта их мнение. Я племянник моего дяди Роже, а не герцога. — Это совершенно отвратительно, — сказал Ратко. — Если бы мой сын… жил с бывшей невестой моего брата, я бы надрал ей задницу, а потом ему. И точка. — Ратко, мы не можем все бросить сейчас! — Гунтрам почти молил. — Нам нужно выбраться из этой заварухи, и потом посмотрим, что дальше. Мой муж полностью отойдет от дел Ордена. Ты же понимаешь, что в социальном плане мы теперь покойники. — Он не должен был! — взорвался Ратко. — Он знал, кто ты, и лгал нам годами! — И мне! — рявкнул Гунтрам и несколько раз глубоко вздохнул. — Но я простил. — Из-за этого мы схлестнулись с русскими! — вышел из себя Ратко. — Я потерял много солдат, воюя с Репиным, и из-за чего?! — Репин уничтожил бы вас при первом удобном случае, — возразил Гунтрам. — Вы не знаете его так, как знаю я! Конфликт никогда не был связан со мной. Он хотел подмять под себя Европу. Наивно думать иначе. — Гунтрам, подай в отставку, — сухо сказал Ратко. Его глаза напоминали штормовой океан. — Хорошо. И кого же вы посадите на мое место? Кто этот человек, которого комтуры не разорвут на части? И почему вы сразу не пригласили его и не избавили меня от всего этого дерьма? Кто же это? — Гунтрам посмотрел на сербов. И они отвели глаза. — Никто? Я так и думал. — Такого нет, — неохотно признал Ратко. — Но так, как сейчас, продолжаться не может. Мои люди не станут выполнять твои приказы. — Хорошо, не выполняйте мои приказы, но тогда ни во что не вмешивайтесь. Отзови своих людей — я найду способ защитить себя. — Гунтрам, мы друзья, — вмешался Милан, кладя руку на плечо Ратко. Его друг был самым взрывным из них, но ругань с парнишкой не решит проблем, станет только хуже. — Ты же знаешь, мы останемся с тобой и с твоими сыновьями до конца. Ты — один из нас. Мы через многое прошли вместе. — Конечно, — согласился Ратко, все еще сердясь. — Что я могу сделать, чтобы вам стало легче? Развестись с герцогом прямо сейчас? Я не могу этого сделать. — Прекрати вмешиваться в военные дела Ордена, — прорычал Ратко, и Гунтрам в шоке посмотрел на него, потрясенный внезапной переменой требований. — Я смогу контролировать своих людей, если они не будут видеть тебя поблизости. — Я не хочу собирать части тел мусульман по всей Европе. Это плохо для бизнеса. — Не волнуйся, Гунтрам. Мы хорошо умеем убирать отходы, — ухмыльнулся Милан. — Никто ничего не увидит, если именно этого ты боишься. — Я не могу этого позволить. Комтуры сильно зависят от импорта из Ливии, чтобы покрыть свои убытки. Они очень четко довели до меня свою точку зрения. Начиная с них и до… до верхушки церкви каждый получает свою долю от этих бедняг. — Мы поговорим с ними, — сказал Ратко, недовольный тем, что Гунтрам опять ведет себя как праведный идиот. — Это не твоя сфера, Гунтрам. Оставь это нам, а сам сосредоточься на управлении компаниями. — Гунтрам, ты действительно думал, что мы позволим тебе нами командовать? — снова ухмыльнулся Милан. — Воспользуйся моментом, уйди достойно, дружище. Мы довольны тем, как ты справился со всем остальным, но дела веры оставь нам. Идет война, хочешь ты понимать это или нет. — Мы близки к тому, что нас всех отлучат от церкви, — вскипел Гунтрам, понимая, что загнан в угол, но его мозг отказывался обеспечить его планом побега. — Не от Православной*. Мы знаем, что делать, и если они хотят джихад, мы отправим их прямо в ад, как делали всегда. — Это нелепо, — запротестовал Гунтрам. — Силами собственной армии? Что вы будете делать, когда вас всех арестуют? — Оставь. Это. Нам, — проговорил Ратко, подчеркивая каждое слово. — Это не твоя компетенция, как сказал бы Горан. — Мы увязли в этом бардаке из-за отсутствия у Горана дальновидности, — огрызнулся Гунтрам. — Герцог с подобными проблемами не сталкивался. — И что? Гунтрам, оставь серьезные дела взрослым, — сказал Ратко. — Я не позволю вам творить всё, что вздумается. Я знаю много хороших людей, родившихся мусульманами. Если вы затеете новую кампанию, будет невозможно достичь никакого перемирия с исламом. — Тебе нравится обманываться риторикой на тему «религии мира»**, — ухмыльнулся Милан. — Это такия***. Они настолько миролюбивы и терпимы, что ты будешь первым, кого выбросят из самого высокого здания, которое они могут найти, или насмерть забьют камнями. — Те звери — всего лишь крохотная группа из огромного населения. У нас тоже есть свои моменты славы, — Гунтрам крутанулся в кресле, все больше расстраиваясь из-за предубежденности своих друзей и их неумения видеть перспективы. — Я не собираюсь с тобой спорить. Это бесполезно, — пожал плечами Ратко. — Я был там и видел, как мои «мирные» соседи мгновенно превращались в демонов, когда к ним приходили саудиты. Не будем забывать и об элитных боснийских боевиках, которых обучает "Хезболла": эти были хуже всех. Иранцы платили им просто за то, что они убивали христиан в Европе. Умеренные мусульмане — это те, кто слишком труслив, чтобы пачкать свои руки, убивая христиан. Они ждут, пока за них это сделают другие, и ликуют, когда видят, как кровь течет по мостовой. Я видел это своими глазами. Эта тема закрыта для обсуждения, Гунтрам. Я не буду повторяться — оставь военные дела мне. — Ратко, ты не оставляешь мне выбора, — прорычал Гунтрам. — А ты — мне, — Ратко уставился в глаза Гунтраму, пытаясь сломить его волю, но тот не поддался. — Помни, кто «твои» и кто о тебе заботится. — Это то, что ты должен мне сказать? — рявкнул Гунтрам, но его слова были прерваны настойчивым стуком в дверь. — В чем дело? — спросил он, сердясь на то, что им помешали. Он уже почти решил убрать Ратко с его должности — у него было более чем достаточно голосов в Совете, чтобы это сделать. К ним вошел дворецкий и нерешительно замер на середине комнаты. — Что такое, Дитер? — бросил ему Гунтрам. — Я… я хотел бы получить ваше разрешение, сэр, — он шумно сглотнул, и сербы насторожились. — Открыть дверь господина Элзэссера. Он не спустился этим утром из своей комнаты и не отвечает на наши звонки. Гунтрам еще не успел подняться, а Милан и Ратко уже выскочили из библиотеки. Дворецкий побежал за ними. Гунтрам смог нагнать их только у двери комнаты Фридриха, но Милан преградил ему дорогу своим массивным телом, не пуская в затемненную спальню. — Оставь это нам, — тихо сказал он, а Ратко ринулся вперед, опередив бедного трясущегося Дитера. — Человек, который там внутри, мне как отец, — запротестовал Гунтрам, но Милан крепко держал его, не позволяя войти. — Оставь это нам, — медленно повторил Ратко и оттеснил Гунтрама от двери. — Что вы стоите?! — рявкнул он на трясущегося Дитера. — Приведите врача. По мрачному лицу Ратко Гунтрам понял, что его худшие страхи сбылись. Он слегка толкнул Милана, высвободился из его безвольных рук и, тяжело ступая, вошел в темную комнату. Ничто не говорило о том, что Фридрих покинул этот мир. Казалось, что он просто спит в своей постели с благодушным выражением лица, как будто бы встреча со смертью приятно удивила его. Гунтрам упал на колени и уткнулся лицом в руки старика, кусая губы, чтобы сдержать рыдания. Милан покинул комнату, оглушенный печалью, мощными волнами исходящей от Гунтрама. Ратко вернулся и встал рядом с ним. Он ничего не сказал, но в знак поддержки положил ему руку на плечо. — Доктор скоро будет здесь, — осмелился он прервать горестное молчание. — Если повезет, полиция сюда не сунется. — Что? — Гунтрам не совсем понимал, где он. Он мог думать только о Фридрихе и том, как он их покинул. Тихо и мирно — точно так, как жил всю свою жизнь. — Полиция. Они нам тут не нужны. — Уладь это, — устало сказал Гунтрам. — Хорошо. Я поговорю с доктором и с… ты знаешь, — Ратко громко сглотнул. — Да, Конрад говорил, что Фридрих должен быть похоронен здесь. В часовне. О боже! Мне придется сообщить это мальчикам и его сестре. Я не знаю как, — он встал и задумчиво посмотрел на тело. — Он был один, когда умер… — Он умер во сне. Такую смерть Бог посылает самым любимым своим детям, — мягко сказал Ратко. — Быструю и безболезненную. — Как я скажу это Конраду? Он бы не… — Гунтрам едва сдерживал череду бесконечных вопросов, проносившихся у него в голове, а горе терзало его сердце. Он не слышал, что говорит Ратко. — Это сделают юристы. Ты не можешь к нему ходить, помнишь? — Я получу специальное разрешение. — Попробуй, но не особо надейся. Здесь только деньги имеют значение. — Я позвоню своему от… юристу, — сказал Гунтрам. — Он поможет мне туда попасть. * * * Держа на коленях рыдающего Курта и глядя на опустошенные лица его старших братьев, Гунтрам не знал, что еще сказать. Он постарался как можно мягче сообщить им новости. — Доктор сказал, что это сердце, — сказал он. — Так решил Господь. А теперь я должен поговорить с его сестрой, — он попытался оторвать от себя всхлипывающего Курта. — Это нечестно! — сквозь слезы проговорил тот и еще крепче вцепился в отца. — Это жизнь, — сказал ему Гунтрам. — Мы все когда-нибудь умрем. Ну же, Курт. Мне еще так много всего надо сделать, — он попытался освободиться. — Ты всегда так говоришь, — пожаловался Карл, слезы катились по его круглому лицу. — Тебя никогда здесь нет. — Папа остался бы с нами, — поддержал Клаус обвинения брата. — Ты всё время работаешь. — Мне приходится. Сейчас не время вести себя словно младенец, Клаус Мария, — строго сказал Гунтрам. — И быть мелочным. — Что значит «мелочный»? — спросил Курт, громко шмыгнув носом. — Ничего, — пробормотал Клаус, обидевшись на незаслуженный выговор. — Тебе это знать не нужно. Это синоним Гунтрама. — Синоним — это другое слово для того же самого, — сердито бросил Карл. Гунтрам спустил Курта на пол и выпрямился. — У меня действительно нет времени слушать двух капризных сопляков. Приходите в библиотеку, когда будете готовы извиниться. Не дожидаясь их ответа и не заботясь, потрясены ли они его резкостью, Гунтрам выскочил из комнаты, чуть не сбив с ног молчаливую Биргитт. Ему больно было слышать, как его дети плачут у нее на коленях, но он не оглянулся и не вернулся к ним. «Что сделано, то сделано. Они должны научиться себя вести». Ему столько всего нужно было организовать, что мозги закипали, и, чтобы справиться с головокружением, ему пришлось привалиться к стене. К скорби по Фридриху прибавилось беспокойство о том, как Конрад воспримет известия. Гунтрам не знал, как поступить: сообщить ему и оставить мужа горевать в тюрьме, потому что он может не получить разрешения присутствовать на похоронах, или молчать, а когда все наладится, сообщить? Он ненавидел лгать Конраду, но еще больше он ненавидел заставлять его страдать. Его муж станет винить себя в смерти Фридриха. Конрад будет думать, что покрыл позором свой дом, и никогда себя не простит. «Фридриха расстроило все это дерьмо, но узнать, что семья повернулась к нам спиной, оказалось тяжелее всего. Конрад, как дурачок, всю жизнь вкалывал, от всего отказываясь, а они получали доходы, чтобы потом предать его». Гунтрам прижался к стене щекой и закрыл глаза. Боль была невыносимой, и он не знал, как от нее избавиться. Он услышал, как кто-то позвал его по имени, но открывать глаза не хотелось. — Я могу поговорить с тетей Лоттой, — Кристоф схватил Гунтрама за руку и слегка встряхнул, чтобы привлечь внимание. — Прошу прощения? — Гунтрам взглянул на этого человека, не узнавая его. Потом вспомнил: это какой-то дальний родственник Фридриха — кузен или племянник. — Моя мать — кузина Лотты Габсбург-Кассель. Я вижу, тебе сейчас тяжело. Я могу сообщить ей новости или позвонить маме, чтобы она к ней зашла. Они обе живут в Зальцбурге. — Спасибо, но я сам должен это сделать, — медленно проговорил Гунтрам. — Хотя я буду очень рад присутствию твоей матери. Я всё еще не знаю, что делать. — Мой дед наверняка знает. Если хочешь, я поговорю с ним. Он знаком почти со всей семьей и может пригласить их на церемонию. Она пройдет здесь? — Я… — Гунтрам побледнел и не знал, что сказать. Он принял решение за долю секунды. — Да, здесь. Фридрих хотел покоиться тут, в часовне. Там есть оставленное для него место. В воскресенье. — Очень хорошо. Я поговорю с ним, а ты — с тетей Лоттой. В этот момент у Гунтрама в кармане зазвонил телефон, и Кристоф ушел. — Что значит «судья сказал нет»?! — возмутился Гунтрам, услышав, что ему говорит отец. — Это его гребаный отец! — В самом деле, Гунтрам, я понимаю твое огорчение, но это не дает тебе права орать на меня, как сын посудомойки, — сухо сказал Мишель. — Его честь сказал, что у Линторффа нет родственных связей с усопшим, отказал в разрешении и спровадил меня меньше чем за пять минут. Я могу продолжать давить на него, но это только разозлит его и станет пустой тратой времени. Что мне делать? Отправить к Линторффу того человека, Ланюса, поговорить с ним? Если я пойду к нему сам, будет плохо. Он… не любит меня. — Нет, ничего ему не говорите, — пробормотал Гунтрам. — Попытайся заставить судью изменить свое мнение. — С его точки зрения, риск побега слишком высок. Ведь мы говорим о миллиардере, многие страны будут счастливы принять его с его деньгами. Мы должны заплатить полную сумму штрафа — либо так, либо никак. — Могу я пойти в тюрьму, чтобы сообщить ему? Это, по крайней мере, судья может разрешить? — Нет. Никаких контактов до назначенного через две недели допроса. К нему впустят только его адвоката. Мне жаль, Гунтрам. — Этот идиот предлагает мне внести залог и хочет провести новый допрос? — Добро пожаловать в судебный мир, Гунтрам. — Не говорите Конраду. Он будет переживать, но сделать всё равно ничего не сможет, так ведь? — Да. Ему придется подождать, прежде чем он сможет почтить своего наставника. Гунтрам, я пришлю к тебе кого-нибудь помочь с бумагами, — Мишель отключился. Гунтрам еще некоторое время смотрел на мобильник. Потом он медленно спустился по лестнице и вернулся в тихую гавань библиотеки. Ему нужно было укромное место, чтобы погоревать в одиночестве. «Пожалуйста, сделай всё возможное, чтобы уговорить судью», — отправил он сообщение Мишелю. «Я постараюсь», — прочел он ответ, и ему стало немного легче. Он толкнул дверь, ведущую в маленький офис, примыкающий к библиотеке. — Моника, пожалуйста, не надо некролога, — мягко сказал он заплаканной секретарше, сидевшей за столом в окружении документов, с пачкой бумажных носовых платочков в руках. — Доктор сказал что-нибудь? — Доктор Вагеманн подписал документы и говорит, что это лучший способ избежать вскрытия, — всхлипнула Моника. — Спасибо. Можешь позвонить?.. — Я позвонила. Они скоро будут здесь. Номер принцессы у вас на столе, сэр. — Воскресенье — самый удобный день, правильно? — Гунтрам снова не знал, что делать. — Да, конечно. Я могу все организовать, сэр, — сказала Моника самым мягким голосом и невесомо коснулась руки Гунтрама. — Попытайся найти отца Бруно, — пришла ему в голову мысль. — Он уже здесь. — Прошу тебя, ничего из этого не должно просочиться в прессу. Я не хочу, чтобы Конрад узнал всё из газет. — Герцога не будет? — Нет, судья не разрешил, — ответил Гунтрам и опустил глаза, чтобы не смотреть, как плачет Моника. * * * К концу дня острая боль сменилась отупением. Он был как в тумане: порой ему казалось, что всё это — дурной сон, и он ждал, что Фридрих вот-вот войдет в дверь, затем погружался в пропасть отчаяния, когда кто-то подходил к нему, чтобы сказать слова соболезнования. Ему было тяжело сидеть в гостиной в присутствии трех десятков человек, пришедших к нему с «неформальным» визитом. Он бы в сто раз охотнее предпочел, чтобы его оставили одного и дали пережить свое горе, но приходилось слушать рассказы о Фридрихе и стоически терпеть бурное изъявление сочувствия от старой княгини цу Лёвенштайн. Хотя похороны должны были состояться через несколько дней, для Гунтрама они уже начались. Несмотря на неблагоприятную шумиху вокруг их семьи, многие старые друзья Фридриха — в основном знакомые по его благотворительной работе в фонде и в приходе — пришли, и Гунтрам был рад этому, хотя подозревал, что старики явились скорее для того, чтобы проверить, не их ли очередь следующая, и убедиться, что все они всё еще здесь. Меньше всего Гунтрам ожидал увидеть на пороге гостиной своего отца с мрачным выражением лица. — Не думал, что ты придешь, — тихо сказал ему Гунтрам. Не говоря ни слова, Мишель вывел его из комнаты. — Мы можем поговорить наедине? — спросил он резко и пошел по коридору в библиотеку. — В чем дело? — спросил Гунтрам, закрыв за ними тяжелую дубовую дверь. — У меня плохие новости, дитя мое. — Что случилось? — Я ходил к судье и вроде как добился посещений для тебя, — Мишель не знал, как сообщить сыну новости, и сказал первое, что пришло в голову. — Это здорово, — Гунтрам нахмурился, не понимая причин странного поведения отца. — Линторфф в больнице. Сердечный приступ, — невнятно проговорил Мишель, садясь на один из честерфильдских диванов, на которых любил читать Конрад. — Прости? — прошептал Гунтрам. — Сейчас он в тюремном лазарете, но его переведут в больницу, как только его состояние более-менее стабилизируется. — Гунтрам неверяще уставился на отца. — Мне жаль сообщать тебе такие новости, но я сам только что узнал об этом. Я накричал на судью, но он чертовски упрям и не поддается. Я встречусь со своей командой, и мы посмотрим, что тут можно сделать. — В больницу? — переспросил Гунтрам. — Я как можно скорее затребую его медицинские записи, пока я знаю только, что у него острая сердечная недостаточность в результате инфаркта миокарда. Похоже, инфаркт затронул значительные участки ткани, и им нужно сделать больше анализов, видимо, чтобы прооперировать его в центральной больнице. Они не знают, когда смогут перевезти его туда. — Никто не притронется к нему, кроме его врача или кого-нибудь из сотрудников клиники Хиршбаума, — прорычал Гунтрам. — Это не так-то просто. Есть правила. — Неужели ты не понимаешь, что для кого-то это идеальная возможность избавиться от него?! — крикнул Гунтрам и схватил мобильник, чтобы набрать номер. — Что ты делаешь? — забеспокоился Мишель. — Навожу порядок, — пробормотал Гунтрам и прочистил горло, когда ему ответили. — Здравствуй, Хайко. Я так понимаю, у нас возникли проблемы? Мишель побледнел, когда понял, что сын звонит непосредственно судье. — Если ты сейчас повесишь трубку, это будет последнее, что ты сделаешь, — спокойно сказал Гунтрам, и Мишелю явственно представилось, как его сына приговаривают к многолетнему заключению за угрозы государственному служащему. — Он едет в клинику Хиршбаума, — сказал Гунтрам, выслушав пространную речь на том конце линии. — Меня не волнует, как сильно на тебя давят, Хайко. Для тебя это будет конец. У тебя два часа, чтобы перевезти его туда, — Гунтрам нажал отбой. — Что ты наделал? — в ужасе спросил Мишель. — Ты уничтожил всю мою работу! — Если его отправят в обычную больницу, он не переживет анестезию, Мишель. Я это знаю. — Гунтрам… Телефон Гунтрама зазвонил, и он ответил. Мишель слышал, как судья, захлебываясь, что-то возбужденно говорит. Лицо Гунтрама потемнело. — Хайко, я долго играл по твоим правилам. Если мой муж умрет, ты сыграешь по моим правилам и все твои друзья отправятся за тобой, — Гунтрам с минуту послушал, что ему говорят с того конца линии. — Оставь это. Ты решил, что имеешь дело с карманником с центрального вокзала? Мы оба знаем друг друга, и тебе известны правила игры. Как только врата ада отверзнутся, оттуда хлынет такой поток грязи, что ни одно правительство на этом континенте не отмоется. Wikileaks покажется тебе контролируемым взрывом по сравнению с тем эффектом, который произведет имеющаяся у меня информация, начиная с 3,8 миллиона, которые ты взял у Гроссмейстера, чтобы держать рот на замке. Кстати, замечательное выступление. И не будем забывать, что ты вывел все свои сбережения из наших организаций за день до того, как Конрада арестовали. Как, по-твоему, на это отреагирует пресса? Гунтрам надолго замолчал, внимательно слушая, что ему говорит собеседник. — Да, полтора часа — нормально. Я позвоню доктору ван Хорну, и он всё приготовит для вас. Разумеется, всё абсолютно конфиденциально. Мы же банкиры, в конце концов, — Гунтрам отсоединился и начал искать телефонный номер директора клиники, его персонального кардиолога. — То, что ты сейчас сделал, это самая большая глупость, которую я видел за долгие годы! — закричал Мишель на сына. — Почему? — Что, если он записал ваш разговор?! Что если… — не в состоянии договорить от гнева, Мишель стукнул кулаком по подлокотнику дивана. — Да он больше меня заинтересован, чтобы записи не было. Почему, ты думаешь, он мне перезвонил? Чтобы говорить с безопасного устройства. Мы просто ведем переговоры. — Кто позаботится о твоих детях, если ты закончишь как Линторфф? — Этого не будет. — Гунтрам… ты мог всё испортить. — Ты смотришь на вещи с точки зрения юриста. У меня же более глобальное виденье ситуации. Если кто-то скормил Конраду наперстянку, он очень пожалеет об этом. Мне надоели эти американцы. Мы играли в их игры слишком долго. — Ты не можешь этого знать! Может, он действительно болен! Ему за пятьдесят! — Извини, Мишель. Мне надо поговорить с врачом, — сказал Гунтрам. — Послушай меня хорошенько, Гунтрам. Не смотри в сторону американцев, потому что многие ваши ассоциаты с удовольствием сделали бы из Линторффа еще одного Иоанна Павла Первого (Папа Римский, предположительно отравлен, по официальной версии умер от инфаркта миокарда. — Прим. пер.). Кстати, в ватиканских кругах очень любят наперстянку. — И во многих других местах, — лицо Гунтрама снова стало угрюмым. — Во многих других, — повторил он. — Бреговичу будет чем заняться. — Гунтрам, не привлекай к этому делу сербов. Тебе не нужно еще больше проблем, чем уже есть. — Конрад был вполне здоров, когда покидал этот дом, а сейчас ты говоришь мне, что он в больнице. С сердечной недостаточностью. Я не настолько глуп, папа. А теперь извини. Мишель вздохнул и встал с дивана. — Просто будь осторожнее, Гунтрам. * * * — Всё не может быть настолько плохо, Dachs, — сказал Ратко, наблюдая за своим другом, мерящим шагами элегантную комнату ожидания. Несмотря на полную темноту, Ратко догадывался, что окна выходят на озеро. — Они оперируют уже пять часов, — пробормотал Гунтрам. — Такое дело требует времени, — Ратко с сожалением заглянул в пустой стаканчик из-под кофе. — В твоем случае это заняло около десяти часов, а он в лучшей форме, чем ты. — Что? — Гунтрам озадаченно посмотрел на друга. — Твой первый сердечный приступ. Мне так рассказывали. — Я не… — Гунтрам замолчал: в комнату, двигаясь как трансатлантический лайнер, вошел человек, телосложением напоминавший быка. Он был неформально одет и не похож на врача. — Да? — спросил Гунтрам незнакомца, нерешительно переминавшегося с ноги на ногу. — Я Войнич, сэр. Петер Войнич. Гунтрам непонимающе глядел на мужчину. Ратко прочистил горло: — Это наш контакт в тюрьме. Я его знаю. Он один из нас. — Вы видели герцога? — спросил Гунтрам. — Я отвечаю за то крыло, где он содержался, — сглотнул Войнич. — Я был с ним, когда это всё случилось, и вызвал врача. Гроссмейстер не верил, что болен, он ругался с доктором до последней секунды. — Очень на него похоже, — нервно улыбнулся Ратко. — У вас есть что-нибудь новое? — Не много. Предполагается, что он будет здесь, пока не почувствует себя лучше. Я оставлю только одного человека на шестичасовую смену. Посещения запрещены. — Что мы можем сделать? — спросил Ратко. — Мне нужен отдельный блок для него и чтобы доктор написал сочинение о его состоянии здоровья. Судья на данный момент, похоже, не хочет возвращать его в тюрьму, но мне нужны какие-нибудь оправдательные документы. — Сделаем, — сказал Ратко, прежде чем Гунтрам успел открыть рот. — Всё это заведение принадлежит нам, — буркнул он. Не сказав ни слова, охранник вышел из комнаты. Гунтрам выразительно посмотрел на Ратко. — Что? Диктаторы и прочие тоже нуждаются в хорошем медицинском страховании. Думай об этом как о медицинском обслуживании для селебрити, — проворчал Ратко. — Как-то так, — пробормотал он, чувствуя себя неуютно от раздражающе-пристального взгляда голубых глаз Гунтрама. — Действительно, — тихо сказал Гунтрам, расстроенно садясь на стул. — Оставь это нам, Гунтрам, — повторил Ратко уже не так напористо, как утром. Гунтрам смотрел на него, словно хотел содрать шкуру живьем. За те годы, что они были знакомы, Ратко никогда не видел его таким злым. — Ладно. Я доверяю тебе, Ратко, хотя ты и забыл сообщить мне, что у тебя есть доступ к герцогу, — холодно сказал Гунтрам после продолжительного молчания. — Это для пользы дела. Что, если бы нас раскрыли? Тебя бы взяли за яйца, а связь была бы потеряна. Когда пришло время, Войнич сделал всё, что от него требовалось. — Мне пригодилась бы помощь и совет. — Ты хорошо управляешься с бизнесом, — пожал плечами Ратко, понимая, что опасность миновала. Если Гунтрам его слушает, значит, он скоро его простит. — Меня беспокоят совсем другие вещи. — Ратко. Сейчас неподходящее время. Хватит, — сердито гавкнул Гунтрам. — Отлично, — пробормотал серб, и Гунтрам понял, что Ратко явно не собирается мирно сидеть дома с женой и детьми. Придется поговорить с Энрико, чтобы он последил за сербами, пока они не стерли с лица земли мусульманское гетто во Франции. Его люди вышли из-под контроля и ищут неприятности, как собака ищет зарытую кость. — Ты же знаешь, что я не мямля, — медленно сказал Гунтрам, пытаясь успокоить воинственного Ратко. — Я просто жду удобного момента. — Ты слишком долго раздумываешь и поэтому можешь упустить время. Именно сейчас, пока они не стали сильнее. — Ратко, не все боевики ИГИЛ — боснийцы. — Нет, только половина, и они возвращаются в Европу, но уладить это — дело для Горана, не для тебя. — Ратко… — предупреждающе сказал Гунтрам, но тема была слишком важна для Ратко, чтобы просто так отступиться. — Думай о бизнесе, а я буду думать об остальном. — Я не могу позволить тебе это, — устало вздохнул Гунтрам: они снова начали ругаться по тому же поводу. Внезапно ему пришло в голову, что если бы здесь с ним был Горан, спор не сильно отличался бы от того, что происходит сейчас. Возможно, он был бы немного более цивилизованным, но суть и предлагаемые решения вопроса остались бы теми же. — Но я не знаю, как тебя остановить, — он вздохнул и закрыл глаза, чувствую себя полностью выжатым. И снова его старая приятельница, слепящая головная боль, заставила его висок пульсировать в такт простреливающим череп разрядам. — Ты не в лучшем состоянии, чем Гроссмейстер, — вздохнул Ратко и покачал головой. Парень начал мешаться под ногами и лезть не в свое дело. Его словно так и подмывало сунуть нос туда, куда его никто не звал. — Ты слишком много берешь на себя; первоначальное соглашение состояло в том, что ты заботишься о финансах, а я — об остальном. Всё работает нормально, не надо ничего портить. — Не могу поверить, что мы говорим об этом в такую минуту! — вышел из себя Гунтрам, разозлившись на выговор, словно он все еще был девятнадцатилетним мальчишкой, которого сербы взяли под свое крыло много лет назад. «Я действительно их не понимаю: они каждый день меня поучают, но позволяют мне перемещать свои миллиарды по моему усмотрению. Ни единой жалобы на мои решения — жалобы они оставляют для "мусульманского» дела"». — Тогда давай не будем говорить. Этим должен заниматься Гроссмейстер. — Я Гроссмейстер. — Нет, не ты. Только герцог. Даже не Горан. Было большой ошибкой выбрать его. Он понятия не имел обо всем этом финансовом дерьме. Даже ты лучше подходишь для этой работы — когда не вмешиваешься в вещи, которых не понимаешь. Если бы ты оставил нас в покое, мы бы в любое время выбрали тебя снова, но не Горана. Ты — лидер, а Горан — воин, вне поля брани он не лидер. И только герцог может и то, и другое. Пора тебе понять, что каникулы закончились. Гунтрам онемел, услышав циничный взгляд Ратко на ситуацию. — Собери деньги, — услышал он, — и верни герцога на его должность. Держи комтуров довольными, как сейчас, и это всё. — Конрад не должен возвращаться к этой адской работе, — пылко возразил Гунтрам. — Господи, он же болен! Мы даже не знаем, выдержит ли он! — Герцог вернется, потому что знает, что должен. Его растили для этого, и он будет знать, что делать. Мы считаем, что ты должен остаться в Совете. Ты хорош, и у тебя хорошие идеи, но управлять всем ты не можешь. Ты слишком веришь в «силу всеобщей любви», чтобы занимать это место. Комтуры очень скоро тебя задавят, и я должен обуздать их, пока этого не случилось. — Да как ты смеешь… — Гунтрам осекся, потому что в комнату вошел их старый семейный врач, Клаудио Вагеманн вместе с директором клиники, кардиологом Гунтрама, доктором ван Хорном. — Как он? — взволнованно спросил Гунтрам. — Он справится, — сказал доктор Вагеманн и доверительно улыбнулся. — Но это займет некоторое время. И никаких стрессов. — Что с ним случилось? — требовательно спросил Гунтрам. — У него был острый инфаркт миокарда — как диагностировал врач, который первым увидел его. Он дал ему кафинитрин, но, несмотря на это, герцог потерял сознание, и доктор немедленно начал СЛР (сердечно-легочную реанимацию). — В течение нескольких часов мы будем несколько раз делать анализ крови, чтобы полностью оценить объем поражений, Гунтрам, — сказал ван Хорн. — Кардиоферментам требуется от четырех до шести часов, чтобы достичь своего максимума. — Тем не менее я уверен, что он благополучно восстановится. Когда его доставили сюда, мы провели катетеризацию сердца и разблокировали артерию с помощью коронарной ангиопластики, которая в данном случае называется первичной. Имплантировали стент («расширитель» артерии), проще говоря. Мы пошли на хирургическую процедуру, так как в течение первого часа не был начат тромболизис (растворение тромба препаратами) и изображения показали существенную закупорку, поэтому доктор Линцер предпочел использовать небольшой баллон (баллон «раздувает» артерию для установки стента) для ангиопластики и имплантировать стент. Медицинская литература поддерживает оптимизм в отношении пациентов, которых начали лечить в течение трех часов, и я думаю, что мы попали в эти пределы. — Почему врач не начал процедуру в лазарете? — спросил Гунтрам. — Потому что у него отсутствовали необходимые тромболитические препараты, чтобы начать тромболизис, а тем более доступ к такой аппаратуре, как у нас. Он сделал всё возможное, чтобы уменьшить симптомы и поддерживать уровень поступления кислорода, пока они искали больницу. — Сколько времени у них заняло привезти его сюда? — Четыре часа, — ответил Вагеманн. — Может, пять, — признался он под пристальным взглядом Гунтрама. — Значит, мы вышли за безопасные пределы, — констатировал Гунтрам. — Я наблюдал много подобных случаев и, судя по медицинским записям герцога, выздоровление будет легким. Гунтрам посмотрел на обоих докторов и с замиранием сердца задал следующий вопрос: — Нет ли у него повреждений мозга? Если он потерял сознание от недостатка кислорода… — Нет, нет никаких признаков. В этом отношении с ним все в порядке, — заверил его Вагеманн. — Доктор действовал правильно и быстро. Завтра мы сможем сказать вам больше. — Позвольте мне немного рассказать, что произошло, и, возможно, это немного уменьшит ваши страхи. Патогенным заболеванием для острого инфаркта миокарда почти всегда является артериосклероз коронарных артерий. Сердечная мышца для выполнения своей функции постоянно нуждается в достаточном количестве насыщенной кислородом крови, которая проходит через сеть коронарных артерий. Когда атеросклеротическая бляшка эродирует или разрушает стенки коронарной артерии, образуется тромб или сгусток, который может полностью и резко закупорить просвет артерии, перекрывая кровоток и оставляя часть сердечной мышцы без кровоснабжения. Когда это происходит, часть сердца перестает сокращаться. Если сердечной мышце не хватает кислорода и питательных веществ в течение некоторого времени, обычно более двадцати минут, ткань этой области отмирает, развиваясь в острый инфаркт миокарда. — Могу я его сейчас увидеть? — Гунтрам отвлекся уже на середине объяснений, ему срочно требовалось посмотреть на Конрада. — Нет, боюсь, что сейчас он в реанимации и останется там еще минимум четыре дня. Я хочу перестраховаться, — сказал ван Хорн. — Вы можете навестить его завтра в одиннадцать. — Что насчет… ограничений? — спросил Гунтрам. Директор от этого вопроса явно почувствовал себя неловко. — Я всё еще должен поговорить с людьми, которые за это отвечают, — скривившись, ответил он. — Но я думаю, они должны позволить вам побыть с ним несколько минут. Однако посторонние люди в отделение реанимации не допускаются. Только медицинский персонал и члены семьи. — Можно с вами поговорить, доктор? — тихо сказал Ратко ван Хорну и, не дожидаясь его ответа, увел из комнаты. — Ты хорошо себя чувствуешь, Гунтрам? — Вагеманн просто взял его за запястье и проверил пульс. — Это был ужасный день для тебя. И для всех нас. — Я в порядке. — Ты должен поехать домой и отдохнуть. Тебе не на пользу эти стрессы. Пойдем со мной на второй этаж, я тебя осмотрю и дам что-нибудь на вечер. Гунтрам чувствовал страшную усталость. Он снова рухнул на диван, спрятал лицо в ладонях и зажмурился: — Если бы юрист не настоял и не надавил на судью, герцог до сих пор лежал бы в тюремном лазарете или умер бы. — Тот врач сделал всё возможное, с учетом доступных ему средств, и его не в чем упрекнуть. — Его оставили там умирать. Почему его не отправили в больницу? — Не знаю. Насколько я могу судить, в данном случае от стандартной процедуры отступили. Я говорил с доктором, он собирается подать жалобу руководству тюрьмы. Он запрашивал госпитализацию несколько раз, но ему не давали разрешения на отправку пациента в больницу еще несколько часов. — Чем больше времени мы потеряли, тем больше повреждения, — медленно сказал Гунтрам. Ему везде мерещилось убийство. — Исход этой ситуации зависит от многих факторов. Позже мы сможем говорить об этом более уверенно. То, что он пережил первые часы, — очень хороший знак. Я наблюдаю его больше двадцати лет и могу сказать тебе, что он это преодолеет. — Сначала Фридрих, а теперь он, — пробормотал Гунтрам, больше не слушая доктора. — И я не хочу подписывать сегодня еще одно свидетельство о смерти, молодой человек. Ты должен вернуться домой и отдохнуть, — пожурил старый доктор Гунтрама. — Пойдем в мой кабинет, а потом ты поедешь домой, а я завтра позвоню. Хорошо? — Вагеманн мягко заставил Гунтрама встать с дивана. — Что я скажу детям? — Не говори ничего. Они всё равно не поймут, только будут еще больше переживать. Гунтрам кивнул. Доктор открыл дверь, и они вышли из комнаты. Они завернули за угол, и Гунтрам остановился как вкопанный, увидев, что его отец разговаривает с судьей, рядом с которым стояли двое его сотрудников. — Я только что объяснял советнику Лакруа условия… — начал говорить Хайнеманн и сглотнул, наткнувшись на пристальный взгляд Гунтрама. — Условия? — громко спросил Гунтрам. — Какие условия? Нам стоит как минимум привлечь вас к ответственности за непредоставление надлежащей медицинской помощи человеку с сердечным приступом. Я вам этого не забуду. — Мистер де Лиль, — быстро вмешался Мишель и, схватив сына за руку, потянул его от притихшего судьи. — Пойдемте со мной, я вам их объясню. — Здесь нечего объяснять, — резко бросил Гунтрам отцу. — Уберите от него своих людей, — требовательно сказал он судье на глазах у его подчиненных. — Вы знаете, с кем вы разговариваете? — судья повысил голос. — Я-то знаю. Похоже, это вы забыли, — свирепо уставился на него Гунтрам. — Только вы и только час в день. С заключенным нельзя обсуждать ничего, что имеет отношение к этому делу, — высокомерно сказал Хайко Хайнеманн, однако никогда в своей жизни он так не нервничал. Де Лиль, как известно, более неуравновешен, чем когда-либо был герцог, и ходили слухи, что он убил двух вооруженных подонков во время побега из плена в России. Тот факт, что русские ничего не предприняли, даже не допросили его, явно свидетельствовал, что слухи правдивы. Кроме того, де Лиль железной рукой управлял компаниями Линторффа, и сейчас он явно жаждал крови. Его, Хайко, крови. А разъяренный человек, имеющий в своем распоряжении миллиарды, — это сильный и опасный враг. — Уберите своих ищеек из палаты, — наседал Гунтрам. — Это невозможно. — Найдите возможность, — гавкнул Гунтрам, и люди, сопровождавшие судью, попятились. — Мне нужны от вас гарантии. Риск побега… — Побег? Сейчас? У него обширный инфаркт миокарда, — Гунтраму непреодолимо захотелось ударить судью по лицу. — Я как раз ставил в известность его честь о том, что мы собираемся потребовать от швейцарского государства компенсацию за халатность и грубое нарушения прав моего клиента, — чопорно сказал Мишель. — Конечно, всё будет зависеть от размера ущерба, причиненного совершенно необъяснимым отказом предоставить надлежащую медицинскую помощь, но моя команда уже рассматривает сумму, превышающую миллиард. Судья Хайнеманн озадаченно моргнул. — Миллиард? — А, нет, прошу прощения. Я хотел сказать, «миллиарды». Мы сейчас говорим о человеке, который легально зарабатывал такие суммы, но теперь его способность работать серьезно пострадала в результате бездействия чиновников, — пожал плечами Мишель. — Моя команда уже рассматривает последнюю налоговую декларацию герцога. Это будет легко: у нас уже есть заключение врача, медицинская карта, и, полагаю, этот человек очень недоволен тем, как всё делалось. — Давайте не будем торопить события, — прочистил горло судья. — Лучше всего будет следовать рекомендациям клиники и соблюдать осторожность, господа. Никто из нас не хочет, чтобы что-нибудь попало в прессу. — Конечно, нет, — поспешил сказать Мишель, ущипнув сына, чтобы тот молчал — он видел, что глаза Гунтрама обещают убийство. — Вы можете посадить одного из своих людей в штатском рядом с палатой, и мы даем вам слово, что с пациентом не будут обсуждать «мирские» вопросы. Всё-таки мы говорим о сердечнике. — Да, полагаю, что это оптимальное решение. Мы скоро объявим условия залога, а пока пусть герцог выздоравливает здесь. Как только сумма будет уплачена, мы прикажем освободить его и через две недели объявим о достижении внесудебного соглашения. — Это похищение и попытка убийства, — заявил Гунтрам, не обращая внимания на вцепившегося ему в руку Мишеля. — Вот что это такое. — Я делал всё, что в моих силах, чтобы всё происходило законно. Я надеюсь, что вы способны это понять или что вам это объяснят. — Вы получите свои деньги, — рявкнул Гунтрам, и Мишель в отчаянии прикрыл глаза. — Но помните, Рим предателям не платит. * * * — Не могу поверить, что ты — мой сын! — взорвался Мишель, когда они сели в его машину. — Ты вел себя как идиот! Этот человек — федеральный судья! Он — всё, что у тебя есть, чтобы не дать засадить Линторффа в американскую тюрьму! — Всё, проехали! — рявкнул Гунтрам в ответ, и Мишель выразительно посмотрел на него. — Это не то, чему я тебя учил, — сказал он. — Некоторым вещам я научился сам, — проворчал Гунтрам, уставившись на капли дождя, наперегонки стекающие по ветровому стеклу тронувшейся с места машины. Свет уличного фонаря преломился в водяной полусфере, и Гунтрам на секунду разглядел там радугу. — Могу я сегодня переночевать у тебя? — спросил он. — Я не хочу сейчас ехать в замок, а завтра мне нужно рано в больницу. — Хорошо. Может, после завтрака от Файрузы в твоей пустой голове появится хоть немного здравого смысла, — вздохнул Мишель. — Прошу тебя, сделай мне одолжение — держись тихо и дай мне делать свою работу. — Если бы я не наорал на этого мудака, Конрад сейчас был бы мертв, — огрызнулся Гунтрам. — Я знаю, это твоя мечта, но попробуй не напоминать мне об этом постоянно. — Ты действительно так думаешь? — Мишель остановился на красный и повернулся к сыну. — Это не так. Гунтрам фыркнул на эту очевидную ложь. — Если бы Линторфф был сам по себе, я бы станцевал на его могиле, но он с тобой и мой внук любит его как отца. Я не хочу, чтобы ты испытал то, что испытал я, когда умерла твоя мать, — рассерженный Мишель газанул на зеленый, отвернувшись от Гунтрама. — Извини, Мишель, — мягко проговорил Гунтрам, когда отец остановил машину перед большими железными воротами. — Я не хотел быть грубым. — Ты вот-вот взорвешься. Успокойся, — тихо сказал Мишель. — Как я могу успокоиться? Он при смерти, а они не дают мне его увидеть. Его отец только что умер, и я должен это скрывать. У моих детей не осталось друзей, а оба их родителя стоят одной ногой в могиле. Я ничего не забыл? Ах да, сербы велели мне съебывать. Куда еще хуже?! — Гунтрам, у нас на руках есть соглашение, написанное на бумаге и врученное нам официально. На попятный они уже пойти не могут. Мы не знаем, что произошло между тем моментом, когда Линторффу стало плохо, и тем, когда судья узнал об этом. Как ты сегодня убедился, не он заправляет этим спектаклем. Он всего лишь пешка, чьей ролью было обезвредить Линторффа, — ровно сказал Мишель. — Он узнал о сердечном приступе, когда я отправился к нему во второй раз, чтобы убедить его дать Линторффу разрешение присутствовать на погребении. Он был в шоке и не знал, что делать. Я думаю, что в первый момент он решил, что это уловка. Мы поспорили, и он выгнал меня из кабинета. Я поговорил с тобой, а ты сделал то, что сделал. Могу сказать, что когда он пошел в больницу и понял, что все это не трюк, он очень испугался. Я был там и видел. — И правильно испугался. Он уже на полпути к тому свету. — Послушай себя сам! — крикнул Мишель, ударив по рулю. — Ты стал как они, — уже мягче добавил он. — Мне приходится. Все они ожидают, что я примерно накажу этого человека. Что толку от Ордена, если его лидера убивают в тюрьме, словно второсортного уличного пушера? — Гунтрам… — Я поручу это дело сербам, раз Конрад сейчас не у дел. Я не могу это сделать, но я понимаю необходимость. — Оставь это Линторффу. В конце концов, это его жизнь. Ты не бандит, в отличие от всех остальных. — Я не лучше Константина Репина, — тихо признался Гунтрам. — Я… — от наплыва мыслей он не смог закончить фразу. — Я делал такие вещи, которыми не горжусь. И мне придется… доставать деньги по альтернативным каналам. — Я знаю, и помни, что я могу тебе с этим помочь. — Это будет крупнейшая в мире транзакция биткойнов. — Биткойнов недостаточно для того, что тебе нужно. Я научу тебя, как правильно это сделать. — Что с нами случилось… Ты учишь меня, как обойти закон. — Я всего лишь пытаюсь привить тебе немного тонкости. Отец, бывало, говорил, что Паскаль — это бык, который бросается напролом, а я — лис. Он всегда советовал нам работать сообща, потому что по отдельности мы были не так хороши, как вместе. — Не знаю, смогу ли я. — Ты должен. Делай всё постепенно, шаг за шагом. Начнем с чистой наличности, которая у нас уже есть. Завтра. Судье надо что-нибудь предъявить своим хозяевам. Потом мы попытаемся добыть остальное. Если же ты сейчас начнешь делать резкие движения, ты всё испортишь, а именно этого они и ждут. — Ты прав, папа. — Конечно, я прав. Я играл в эти игры всю свою жизнь. Я перевел в новое место всё состояние Репина меньше чем за три года. — У меня нет трех лет. Конраду нельзя возвращаться в тюрьму. У нас всего месяц, максимум шесть недель. Примечания переводчика * В Сербии около 85 % населения (кроме Косова) исповедуют православие. Сербская православная церковь автономна (Википедия). ** После терактов 11 сентября 2001 года некоторые политики и активисты англоязычного мира, в том числе президенты США Джордж Буш и Барак Обама, а также премьер-министр Великобритании Тони Блэр стали называть ислам религией мира, пытаясь отграничить его от исламизма (Википедия). *** Цитата с сайта islam.global: «Словом такия (в переводе с арабского языка — «благоразумие») в исламе обозначают сокрытие своей религиозной принадлежности или веры в благих целях. Одним из основных пороков современного общества считается разжигание межрелигиозной розни. В некоторых ситуациях жизни и имуществу людей угрожает опасность по причине их конфессиональной принадлежности. Наиболее актуальна эта проблема для мусульман, которые подвержены нападкам из-за бытующих в обществе стереотипов и ярлыков. В подобных ситуациях некоторые верующие прибегают к практике такия. Как правило, она выражается в словесном обозначении отказа от религии, либо ее сокрытие, но при этом с сохранением искренней веры в сердце. Иными словами, такия — это разновидность лжи во благо».