Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 1 июля 2014 года Беда не приходит одна, и это еще мягко сказано: невозможно описать то, что пришлось пережить нашей семье. Нас изваляли в дерьме, и всё еще далеко не закончилось. Мы потеряли нашего отца. Да, Фридрих был нашим отцом, и вот его не стало. Следом мы чуть не лишились Конрада. Постоянно чувствую свою вину: я не могу, как должно, оплакать Фридриха, потому что схожу с ума от беспокойства за моего любимого. Рано утром мне позвонил доктор Вагеманн и сообщил, что показатели Конрада пришли в норму (с учетом всех обстоятельств) и что он хорошо пережил эту ночь. Он предложил мне заехать в клинику в шесть вечера, когда всё немного успокоится. Подробнее о состоянии герцога мне расскажет доктор ван Хорн. Я поехал домой и попытался работать, но пришлось всю энергию потратить на разговоры с юристами и бухгалтерами: мы начинаем перевод денег. В пять я поехал на машине в больницу; возле ворот замка, как обычно, толпились репортеры. Иногда я начинаю жалеть, что ротвейлеров спускают с цепи только на ночь. Я поговорил с доктором ван Хорном и хирургом, который делал операцию Конраду, доктором Линцером. Оба настроены оптимистично и считают, что всё будет хорошо, хотя Конраду придется понять, что его жизнь изменилась; меня проинструктировали как члена семьи сердечного больного. Иногда не так уж здорово быть на другой стороне улицы. Как показали медицинские анализы, Конрад перенес трансмуральный инфаркт (крупноочаговый, затрагивает все три слоя сердечной мышцы), и это означает, что реваскуляризация зоны поражения (восстановление кровоснабжения), — если она вообще будет, — займет длительное время. Много лекарств, диета и никаких стрессов; он должен распрощаться со своим сумасшедшим ритмом жизни и подумать о пенсии в пятьдесят шесть, если хочет увидеть свои семьдесят. Наконец в половине седьмого меня на пятнадцать минут пустили в реанимационное отделение. Я думал, Конрад будет спать, но он открыл глаза в тот момент, когда я подошел к кровати, стоящей в дальнем углу палаты. Я и забыл, какие голубые у него глаза и как сильно я люблю, когда они смотрят на меня, словно заглядывая в самую душу. — Привет, — робко сказал я, садясь на стул, который одна из медсестер поставила с той стороны кровати, где не было аппаратуры. Он улыбнулся мне, и я увидел, как он изможден. — Ты здесь, — тихо проговорил он, и я поцеловал его в висок. — Конечно, здесь. Я скучал по тебе, но доктор говорит, что я могу побыть здесь совсем недолго. Ты должен отдыхать. Завтра я приду снова. — Я не устал. — Нет, ты просто поругался с доктором и сказал ему, что он некомпетентен и не способен отличить инфаркт от изжоги. — И ты туда же? Все врачи в сговоре. — Ш-ш-ш. Не спорь и не трать силы, — сказал я и снова поцеловал его. — Это у тебя там под халатом галстук? — нахмурился он, и я вспомнил, что на мне всё еще офисный костюм. — Работа, — лаконично пояснил я, придвигая стул ближе, и прижал к груди его холодную руку. — Ты останешься здесь до тех пор, пока все не решится, — сказал я, прижимаясь к ней губами. — Я люблю тебя. — Я тоже. Мы замолчали и просто смотрели друг на друга — бо́льшего нам не требовалось. В тот момент я понял, что сделаю всё, чтобы вернуть его домой. Думаю, именно тогда я послал к черту мораль и условности: мы не сдадимся без борьбы и не позволим загнать себя в угол. Когда я еще был зеленым «гномом», Фефо любил говорить: «Если тебя собираются поджарить, подожги врага его же спичками». Мне доставалось в драке, но и им тоже. В конце концов задиры оставляли меня в покое, потому что я знал грязные приемчики. С тех пор как начался этот кошмар, мы были пассивны и прятались по углам, надеясь, что нас пощадят, если мы будем вести себя тихо. Как же! Никто и пальцем не пошевелил ради нас. Наезжать на нас легко и не затратно, потому что мы не отвечаем на удар. Спички не зажигались. Но теперь будет иначе. На этот раз я сожгу всё. 3 июля 2014 года Наконец есть хорошие новости. Мишель уведомил меня, что 1,7 миллиарда швейцарских франков уже перечислены на депозит суда. Даже эта презренная крыса, Хайко Хайнеманн, позвонил мне, чтобы сообщить об этом. Почти месяц он не вспоминал, что несколько раз набивал свое брюхо у нас дома, и вот теперь, после нашей ссоры, он превратился в самого дружелюбного парня на свете. Не буду здесь писать, как это называется! Меня еще два раза пускали в реанимацию, и там я столкнулся с Анке, медсестрой, которая ухаживала за мной во время первого сердечного приступа. Теперь она главная медсестра в кардиологии и назначена присматривать за Конрадом. У меня не хватило смелости сообщить ему эту новость. Он почему-то любил сравнивать ее с Клеопатрой и Екатериной Великой. Уверен, что Анке не даст ему спуску. Ему придется хорошо себя вести и без жалоб есть пудинг и брюссельскую капусту. Я не сказал ему и о Фридрихе. Завтра похороны; мы с Вагеманном поговорили и согласились, что горькая новость ухудшит его состояние. Я рассказывал Конраду о детях, о том, как они по нему скучают, и принес их рисунки. Мне страшно не нравится ему лгать, но это ложь во спасение. Теперь, когда я оказался на его месте, я понял, каким был придурком, когда злился на него из-за его «избирательного слуха» и «особого взгляда на вещи». Он просто пытался защитить меня, как я его сейчас. Конрад спросил меня о Фридрихе, и я сказал, что посещать его разрешили только мне, по пятнадцать минут, и что таковы правила больницы. Он поверил. Кто-то из персонала выгнал тюремного надсмотрщика, когда тот посмел сунуть сюда нос. Могу поспорить, это была Анке. Она умеет убеждать. Сегодня приехала сестра Фридриха, Лотта, с сыном. Я предложил ей остановиться у нас. Его вещи упаковали на тот случай, если бы она захотела их взять, но она отказалась. Это дело Конрада — решать, как с ними поступить. Лотта взяла с прикроватной тумбочки молитвенник Фридриха и отдала его мне. — Брат говорил, что вы — тот ребенок, которого у него никогда не было, — сказала она мне, и я разрыдался. Это я должен был успокаивать ее, а получилось наоборот. Она крепко обняла меня и попросила познакомить ее с моим сыном — Фридрих рассказывал о нем удивительные вещи. Его отсутствие ощущается в доме повсюду. Вы могли не замечать его, но он был в курсе всего происходящего. У молчаливых людей каждое слово на вес золота. Каждый день у меня появляются тысячи вопросов к нему, но теперь их некому задать. Он ушел от нас, и как раньше уже никогда не будет. Меня страшит тот день, когда Конрад вернется домой и всё узнает. Надо придумать, как ему сообщить. Я даже Жан-Жака застал плачущим. Было три часа ночи, мне не спалось, и он сидел один на кухне. Они с Фридрихом ругались каждый день, но я думаю, для них это было чем-то вроде спорта. Именно Фридрих привел Курта на кухню в тот день, когда привезли синего омара. Когда Жан-Жак сказал это мне, я не мог не улыбнуться. Это так похоже на Фридриха. Он возражал против того, чтобы платить за эту зверюгу сумасшедшие деньги, но Жан-Жак закатил скандал и получил омара: оказывается, Конрад дал нашему шеф-повару карт-бланш на покупки как часть «пакта о возвращении», и Фридрих скрипел зубами всякий раз, когда Жан-Жак заказывал белые трюфели или что-то вроде этого. — Кто теперь будет меня сдерживать? — пожаловался Жан-Жак, и я обнял его так крепко, как мог, потому что не знал, что сказать, да и вообще, можно ли что-то сказать в такой ситуации… Мне так его не хватает! 4 июля 2014 года Сегодня мы похоронили Фридриха. Прошлым вечером его тело выставили для прощания в часовне. Мальчики долго плакали, и я разрешил им положить в гроб письма для Фридриха. Пришла его семья, и мы покинули часовню, чтобы дать им побыть одним. Я так нервничал, что не мог заставить себя выбрать цветы для церемонии. Об этом за меня позаботились Моника и ее тетя, княгиня цу Лёвенштайн. В одиннадцать утра началась месса. Кристоф представил меня нескольким его кузенам — все они Габсбурги-Кассели и все похожи на Фридриха. Армин, Жан-Жак, я, Кристоф и двое племянников Фридриха несли гроб к его последнему пристанищу рядом с Карлом-Хайнцом фон Линторффом. Всю церемонию я сдерживал моих мальчиков и свои слезы. Патер Бруно долго говорил, и было понятно, что он прощается с близким другом. За исключением Армина и его жены, из Линторффов больше никого на церемонии не было. Пришли сыновья Фердинанда, но Сесилия не появилась. Присутствовали все сербы, даже Мирко, который старался держаться от меня на расстоянии. Пришла старая княгиня Лёвенштайн, она сказала, что ее муж очень любил Фридриха. «Он был центром всего», — сказала она, и это действительно так. В какой-то момент я порадовался, что Конрада здесь нет. Скорбь, сгустившаяся в воздухе, действовала удушающе. Когда мы опускали гроб, я услышал, как рыдают мои сыновья. Было невыносимо стоять рядом с патером Бруно, пока люди по очереди подходили к могиле попрощаться. Я не ожидал увидеть здесь своего отца, но он шепнул мне на ухо: «Я в бесконечном долгу перед этим человеком. Он заботился о тебе все эти годы», и я чуть снова не расплакался. Мишель забрал мальчиков к себе (вместе с Биргитт) и хорошо сделал. Поминальный обед после похорон был ужасен, не из-за еды, а из-за гнетущей атмосферы. Кажется, я разговаривал со многими людьми, но совершенно не помню, что они мне говорили. Персонал старался, но у них все валилось из рук, и только чудом они ухитрились дотянуть до конца обеда. После того как был подан кофе, до меня дошло, что уже поздно, и если я еще задержусь, то пропущу возможность навестить Конрада. Пришлось извиниться и, не переодеваясь, ехать в больницу. Я мысленно выругался, когда, надевая больничный «наряд», сообразил, что весь в черном. — А я-то думал, что выздоравливаю… — первое, что сказал Конрад, когда увидел меня. Проклятье! На мне было надето что-то вроде фартука размера XXL, в который мы обряжаем Курта, когда он вертится рядом с красками. Конрад не должен был увидеть мой черный пиджак и галстук. — У меня был обед с Финкельштайном, а ты знаешь, какой он пафосный, — солгал я близко к правде, потому что он действительно приходил на похороны в черном. — Когда-нибудь он явится на обед в траурном костюме. — Надутый жук, — скривился Конрад. — Чего ему надо? — Да ничего. Денег, но я сказал «нет». — И правильно сделал, — кивнул Конрад и спросил о детях. Я немного поболтал о нашем монстропсе, о том, как он скучает по Конраду и поселился под нашей кроватью. Зверюга назначила Конрада своим хозяином, и переубедить ее невозможно. Конрад слабо улыбнулся и спросил, возятся ли до сих пор мальчишки с псом и не хочет ли епископ его вернуть. — Мальчишки обожают его, и нет, никто не требует его обратно. Думаю, они счастливы, что мы его забрали. Его привычка много есть подточила бы любой монастырский обет бедности. И он почти не сторожит дом. На самом деле он всю ночь храпит под моей кроватью. Конрад немного посмеялся и извинился за неудобства, но ему очень нравился этот пес, и хорошо, что можно его оставить себе. Он сказал, что всегда хотел большую собаку, когда был ребенком, но Фридрих не разрешал, потому что она могла что-нибудь погрызть, и потом, когда он стал взрослым, тоже не посмел просить. Но если пес нравится детям, то есть повод его оставить. У меня ком встал в горле, но я сказал, что пока еще пес ничего не испортил (за исключением двух пар его обуви), на что Конрад ответил, что как-нибудь это переживет. Мы поговорили еще немного, я держал его за руку, но вскоре пришла Анке. — Прошу прошения, но прошло больше часа. Я извинился и поспешно вышел за ней из палаты. Она улыбнулась, когда я поблагодарил ее за дополнительное время, и сказала: — Всегда приятно послать копа, — и, клянусь вам, она мне подмигнула. Я позвонил отцу и попросил его оставить у себя мальчиков на ночь, а я кого-нибудь пришлю за ними завтра. Он согласился; было слышно, как на заднем плане Файруза с боем загоняет близнецов в душ. Вернувшись домой, в замок я не пошел, а юркнул в пустую темную часовню. Остановившись у надгробной плиты Фридриха, я сказал ему: — Приезжала твоя семья. Друг мой, не сердись, что мы написали здесь все твои имена, и не являйся нам за это призраком. — Принц никогда бы так не сделал, — услышал я за спиной голос и вздрогнул. Это был Кристоф. — Ты меня напугал, — признался я, смутившись: он застал меня за разговором с покойником. — Что ты здесь делаешь? — Проверяю повреждения, но все в порядке, — сказал он. — Пойдем, я кое-что хочу тебе показать. Когда он включил яркий свет в той части, которую реставрировал, это показалось мне почти святотатством. Свет резал глаза, и он быстро опустил прожектор. — Посмотри сюда, — Кристоф показал на угол фрески. Там была изображена женщина с покрытой головой, стоящая рядом с чем-то вроде аналоя, но эта часть росписи существенно пострадала. — Думаю, это «Святая Анна, обучающая Деву Марию», XIV век. Я провел небольшое исследование: замок датируется именно этим периодом. Мне надо еще немного поизучать ее, но если я прав, то это будет гораздо круче, чем мазня XIX века. — Мазня? — переспросил я. — Только немец после десяти кружек пива мог нарисовать эту неороманскую* Святую Анну. Я рад, что это было сделано так небрежно и ее удаление не доставит особых хлопот, — пояснил он, и я удивился, потому что Кристоф обычно не выражался так резко. Ладно, на мой вкус, наша святая Анна выглядит слишком благочестиво, но обычно я больше смотрю на Деву Марию Рименшнайдера** над алтарем. — Фреска прекрасна, — сказал я. — Мне поменять планы и пригласить еще реставраторов? — спросил он, и я глубоко вздохнул. — Нет, подождем возвращения герцога. Тут могут потребоваться дополнительные средства. Постарайся побольше узнать о замке. Кажется, отец герцога купил его у дальних родственников жены, но я не уверен. Линторффы родом из Мекленбурга, но некоторое время провели в Италии, сколотив там свое состояние. Тебе стоит как-нибудь съездить в Сан-Капистрано. — За возможность побывать там я готов работать бесплатно. Кстати, об Италии… тут был этот человек, Энрико. Прости, забыл его фамилию. Он оставил сверток для тебя, и если тот до сих пор не взорвался, значит, это не бомба. Он в моем кабинете. — Когда это было? — Два или три дня назад, но у тебя было столько забот, что я решил не отвлекать тебя. Извини, если ошибся. Он не говорил, что это срочно. В коробке лежала копия чаши, которую я попросил сделать Энрико. Мне было очень не по себе, когда я посреди ночи, как вор, прокрался в часовню, вынул оригинал из дарохранительницы и подменил копией. Видимо, я сильно нервничал, потому что когда дотронулся до нее, клянусь, ощущение было такое, словно суешь пальцы в розетку. Я положил настоящую чашу в коробку и отнес в свою комнату. — Ты отправишься в очень хорошее место, — сказал я, чувствуя себя идиотом. — Есть люди, которые мечтают тебя увидеть. Завтра попрошу Кристофа передать ее Энрико. Не хочу, чтобы сербы что-нибудь пронюхали, поэтому Кристоф идеально подходит для этого дела. Люди не замечают его, даже когда он рядом. Здесь небезопасно — не знаю, почему и как, но я это чувствую. Чашу нужно увезти отсюда. Примечания переводчика * Неороманский стиль — европейский стиль искусства XIX века, берущий за образец романское искусство XI–XII веков (Википедия). ** Тильман Рименшнайдер (1460—1531, Вюрцбург) — крупнейший немецкий скульптор эпохи поздней готики (Википедия).