Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 22 июля 2014 года Сегодня мой день начался очень рано. В четыре утра, если быть точным. Я никогда не был ранней пташкой, и это просто нелепо. В половине шестого утра я вылетел в Рим и в девять уже был в Сан-Капистрано, морально готовый ко второй идиотской фотосессии. Как модели занимаются этим каждый день, выше моего понимания. Я всё больше их уважаю. Со мной снова, как и в Цюрихе, работала та милая журналистка, Мариана Паски, со своим фотографом. Она быстро выбрала, где меня надо снимать: в гостиной, в коридоре, на лестнице и под картинами из коллекции Конрада. Мы поговорили об искусстве, и на этом всё закончилось. Как мы и договаривались, в двенадцать они уехали. Я собрал документы и взял особый сверток, который собирался отвезти в Бари*. В этом деле я никому не могу довериться. Можно было бы поручить это одному из людей отца, но что-то внутри велело мне ехать самому. Кроме того, прошлой ночью я едва не разбил чашу. Глупейший несчастный случай. Я принес копию чаши, которую сделал Энрико, к шкафчику, где хранился оригинал. Они выглядели совершенно одинаково. Мне было немного совестно «дурачить» Орден, но я всё больше и больше сомневаюсь в наших способностях и преданности Господу нашему Иисусу Христу. Я взял в руки подлинную чашу и снова закрыл глаза: от ее сияющего нутра у меня по коже шли мурашки. Это не обычное стекло. Я бережно положил чашу внутрь выстланной бархатом деревянной коробки и осторожно укрыл ее тканью. Накрыв коробку крышкой, я поставил ее на одну из скамей, снова запер табернакль, опустился на колени перед настоящей чашей на лавке и потянулся, чтобы взять коробку. Она выпала у меня из рук. Коробка была скользкой, словно намасленная. Я зажмурился и выругался, не сомневаясь, что стекло не выдержало падения. Знаю, моя левая рука обычно бесполезна, и я мало ею пользуюсь, но в этот раз я держал коробку крепко и никак не мог ее уронить. Открывая коробку, я ожидал увидеть осколки, но чаша не пострадала. На ней не было ни единой царапины! Не задумываясь, я пробормотал: «Спасибо, Боже», и прижал коробку к груди. Не знаю, как это описать, и, возможно, это результат моего стресса и плод воображения, но от этой штуки исходило тепло, даже скорее жар. То тепло, которое дарит успокоение. И внезапно я понял, что должен сам отвезти ее в Бари. А еще почувствовал, что смогу справиться со всеми задачами, которые мне предстоит решить. — Ты тоже несчастлива здесь, — сказал я чаше и прикусил язык, потому что говорить с вещами — это первый шаг сами знаете к чему. Довольно и того, что было со мной в России. Я прошел к могильной плите Фридриха и долго сидел перед ней. — Хотел бы я, чтобы ты был здесь и сказал мне, что ты думаешь, — сказал я Фридриху, и сейчас разговаривать с покойным уже не казалось таким странным. — Я делаю всё, что могу, чтобы вернуть Конрада домой, — сказал я. — Как бы мне хотелось, чтобы ты встретил его, когда он вернется. В этот самый момент я понял, что всё у нас будет хорошо. Не спрашивайте почему — понятия не имею, и хотя я еще не скоро увижу Конрада дома, я просто знаю и всё. *** Сев в машину, я из Сан-Капистрано поехал на Рома Термини (ж/д вокзал. — Прим. пер.). На мне была удобная одежда, а коробка лежала в рюкзаке. Всех своих телохранителей я оставил в Риме, но в тот момент, когда я стоял у билетного автомата, я услышал голос: — Ты задолжал мне путешествие на юг, тыковка. Я обернулся и увидел Фефо. — Разве ты сейчас не должен быть во Франции? — Очарователен как всегда. Ты стал таким ворчливым, когда сделался боссом. Кстати, билеты я уже купил. — Я говорил, что в этот раз мне не нужна компания. — А мне по барабану, — пожал плечами Фефо и отобрал у меня рюкзак. Я собирался сказать ему пару ласковых, но он рванул к платформе, унося чашу с собой. Пришлось бежать за ним. Задыхаясь, я поймал его у выхода на платформу. — Отправляйся домой, Федерико, — рявкнул я и выхватил у него рюкзак. — Как грубо! Я здесь, чтобы сопровождать тебя. — Кто тебя звал? Точно не я. — Лакруа сказал мне ехать с тобой, и я подумал: а почему бы и нет? Мы еще не были на юге Италии. Bari, la terra del rimorso («Бари, земля раскаяния». — ит.)**. Тарантеллы и ведьм. Чего еще желать? — Я не в турпоездку собираюсь! — повысил я голос. — Ты сейчас должен работать! — Напишешь мне записку для босса, — подмигнул он мне и пошел к вагонам. Я припустил за ним, потому что билеты были у него и мне не хотелось, чтобы поезд ушел без меня. — Я — босс! — крикнул я ему, но он не обратил на это внимания и запрыгнул в вагон. Я за ним. — Бога ради, зачем ты взял первый класс? — спросил я, догнав его, когда он остановился у ряда сидений. — Потому что только от старого доброго Фефо ты сможешь научиться настоящему стилю, — ухмыльнулся он. — Не дуйся и получишь место у окна. — Ты должен быть во Франции, — повторил я, аккуратно пристроив рюкзак на полку над нашими головами. — Не могу. Проблемы с Мирко. Антонов решил, что так будет лучше, и я вернулся. Он немного ревнует, что я с Джоном, ну и пошло-поехало: он вел себя плохо, я еще хуже и… — Ладно. Я понял. — Этот мелкий засранец ненормальный. Он выгнал меня из моей квартиры, объявив об этом при всех во время обеда в ресторане, но ревнует меня к Джону. Сам не ест и другим не дает. Собака на сене. К тому же он не подчиняется приказам. Кем он себя возомнил? Нашим боссом, только потому что его кузен самый главный босс? Антонову пришлось поставить его на место. Именно этого я ожидал от Мирко. Он отличный союзник, но если ты гладишь его против шерсти, он превращается в дикого кота. Я только надеюсь, что он не слишком разойдется и не наделает дел. Надо поговорить об этом с Ратко. — У меня много работы, — сказал я Фефо, и он ответил мне, что ему тоже еще надо завоевать целый новый уровень вселенной Angry Birds. Он вообще понимает, что я — тот парень, который платит ему зарплату? Похоже, нет. Утешает лишь то, что он и на Конрада почти не обращает внимания. Фефо занял места с другой стороны прохода. Я вопросительно посмотрел на него, и он пояснил: — План Б. Использовать дополнительные места. Ты сегодня какой-то злющий. А вот если бы ты был милым, мы бы сели вместе, по-дружески. И я не собираюсь покупать тебе колу. Определенно. Кретин сдержал слово и не купил мне ланч, который на тележке развозила проводница. Пришлось самому. А ведь он знает, что мой итальянский ужасен, и итальянцы, услышав меня, ржут до колик. Даже Конрад говорит лучше, чем я. Я вернулся к работе, игнорируя дьявольский смех этих уродских птиц, разносившийся на полвагона. В стерео. — Здравствуй, Гунтрам. Я поднял глаза от айпада. Передо мной стоял Альтаир, одетый в обычный коричневый костюм. — Ты шпионишь за мной? — спросил я, но он лишь чарующе улыбнулся. — Я серьезно, — рявкнул я, чувствуя, что во мне закипает гнев. — Я хотел обсудить с тобой кое-какие дела, — Альтаир сел рядом. Я заметил, что Фефо убрал руку от пистолета под пиджаком. Он тоже становится параноиком, а арабского вида мужчина рядом со мной — это тревожный звонок. — Альтаир, ты знаешь, что из этого ничего не выйдет. Ты никогда не согласишься на наши условия, а они пересмотру не подлежат. Здание банка выставлено на продажу, но… — Я соглашусь на твои условия, если ты согласишься на мои, — прервал он меня. — Я не так много прошу. — Мы не можем обеспечить то, что ты хочешь. Это невозможно. Мы должны думать об интересах наших клиентов, — сказал я, изо всех сил стараясь вспомнить в подробностях ту хрень, которую мы прописали в условиях контракта. — Почему бы нам не обсудить это за ужином? Этот араб по-настоящему навязчив. Неужели в Европе так мало блондинов, что он везде таскается за мной? Съездил бы в Норвегию или Швецию… — Я получил большое удовольствие от нашего совместного обеда в Лондоне. Мы должны дать друг другу шанс, — с улыбкой добавил он. — Альтаир, ты же знаешь, что это невозможно. Я говорил тебе об этом, — устало повторил я. — Нет ничего невозможного. Я предлагаю тебе решение твоих проблем, и моя привязанность к тебе неподдельна. Мне никогда не было ни с кем так хорошо, как с тобой. Почему бы тебе не поехать со мной в Лондон? Или куда захочешь. — Ты хочешь, чтобы я переехал к тебе? — в шоке спросил я. Что за наглость! — Почему нет? Зачем тебе здесь оставаться? В моей стране тебя будут уважать и ценить, не то что здесь. Я не ослышался? Насколько я помню, саудиты вешают гомосексуалов на кранах, как и иранцы. Может быть, в Эмиратах дела обстоят лучше, но я бы на это не рассчитывал. Юльюс рассказывал историю о себе и каком-то парне из Аравии, которая быстро закончилась, потому что тому пришлось вернуться домой к семье, прежде чем разразился скандал. Юльюс остался с разбитым сердцем и с жирным банковским счетом. — Альтаир, я женат и не имею намерения уходить от мужа, — твердо сказал я. — Так что прекращай слать мне подарки и звонить. Между нами ничего нет и никогда не будет. Это ясно? Даже будь ты последним мужчиной на земле, я бы не ушел к тебе. — Никто никогда раньше не относился ко мне так, как ты. Все мои знакомые льстят мне весь день... и я делаю то же самое. Если кто-то делает мне одолжение, это потому, что ожидает от меня ответного великодушия. А ты был великодушен со мной просто потому, что ты такой. — Поверь, во мне нет никакого великодушия, — сказал я, и он нахально взял мою руку в свои ладони! — Не поверю. Я знаю твою душу. Она видна в твоих картинах. Я онемел, потому что он повторил слова Константина. Какая душа? Я рисую дерьмо и больше ничего! Я поймал его обожающий взгляд. Не знаю, что с ним такое. Я ведь уже подержанный товар, если можно так выразиться: мне за тридцать, у меня болезнь сердца, покалеченная рука, ужасный характер, и от прекраснодушного юноши десятилетней давности уже ничего не осталось. Моя красота давно прошла. Этому парню надо посетить психотерапевта и офтальмолога. Я потерялся в теплом мерцании его карих глаз. Красивые, намного красивее, чем у Константина. Если бы я не был женат, и он был обычным Джо, возможно, я бы подумал о том, чтобы пригласить его на свидание. — Эй ты, шакал, — услышал я голос Фефо, который мигом отрезвил меня. — Чтобы трахнуть его, становись в очередь. Я жду с 1996 года. Альтаир остолбенело посмотрел на меня. — Это правда, — пробормотал я, умирая от стыда за грубость Фефо. Думаю, с беднягой Альтаиром никто еще так не разговаривал. — Может, тебе заняться своими делами? — сказал Фефо, приоткрывая пиджак и демонстрируя оружие. — Или сесть где-нибудь в другом месте? — Кто это? — спросил меня Альтаир. — Это твой слуга? Думаю, это языковые трудности, потому что мы больше не употребляем это слово. Дитер прибил бы меня, если бы я назвал его слугой. — Нет, это мой друг со школьных времен, — ответил я. Альтаир глядел на Фефо, как люди смотрят на таракана, притом грязного. — Мы поговорим в другой раз, Гунтрам, — сказал он мне серьезно. — Когда нас не будут отвлекать. Он поднялся и пошел прочь, и прямо в этот момент я понял, почему арабские мужчины так опасны. Они просто ждут, когда труп врага проплывет мимо них, и обычно дожидаются. Вы не заберетесь так высоко, если ваш характер слаб. Плохой день в Ордене, должно быть, ничто по сравнению с рядовым днем при дворе эмира. — Отлично, Фефо, ты только что разозлил одного из богатейших людей на Ближнем Востоке, — сказал я ему. — Этот парень управляет состоянием эмира. — Ничего нового. Я ухитрился за один день разозлить и Репина, и Линторффа. Завожу друзей, куда бы ни пошел... — Просто будь осторожней. Он не привык, чтобы ему возражали. Когда я говорю «нет», для него это просто игра. Если кто-то другой, то ничего хорошего. — Не беспокойся обо мне, — пожал плечами Фефо. — А теперь расскажи, где ты откопал этого мудака. Я выложил все как есть, и он вздохнул: — Ты просто магнит для психов, Гути. Выключи этот свой шарм или сделай с ним что-нибудь. На крайняк купи себе паранджу. Я с удовольствием придушил бы его, но нужно сохранять спокойствие. Вместо этого я сказал ему, чтобы он молчал о моей встрече с Энрико. — Конечно, — сказал он. — Что, сербы достают? — Это тут ни при чем. Мы прибыли в Бари вовремя. Энрико со своими людьми уже ждал нас на вокзале. Мы выехали из города, но Фефо оставили вместе с людьми Энрико у него дома. Думаю, он возражал, но я сказал, что всё нормально. Мы с Энрико вдвоем поехали в предместья, где у него был другой дом. Ухоженная вилла в классическом стиле, кажется где-то середины XIX века, производила впечатление. Никакой безвкусицы, как можно было бы ожидать от итальянского бандита, хотя Энрико, кроме того что он деловой человек, еще и музыковед, а не обычный отморозок с деньгами. Мишель говорил, что его семья «служила» де Лилям с восемнадцатого века и осложняла жизнь Бурбонам. Я вылез из машины и последовал за Энрико в дом. Нас встретил старый, действительно старый священник, который представился отцом Северино из ордена бенедиктинцев. Мы сели в гостиной, и я распаковал коробку. Оба от нетерпения готовы были сорваться со своих мест. — Вы должны понимать, что мы не можем быть на 100 % уверены в происхождении этого предмета. Не возлагайте на него слишком большие надежды. Наш Господь — не в вещах. Он — нечто гораздо большее, — предупредил их я, но едва ли они меня слышали. Поставив коробку на мраморный кофейный столик перед нами, я осторожно снял крышку и развернул малиновый бархат, открывая взгляду покоящееся внутри стекло цвета темной карамели. Я услышал, как они охнули, увидев чашу. Я вынул потир и протянул его священнику. Его глаза наполнились слезами. Мне было неловко: этот человек по-настоящему верил, но была ли настоящей чаша? В этот момент я ненавидел своих предков за то, что распространяли о ней разные истории, чтобы бесплатно вербовать себе сторонников. Или, может быть, Гийом действительно был уверен в ее подлинности, и мы все проливали за нее кровь, потому что это было благородно. На секунду я возненавидел Просвещение за то, что уничтожило в нас всю веру. Неважно, что думало мое сердце, мой разум говорил мне, что я неправ и что нет причин искать здесь нечто сверхъестественное. Мы выбираем верить, потому что... Я не знаю почему. Мы просто делаем это по привычке или из необходимости. — Ты действительно отдаешь ее нам, сын мой? — спросил меня старик. — Вы позаботитесь о ней лучше меня. Я только прошу держать в тайне связанную с ней легенду, и чтобы ее использовали только по большим праздникам. Все-таки она очень древняя. — Ты не веришь в нее? — Зная свою семью, я не могу в это верить, но я верю, что она должна находиться в освященном месте, а не в подвале банка. Вы позаботитесь о ней лучше меня, — повторил я. — Если ты не веришь в ее святость, почему ты с таким уважением с ней обращаешься? — спросил меня отец Северино, и я не знал, что сказать. — Твое уважение проистекает не от страха божественного возмездия. — У меня самого пока нет ответа, — признался я. — В ней есть что-то необычное, но я боюсь ввести в заблуждение людей, доверившись собственным чувствам. Так или иначе, Бог больше, чем любая вещь на этой земле. Я это сказал? Я только что заявил, что не верю в святые реликвии католической церкви. Можно записываться на отлучение. — Мы знаем, что ты катар, — сказал Энрико. — Возможно, поэтому ваша семья была выбрана хранителями Чаши. Ваш путь не из легких. — Меня растили католиком, — возразил я, но оба скептически посмотрели на меня. — Я следую учению нашей матери-церкви, — твердо повторил я. — Энрико, ты знаешь, что все, что я делал последний месяц, было для того, чтобы защитить наших братьев-христиан. — Ты не веришь Ватикану, хотя новый папа римский — уроженец ваших мест, — сказал Энрико. — Не отрицай. — Ватикан прогнил, — сказал я то, что думаю. — Но не наша вера. — Я не стану судить тебя, сын мой, — сказал дон Северино. — Мы благодарны тебе, и мы защитим этот «предмет», как ты ее называешь, ценой наших жизней. — Ты хотел бы посмотреть, где мы будем ее хранить? — спросил Энрико, и я кивнул. Мы снова сели в машину и поехали в старую церковь где-то в глуши. Там было ужасно жарко, и окрестный пейзаж напоминал пустыню, но церковь построили таким образом, что часть ее находилась под землей, поэтому внутри было прохладней, чем снаружи. Я удивился, увидев несколько десятков человек (около восьмидесяти или, может быть, даже сотни), от молодых до очень старых, сидящих на деревянных скамьях; только мужчин и разных рас. Было тихо, словно в могиле. Кажется, я заметил Табо и кого-то из его людей. Все глядели на меня выжидающе, и я очень нервничал, потому что они «осматривали» меня с ног до головы. Я чуть не пропустил, что старая церковь построена в романском стиле и что капители колонн обильно украшены сценами из жизни Христа. Странно, но благодаря пальмовым листьям, высеченным в камне, здесь чувствовался какой-то мавританский дух. Ничего подобного я раньше не видел, но, возможно, в ней было что-то коптское (копты — египетские христиане. — Прим. пер.). Я проследовал за священником к алтарю и отдал ему коробку. Он показал чашу прихожанам, и все одновременно пали на колени, словно были единым организмом. Мне стало не по себе — воздух словно наполнился электричеством, и у меня побежали мурашки по коже. Люди не отводили глаз от чаши, и я бы мог поклясться: она светилась. Но это могло быть отражением солнечных лучей в крохотных прожилках золота, «вплавленного» в стекло. Когда я ездил на Торчелло с Конрадом, короны святых на мозаике светились в темноте, потому что золото отражало солнечный свет, проникающий сквозь маленькие оконца, и пламя свечей. Сейчас я не уверен, но в тот момент я знал, что поступил правильно, привезя сюда чашу. К моему удивлению, месса следовала Тридентскому чину***. Мы все причастились, в том числе и я, и я почувствовал, что вот-вот заплачу, но, кажется, неплохо держался, или же никто просто не обращал внимания на мои беззвучные слезы. Я, вероятно, попаду прямиком в ад за всё, что сделал за последнее время, но в тот момент я почувствовал, что могу быть прощен. Это была любовь, но не человеческая, а нечто большее, и меня переполнял экстаз богопознания. Этот день я забуду нескоро. Месса закончилась, и чашу поставили в табернакль. Я вышел из церкви и остановился у входа рядом с Энрико. Я едва понимал, что мне говорят люди, и почему они обнимают меня с настоящей братской любовью. Для них это был праздник, и они были счастливы и умиротворены. Кажется, многие благодарили меня, но я был словно в тумане и с трудом понимал, что они мне говорят. — С тобой все в порядке? — спросил он, и я извинился, ссылаясь на жару и крайнюю усталость. Энрико был так добр, что отвез меня обратно к себе домой. — Как называется эта церковь? — спросил я его. — Санта-Мария. Ее построили в XI веке, и Святой Грааль и прежде несколько раз бывал здесь. Люди, которых ты там видел, его защитники, и мы все очень благодарны тебе. Если с Орденом что-то произойдет из-за проблем, которые возникнут после возвращения Линторффа, можешь нам доверять. — Там были и копты? — спросил я. — Мы все братья во Христе, — пожал плечами Энрико. — Там была даже пара суфиев****, но их мало, и они в основном помогают с переводами и поддерживать связь с братьями в Александрии. Это те двое мужчин, которые не причащались. Как я уже сказал, мы на самом деле не являемся частью Ордена. Мы с ними, потому что нам нужна их поддержка, но как только они начнут доставлять нам неприятности, мы уйдем. Мы с тобой, а не с ними. Я валился с ног от усталости, когда в час ночи вернулся домой. Фефо немного поволновался, когда я исчез куда-то на пять часов, но я велел ему помалкивать об этом. Мы приземлились в Цюрихе в полночь, и, кажется, ему пришлось меня будить. По дороге из аэропорта я крепко спал. Я пошел в спальню к детям. Было тихо, они спали. По крайней мере, близнецы. Курт же открыл глаза, когда я вошел в комнату. — Ты видел сегодня свет? — спросил он, и я нахмурился. — Ложись. Тебе что-то снится, — я снова накрыл его одеялом. — Свет в чаше. Теперь ты его увидел? — спросил он снова, и у меня внутри похолодело. Я пораженно смотрел на него. Откуда он вообще знает, куда я ездил? Я никому не говорил, кроме отца, а он сегодня не виделся с мальчиками. — Да, увидел, — медленно проговорил я. — Теперь ты в нее веришь? — Верю, — признался я, и Курт закрыл глаза, снова проваливаясь в сон. Я пошел в кабинет поработать. Все равно сегодня я уже не засну. Примечания переводчика *Бари — столица южно-итальянской провинции Апулия. **Возможно, Федерико вспомнил название книги историка религии Эрнесто де Мартино (1908—1965) — Terra del rimorso (1961), в которой он обобщил результаты экспедиции 1959 года в Апулию, собиравшей сохранившуюся информацию о ритуалах «тарантула» (“tarantula”). Начиная с XV века в течение двух столетий единственным средством излечения «тарантизма» — безумия, вызываемого, как полагали, укусом тарантула, считалась тарантелла. *** Тридентский чин — порядок, в котором служилась месса до преобразований 1962—1965 гг., в том числе в качестве языка использовалась латынь. **** Суфизм — философское течение в исламе.