Заместитель 2-3

Воскресенье, 17 августа 2014 года Лето близилось к концу, и Конрад был уже по горло сыт видом сверкавшего на солнце озера и яхт. За те несколько недель, что прошли после его инфаркта, ничего другого он не видел. Каждый раз, когда он поднимал глаза от книги или газеты, которые ему тайком таскал Бык, яхты были на месте, всё так же мягко покачиваясь на воде. Несмотря на то что Конрад провел в клинике уже почти месяц, он так и не смог обнаружить логику в здешнем распорядке дня. Его будили в шесть утра, чтобы напустить на него армию медсестер и молодых врачей, интересовавшихся, как он себя чувствует, у него брали кровь, потом в палате убирались и кормили его завтраком. После восьми весь персонал исчезал и не возвращался до семи вечера, когда повторялся тот же самый ритуал. Он мог считать, что ему крупно повезло, если один из докторов вдруг решал провести ему какие-нибудь тесты, благодаря чему скука становилась не такой всеобъемлющей. В будни к нему на час или два приходил Гунтрам. Он был, как всегда, милым и славным, но говорил только о семье, погоде или книгах, которые читал Конрад. Фердинанд однажды назвал Гунтрама «кальвинистом худшего толка», и теперь Конрад начал понимать, как близок к истине был его друг. Гунтрам пообещал подчиняться тюремным ограничениям в общении с заключенным и ни на йоту не отступил от обещания, твердо решив обезопасить Конрада. «Ничего удивительного. Было время, когда он не разговаривал со мной целых два года». Они договорились, что по воскресеньям Гунтрам будет водить детей на мессу, а затем куда-нибудь еще, например, в зоопарк или музей. Поэтому воскресенья были самыми скучными днями недели. И сегодня распорядок дня обещал быть идеальным: доктор, вампирическая медсестра, завтрак, уборщица, охранник, который здоровался с ним и затем удалялся на свой пост в гостиной. Ровно в девять весь персонал расходился. Около одиннадцати Конрад услышал приглушенный разговор в гостиной, но не обратил на него внимания, решив, что это сменяются охранники. Затем раздался стук, и в дверь просунул голову лысый мужчина. — Можно? — А, здравствуй, Хайко, — холодно поприветствовал Конрад судью. — Разве тебе можно здесь находиться без моих адвокатов? — Надеюсь, ты позволишь поговорить с тобой в частном порядке, Конрад, — нервно сказал Хайко, — прежде чем этот грифон, твой муж, разорвет меня на куски, — он в шутку упомянул прозвище Конрада. — Ради старых добрых времен, — добавил он, когда Конрад так и не пригласил его сесть. — Гунтрам осложняет тебе жизнь? — ухмыльнулся Конрад и кивнул на одинокий стул в углу комнаты. — Не то чтобы… Он просто сейчас решает, в каком котле сварит меня заживо, — с деланной беспечностью сказал Хайко. — Ты должен сказать ему, что мы с тобой вместе учились в школе. — Если я это сделаю, он пристрелит тебя при первом удобном случае, — отвечал Конрад. — Среди его добродетелей никогда не было терпения. — И все эти юристы, которых ты прислал… Лакруа и его люди… — Это юристы Гунтрама, — сухо уточнил Конрад. — Мне крупно повезет, если я когда-нибудь получу повышение. Всё это было кошмаром с самого начала. Тот идиот… — Я понимаю, — успокоил Конрад взволнованного Хайко. — Это просто бизнес. — Американцы… — Ты отвел все остальные обвинения, и, если честно, сумма штрафа приемлема, — поспешно сказал Конрад. — У нас нет к тебе претензий, Хайко. — Штраф заплатили. Завтра FINMA снимет все ограничения, наложенные на твои структуры. Остальных отпустят завтра с утра, а тебя — сегодня, но последнее слово, разумеется, за доктором. Внутри него всё чуть не взорвалось от радости, но, как обычно, на лице Конрада не отразилось ничего. — Врачи будут счастливы отправить меня домой. — Я сделал все от меня зависящее, чтобы очистить твое имя, и это всего лишь внесудебное соглашение, которое все забудут через несколько месяцев, — нервно сглотнул Хайко. — Мне пришлось серьезно побороться за то, чтобы ваше дело осталось под моей юрисдикцией. — Я понимаю твои обстоятельства, Хайко, и признателен за то, что ты не стал слушать всю ту откровенную ложь, которую распространяли американцы. — Я изо всех сил старался, чтобы результаты расследования оставались у моих людей, но всегда найдется тот, кто скормит лживую историю прессе. Прокуроры-янки постоянно давили на меня, настаивая на твоей экстрадиции. Я думаю, это сделали они. — Скорее всего. Я найду источник утечки, но, будь уверен, я не виню тебя в том, что произошло. — Насчет того, что случилось в лазарете… — Это наследственность. У всей моей семьи со стороны матери были проблемы с сердцем. — Гунтрам… — Я поговорю с ним, — Конрад протянул руку Хайко, и тот энергично пожал ее. — Так я свободен? Могу идти? — Да, разумеется. В тюрьму сообщили, и твоим адвокатам тоже, но воскресенье есть воскресенье. Кажется, я видел снаружи твоих телохранителей. Высокого блондина, русского, если не ошибаюсь, — Хайко достал из кармана личный смартфон Конрада. — Я хранил его в своем сейфе, — сказал он, возвращая его Конраду. — Прошу прощения за карту памяти. Я случайно ее уничтожил. — Это мелочи. Он куда-нибудь путешествовал? — Конрад взял мобильник, ощущая его как нечто чужеродное. — Нет, мы его не выпускали из рук, но всякое бывает. — Мои люди поговорят с твоими. — Передай Фердинанду, что мне очень жаль, но у меня не было другого выхода. Если бы я снял обвинения сразу, это вызвало бы подозрения. — Фердинанд все понимает. Мы знаем друг друга с тех пор, как нам было… одиннадцать? — Двенадцать, — сказал Хайко. — В общем, целую жизнь, — пожал плечами Конрад. — Пожалуйста, передай мою признательность этому человеку, Петеру Шмидту. Он сработал очень профессионально. — Да, обязательно. Оставшись снова один, Конрад подумал, почему вчера Гунтрам ему ничего об этом не сказал и кто вообще мог сделать перевод денег в воскресное утро. Странно. — Доктор Эре подписал бумаги на вашу выписку, сэр, — вырвала его из задумчивости медсестра, быстро вынимая катетер из его левого запястья и прижимая марлевую салфетку к кровоточащей ранке. — Не желаете остаться на обед? Доктор прямо сейчас прийти не может, он в отделении экстренной помощи. — Нет, благодарю, — лаконично ответил Конрад. — Я сейчас принесу вам одежду, — она быстро прошла к встроенному шкафу и, вернувшись с его рубашкой, брюками и нижним бельем, положила их на кровать. Во второй заход она принесла ему туфли и пиджак. — Что-нибудь еще, сэр? — Нет, ничего, спасибо, — Конрад смотрел на одежду. Хотя перед Хайко он сохранял свою надменную невозмутимость, на самом деле Конрад был настолько взволнован, что не совсем понимал, что ему делать дальше. Он подзабыл, как это — быть свободным. Ему вернули всё, что он когда-то считал само собой разумеющимся, и он не знал, что с этим делать. У него была возможность выбрать другую рубашку или туфли, но он не чувствовал себя способным сделать это. Его разум говорил ему, что он снова свободен, но его тело не верило. Он чувствовал себя потерянным без твердого распорядка дня. Свобода и пьянила, и в то же самое время пугала. Теперь он мог делать всё, что ему заблагорассудится, но не знал, с чего начать. Реальность сошла на него как лавина мыслей и информации. «Теперь я понимаю, почему Гунтрам не мог связно мыслить, когда сбежал от Репина». Конрад поднялся с постели и быстро оделся. Попытался завязать галстук, но узел вышел неровным, и он решил обойтись без него. В конце концов, сегодня воскресенье. Тихий стук в дверь заставил его очнуться. Он ответил: «Входите», но сам не двинулся с места. — Доброе утро, мой герцог, — Алексей слегка наклонил голову в поклоне. — Антонов. Приятно видеть тебя снова. — Я приехал, как только Лавров позвонил мне. — Лавров? — Конрад нахмурился, услышав это имя. — Какое отношение он имеет ко всему этому? — Не знаю. Он просто получил сообщение, что залог был переведен. Судью уведомил банк, — невинно пояснил Алексей. — Что он затеял на этот раз? — Не знаю, — быстро ответил Алексей. — Правда, не знаю. Грифону стоит спросить нового Гроссмейстера. В смысле того, который по совместительству. Нам стоит поговорить в машине. — Стоит, определенно стоит, — Конрад внимательно посмотрел на Алексея, но тот выглядел невинным, как младенец. Как обычно. — Пока будем держать всё при себе, да, Антонов? Я хочу сделать сюрприз Гунтраму и детям. * * * — Так чем вы все занимались всё это время? — спросил Конрад, как только машина выехала из подземного паркинга клиники. — Я — новый Magnus Commendator, но мое письмо об отставке будет на вашем столе завтра утром, — ровно сказал Алексей. — Ерунда. Ты идеально подходишь на эту должность, как я говорил Горану. — Я был уволен за две недели до того, как это все случилось, сэр. Новый Гроссмейстер назначил меня заново. — Я полагаю, что новый Гроссмейстер это Гунтрам, но в последнее время мне никто ничего не рассказывает, — вскипел Конрад, мысленно делая пометку придушить Горана за то, что снял Алексея, не сказав ему ни слова. «Опять эти двое ссорятся, как мальчишки». — Да, Консорт наш новый Гроссмейстер, и он очень хорошо работает, учитывая, сколько сейчас фронтов открыто. Его поддерживают все комтуры. Ну, те, кто еще жив. — У нас потери? — невозмутимо спросил Конрад. — Типа того, — кивнул Алексей. — Скорее казнь. — Кто? — Бараши. Я был против, но Брегович давно точил на него зуб. Конс… Гроссмейстер чуть не снял его за это. У них диаметрально противоположная точка зрения по этому вопросу. — Что сделал Бараши на этот раз? — устало спросил Конрад. — И почему Брегович посмел поднять на него руку, не посоветовавшись сначала со мной? — Брегович — новый Summus Marescalus. Он отдал приказ, когда обнаружил, что Бараши тайком завозил мусульман в Англию через Кале, пользуясь тем, что Лаон занят на юге. Для сербов это был уже перебор, и они приняли меры. Я не сумел их остановить. Гунтрам узнал, когда дело было сделано. Он очень расстроился и рассердился на Бреговича и Михайловича. Оба освобождены от своих обязанностей, хотя это не было сделано публично. — Я поговорю с Бреговичем, — проворчал Конрад. — Когда это произошло? — Неделю назад, но до этого сербы вели себя относительно хорошо. Комтуры шокированы казнью Бараши, но поддерживают Гроссмейстера. Они предпочитают более дипломатичный и спокойный подход к ситуации с меньшинствами на юге Франции. Гроссмейстер также позволил ди Маттеи продолжать привозить христиан из Сирии и Африки, а также некоторых шиитских беженцев. Бреговичу очень не понравилось, что Бараши самовольничал и начал ввозить суннитов. Дело не только в недостаче денег, но и в том, какого рода люди благодаря ему попали в Европу. Мы до сих пор пытаемся вычислить, кто подкупил его первым, — мы не думаем, что это была просто ошибка. Конрад расстроенно хмыкнул. В итоге сербы все-таки спровоцировали раскол, которого он боялся всё это время. Он никак не мог представить Гунтрама в самом центре этой войны. — Его видение проблемы сходно с моим, — спокойно сказал Алексей. — И решения Гунтрама были в сто раз лучше, чем те, что предлагали сербы. С людьми Лаона, Горгасали и ди Маттеи мы меньше чем за месяц очистили территорию. Мы полагаем, что на данный момент вторжение остановлено, и им потребуется время, чтобы перегруппироваться и снова выступить против нас. — Гунтрам придумал это? — Нет ничего эффективнее маленькой грязной войны, — нервно улыбнулся Алексей, когда машина остановилась на последнем светофоре, прежде чем выехать на шоссе. — Быстрой и экономичной. Никаких лишних трат и разрушений. Комтуры, с которыми я говорил, очень довольны результатами. Брегович и его люди считают иначе и хотят перевести всё на следующий уровень. Но сегодня воскресенье, вам нужно увидеть свою семью. Поговорим об этом завтра. Вечером я побеседую с комтурами, если позволите, сэр. — Да, сделай это, — холодно приказал Конрад, провожая глазами сельский пейзаж за окном. «Я никогда не понимал Гунтрама, это точно. Я могу обманывать себя, считая, что знаю его, но он в одно мгновение переворачивает все с ног на голову. Сегодня он похож на беззащитный цветок, а завтра возглавляет армию, достойную Карла Великого. Кажется, что он живет на другом краю галактики, но слышит каждое твое слово. Фердинанд был прав, когда говорил: "Парень в курсе всего, но предпочитает устраниться от активных действий"». «У Репина никогда не было и шанса против него», — понял вдруг Конрад. «Нет ничего более просчитанного, чем обаяние Гунтрама». «Тем не менее он всегда был предан мне, и я не сомневаюсь в его любви». «Он мог бы убить ради меня. Он сделал это однажды, но я до сих пор сравниваю его с его дядей. Я полный кретин». Автомобиль остановился перед величественными железными воротами, и Конрад наблюдал, как охранники бросились их открывать, узнав машину Алексея. Один из них достал мобильный, чтобы сообщить об их прибытии, но уставший Конрад не нашел в себе сил остановить его. Они поехали дальше. Вид больших деревьев, с двух сторон подступавших к дороге, немного успокоил нервы Конрада. Свет омывал листья, опавшие на дорогу, и они переливались на солнце, как тени в калейдоскопе. Алексей сбросил скорость, когда они въехали во двор, и замок показался Конраду маленьким. Младший дворецкий ринулся открывать ему дверь, и Конрад вышел из машины. Его встречал один Дитер. — Добро пожаловать домой, ваша светлость, — поприветствовал он Конрада мрачным поклоном. — Спасибо, — рассеянно ответил Конрад, тысячи мыслей пронеслись у него в голове. — Виконт дома? — Виконт после церкви повел принцев на пруд. Они вернутся к обеду в час, ваша светлость. — Ясно. А где господин Элзэссер? — Конрад немного удивился, что старый наставник не пришел его встречать. Месса уже закончилась, и, вероятно, он читает у себя в кабинете. «Не может же он до сих пор сердиться на меня». Ошарашенный Дитер побледнел и не знал, что сказать. Конрад внимательно посмотрел на него, и дворецкий неуверенно пробормотал: — Он сейчас не здесь. — Почему бы нам не пойти к пруду навстречу мальчикам? — вмешался Алексей. — Они будут счастливы снова увидеть вас, сэр. — Хорошая мысль. Ты со мной, Антонов? Алексей энергично закивал, обрадовавшись, что его босс забыл свой предыдущий вопрос. Это Гунтрам должен всё ему рассказать, а не дворецкий. Они молча пошли к пруду. Алексей понимал, что его боссу необходимо всё как следует обдумать. Пока что герцог неплохо воспринял новость, что Гунтрам получил «его работу» и то, что Лавров как-то причастен к его освобождению. Остальное же зависит от Гунтрама, это его дело сообщить мужу тяжелое известие. Алексей знал, что сам он не вправе вмешиваться в семейные дела, но опасался реакции герцога, когда тот узнает, сколь многого он лишился за последние несколько недель. Алексей едва не выхватил пистолет, когда маленькая тень с ошеломительной скоростью рванулась к боссу и прыгнула на него; герцог подхватил Курта на руки и прижал к груди. Мальчик уткнулся головой в плечо отца, а тот крепко стиснул его в объятьях, поглаживая светлые пряди. — Полегче, мелкий, — сказал Алексей по-русски мальчику, обвившему руками отцовскую шею. — Твой отец, наверное, устал. — Все нормально, — пробормотал Конрад, и Алексей тактично отошел, чтобы он мог спокойно обнять своего сына. — Ты вернулся? — уткнувшись носом в его плечо, спросил малыш. — Или ты уходишь? — Нет, нет, — Конраду хотелось заплакать, но он не мог себе этого позволить. Он яростно прикусил губы, чтобы не начать выкрикивать свое отчаяние и страх, накопившиеся за долгое время. Нет, он никогда не сорвется перед своим ребенком. Память о своем собственном отце, плачущем на похоронах старшего сына, всё еще преследовала Конрада. Он не хотел такого для своих мальчиков. — Что ты делаешь здесь совсем один? — спросил Конрад, чтобы взять себя в руки. — Где твой отец? — Папа глупый. Он послал меня за листьями для лягушек, но, во-первых, это не лягушки, а жабы, а во-вторых, они питаются личинками комаров, — развенчал Курт тактику своего отца, заключавшуюся в том, чтобы держать его занятым и не давать ему ссориться со старшими братьями. — Карл тоже, потому что он много читает, но ничего не знает. И он всегда на стороне папы. Конрад несколько раз моргнул, переваривая поток слов сына. «Раньше он всё больше молчал, а теперь… Что с ним случилось?» — Я давал им хлеб, когда был в твоем возрасте, — Конрад опустил Курта на землю. — Знаю, но жабы не едят хлеб. И некоторые птицы тоже. Они любят насекомых, а не злаки. — Откуда ты всё это узнал? — удивленно спросил Конрад. Малыш собирался ответить, но увидел, что Алексей за спиной отца покачал головой. — Из книжек, — ответил он, хотя обычно говорил, что его научил Фридрих. — Я пойду в новую школу. Папа наконец нашел мне настоящую: никакого пластилина и карандашей. У меня теперь настоящая форма, как у Карла и Клауса, а не фартук для младенцев. — Мы говорим «Клаус и Карл», — мягко возразил Конрад, потому что Курт, не задумываясь, нарушил «линию преемства». — Почему? Ведь «А» идет раньше «L». Меня так Фридрих учил. — Давай-ка пойдем навстречу твоим братьям, — быстро сказал Алексей по-русски, и мальчик улыбнулся, услышав звуки языка, который очень любил. Он захихикал и побежал вперед. — По крайней мере, он нормально воспринял известие о том, что пойдет в новую школу, — пробормотал Конрад, глядя, как Курт бежит по тропинке гораздо быстрее, чем мог теперь он сам. — Герцогу стоит подумать о том, чтобы включить в его учебную программу уроки русского, — предложил Алексей. — Да, если Гунтрам согласился на новую школу и сразу второй класс, теперь он будет сговорчивей по этому вопросу. — Мы за мелким точно не угонимся, сэр, — сказал Алексей. — Я даже пытаться не стану. — Я тоже. Тут уже не так далеко. Увидев, что его младший бежит к братьям, Гунтрам нахмурился. Ему вполне хватило их утренней потасовки, и он буквально считал секунды до того момента, когда приедет Мишель и отвезет мальчишек в Музей трамваев: вчера вечером он пожалел сына, увидев, как тот измучен. — Ты не можешь идти обедать с такими грязными руками, Курт, — притормозил Гунтрам Курта до того, как тот напрыгнул на него. — Это ты придумал послать меня за листьями. — Снова огрызаешься на старших? — холодно спросил Гунтрам; старшие братья бросили свои занятия у пруда и уставились на младшего. — Ты снова нарываешься, Курт, — сказал ему Карл. — Как всегда. — Отвяжись от него! — крикнул Карлу Клаус. — Тоже мне, мистер Идеал… — Мистер Зануда! — обозвал Курт Карла и рассмеялся ему в лицо; в свете назревающей ссоры между старшими братьями важные новости вылетели у него из головы. Гунтрам успел схватить Карла за воротник, прежде чем тот набросился на младшего. — Довольно, Курт! — рявкнул он. — Извинись перед братом! — Почему я должен извиняться? Его так называет Клаус, — Курт вытаращил свои большие глаза, эффективно переводя гнев Гунтрама на старшего брата. — Он и есть зануда. — Я никогда такого не говорил! — соврал Клаус, а Карл надулся, собираясь заплакать, просто чтобы его братьям уж наверняка досталось. — Замолчите все! — гневно проговорил Гунтрам тем самым тоном, который не предвещал детям ничего хорошего. — Сегодня воскресенье, и я хочу спокойно отдохнуть, и я отдохну — при вашем содействии или без него. Препиравшиеся до этого мальчишки притихли и виновато опустили глаза под грозным взглядом Гунтрама. — Ты не утратил своей хватки, котенок, — сказал Конрад за спиной у Гунтрама, и дети бросились к нему, чуть не опрокинув его. Гунтрам застыл на месте и, не веря собственным глазам, изумленно смотрел на мужа; лишь ободряющая улыбка Алексея убедила его, что все это происходит наяву. — Хорошо, что хотя бы Йоханесса здесь нет, — пошутил Конрад. — Вы чуть не уронили меня на землю. А собака наверняка вышибла бы из меня дух. — Маркус и Свен отвели его в гараж. Он моется, — сказал Клаус, крепко ухватившись за отца, Курт в это время пытался сделать так, чтобы его заметили и снова взяли на руки. Недолго думая, Конрад подхватил малыша и подошел к ошеломленному Гунтраму. — Я вернулся, любовь моя, — тихо проговорил он. — Да, — только и мог сказать Гунтрам, глядя Конраду в глаза. — Таскать сейчас тяжести — не самая хорошая идея, сэр, — мягко вмешался Алексей и забрал ребенка у герцога. — Давайте-ка оставим ваших родителей одних, а вы покажете мне новую собаку. И нам надо проверить, все ли готово к обеду, — он ловко переключил внимание детей на себя, и перевозбужденные мальчишки побежали за ним в замок. Конрад и Гунтрам могли только смотреть друг другу в глаза. — Когда? — спросил Гунтрам, боясь, что у него сорвется голос. — Сегодня, но я думал, что это ты расскажешь мне подробности. Штраф уже перевели. — Я не знал этого, — в смятении сказал Гунтрам. — Не поцелуешь меня? Я так долго мечтал об этом, — смущенно попросил Конрад. Он пошатнулся, когда Гунтрам вихрем налетел на него и впился в губы, словно Конрад был последним человеком на земле. Он чувствовал руки Гунтрама, крепко вцепившиеся ему в шею, и соленые слезы, бегущие по щекам, пока его целовали. Все чувства, которые Конрад до того момента старался не выпускать наружу, рвались на поверхность, и он почувствовал острую душащую боль в гортани. Ища освобождения из своего ада крепко запечатанной боли, Конрад открыл рот, чтобы вдохнуть, и язык Гунтрама ворвался внутрь. Не находя слов, Конрад позволил любимому утолить свою жестокую жажду. Конрад только начинал смутно осознавать, чего стоила Гунтраму их разлука, и вина за свои недавние мысли грызла ему сердце. «Я был еще и эгоистом». В отчаянии Конрад мягко оттолкнул Гунтрама. — У нас с тобой теперь одна коробочка с таблетками на двоих, Maus, — сказал он тихо. — Прошу прощения, — смущенно пробормотал Гунтрам и немного отодвинулся. — Никогда не извиняйся за то, что целуешь меня, — Конрад пальцем поймал слезу на щеке Гунтрама и со всей возможной нежностью поцеловал его. — Я скучал по тебе. — Я думал, что умру без тебя. — Ты до сих пор целуешь меня, как в наш первый раз. — Я до сих пор люблю тебя, как в наш первый раз. — Нет, обманщик, — тепло улыбнулся Конрад. — Когда ты впервые увидел меня, ты хотел ударить меня книжкой. — Я до сих пор хочу, — Гунтрам вернул мужу улыбку. — Но целоваться — куда приятней. На этот раз он поцеловал Конрада с большой осторожностью, вспомнив, что тот только недавно оправился от тяжелой операции. Поцелуй был мягким и деликатным, и Конрад снова почувствовал себя частью чего-то большего, чем он сам; как никогда нужным и любимым. — Пора возвращаться домой, — сказал он. — Фридрих наверняка решит, что мы ведем себя неприемлемо, и обвинит в этом меня. Гунтраму пришлось отвести глаза. — Фридрих… не здесь, — прошептал он, не в состоянии сказать правду. — Где же он? — Со своей семьей. Мы поговорим позже, после обеда, когда мальчики уедут с моим отцом. — Пусть останутся, я по ним соскучился. Сегодня никаких дел, отложим всё до понедельника. — Есть несколько вопросов, которые нам надо обсудить наедине, — возразил Гунтрам, но так тихо, что Конраду пришлось сделать усилие, чтобы его расслышать. — Антонов кое-что рассказал мне по дороге, и я не сержусь на тебя. Сербы услышат от меня пару слов, а потом еще и от Горана. — Нет, это другое, — с несчастным видом пробормотал Гунтрам. — Мне нужно позвонить тете Элизабетте и Сесилии. Их мужчины выйдут завтра, так сказал судья. — Об этом мы тоже должны поговорить, — лицо Гунтрама потемнело. — Позволь адвокатам делать свою работу. — Ты прав, Maus. Лучше я побуду с детьми.