Заместитель 2-3

17 августа 2014 года Меньше всего на свете Гунтраму хотелось видеть, как Конрад борется со слезами. Лучше бы он открыто расплакался, чем пытался спрятать чувства — ведь это никогда не заканчивалось ничем хорошим: он уходил в себя и погружался в молчание. Гунтрам боялся такого молчания. Он осторожно положил голову на плечо Конраду и взял его ладонь в свою, надеясь, что его присутствие удержит Конрада от сползания в темную бездну хорошо знакомой Гунтраму ледяной ярости. — Почему ты мне не сказал раньше? — неистово прошептал Конрад. — Ты был очень болен, а потом… я не смог, — срывающимся голосом признался Гунтрам. — Я не хотел тебя… расстраивать. — Ты не думал, что я имею право знать? — Думал, но я хотел как лучше. — Фридрих мне как отец, а я не пришел проводить его в последний путь, Гунтрам! — Судья не дал разрешения, и ты все равно не смог бы присутствовать на похоронах. Фридрих покоится рядом с твоим отцом, как ты и хотел. — Он умер, когда я сидел в тюрьме. Я обманул его ожидания. — Нет, ничего подобного! Просто так сложились обстоятельства… — Довольно, — Конрад ладонью закрыл Гунтраму рот, не желая, чтобы тот продолжал. — Сейчас я хочу побыть с ним. — Он поднялся с постели и пошел к двери. — Один, если не возражаешь, — добавил он перед тем, как закрыть за собой дверь и выйти из комнаты. * * * Услышав тихий звук шагов, Конрад поднял взгляд от каменного пола. — Уже час ночи, Конрад, — Гунтрам сел рядом с ним на скамью. — Пойдем домой, — мягко добавил он, но Конрад отвернулся, и его взгляд снова уперся в высеченные на могильной плите буквы. — Так правильно? — спросил Гунтрам. — Это не окончательный вариант. Я подумал, что ты, может быть, захочешь изменить надпись. — Ты указал его имя не полностью. — Однажды ты сказал, что он будет являться тебе призраком, если ты напишешь у него на могиле все его титулы. Я спросил у его сестры, и она согласилась со мной, что он хотел, чтобы его помнили как «Фридриха Элзэссера». Цветы из нашего сада, поскольку он не одобрил бы, если бы мы потратили деньги на что-то столь банальное. А остальное нормально? — «Фридрих Элзэссер. Любимый наставник» — хорошо, но он был гораздо бóльшим, чем просто наставник. — Я знаю, но, с другой стороны, Фридрих отвергал все мирские почести. Он был скромным человеком. Я долго говорил с его сестрой, и она согласна со мной, но она сказала, что ты можешь изменить всё, что захочешь. Еще она оставила тебе его молитвенник. — Мне или тебе, Гунтрам? — Мне, — опустив глаза, признался Гунтрам. — Думаю, она не совсем ясно мыслила в тот момент. Наверное, это ты должен его взять. — Нет, он твой, — сухо сказал Конрад. — Ты был его сыном в гораздо большей степени, чем я. Фридрих полюбил тебя, как только увидел. Он всегда вставал на твою сторону. — Конрад, Фридрих был отцом как мне, так и тебе. Он не делал различия между нами. Я тоже иногда получал от него выговоры. — Это я виноват в его смерти. — Доктор сказал… — Мне всё равно, что он сказал. Фридрих умер в тот день, когда увидел проклятую статью. Я тоже едва не умер, когда прочел ее. — Забудь о ней. До нее были и другие неприятности. Он и так всё знал, — настойчиво сказал Гунтрам. — Эта идиотская статья — ерунда; для него стало ударом поведение твоей семьи. — Моей семьи? Какое отношение к этому имеют они? — Я поругался с ними — твоя тетя Элизабетта и Сесилия ожидали, что я заплачу всю сумму, и отказались мне помочь. Но отец надавил на них, и они дали мне часть денег на штраф. Если бы не Мишель, ты до сих пор торчал бы в больничной палате. — Ты попросил денег у моей семьи? — неверяще повторил Конрад. — Конечно, попросил! — воскликнул Гунтрам. — Почему бы им и не помочь, ведь они никогда не отказывались от бонусов, которые выплачивает твой банк. — Ты не должен был это делать! У нас самих более чем достаточно средств! — Да… в офшорах! Мне пришлось из собственного кармана платить людям зарплату, когда нам все заблокировали. Отец надавил на судью, чтобы тот дал мне доступ к твоим средствам. У меня были связаны руки, я остался один на один со всеми проблемами. Что я должен был делать? Продать наши компании? Сломать другим людям жизнь только потому, что твоя семья не озаботилась такой малостью, как помощь своим родным? — Мы обсудим это позже, Гунтрам, — сухо ответил Конрад, огромным усилием сдерживая гнев. — Ты не должен был вмешивать во всё это мою тетю, — стиснув зубы, упрекнул он Гунтрама. — Решать подобные проблемы — это моя обязанность. Ошеломленный выговором, Гунтрам встал со скамьи и обжег Конрада взглядом голубых глаз: — Завтра мы обсудим всё, что случилось за эти два месяца. Спокойной ночи. Дневник Гунтрама де Лиля 18 августа 2014 года Я действительно не понимаю, что происходит. Абсолютно. Мы должны были чувствовать себя счастливыми, ну, не то чтобы счастливыми — слишком многое мы потеряли за короткое время, — но, по крайней мере, испытывать облегчение и единение. Так ведут себя нормальные люди после катастрофы: благодарят Бога, что легко отделались. Садятся и хорошенько обдумывают всё, что с ними случилось. Но мы далеки от нормальности. Утро началось неважно, Конрад был раздражен больше обычного. За завтраком мы едва разговаривали, и, видимо, поэтому Дитер сбежал и так и не принес чай, который я просил для герцога. Ему придется забыть о черном кофе по утрам. Второй конфликт случился сразу после завтрака. Я уже выходил из комнаты, когда он спросил, куда я собрался. — Моника сегодня не придет, — сказал я. — Ее подменит Жюльетт, и у меня утром шесть встреч. Я готовился к ним всё воскресенье, после того как сообщил Конраду о смерти Фридриха. Не могу позволить себе роскошь думать сейчас о чем-либо кроме работы. — Если ты вдруг не заметил, Гунтрам, я вернулся, — сказал он, и тут всё и началось. Возможно, я всё же унаследовал от своего деда плохой характер. — Если ты вдруг не заметил, Конрад, у тебя был инфаркт. Врач сказал — никаких стрессов, и это означает — никакой работы. Прошу прощения, — я закрыл дверь у него перед носом. Разумеется, он не сдался так легко. Через десять минут он уже был в библиотеке, полностью одетый и готовый снова взять всё под свой контроль. — Мне пора возвращаться к своим обязанностям, — сказал он тоном, который означал «Съебывай отсюда», и Жюльетт, которая в это время раскладывала документы на столе, испуганно сбежала. Я уставился на него; пришлось досчитать до тысячи, чтобы успокоиться. — Разумеется, Конрад, — ухмыльнулся я. — Сегодня всё очень просто. Скажи Мейерсу, что мы не согласны с его предложением; этому жуку Альдоно — что наши юристы думают, что его желания не соответствуют законодательству Евросоюза; тем людям из «Карз Юнайтед» — что их коэффициент собственного капитала не отвечает нашим стандартам, и отказывай «Ингольштадт Инк.», о чем бы они тебя ни попросили. Они уже пытались надуть нас на два миллиона. — Конрад глядел на меня ошарашенно, и я спросил: — Все понятно? Или мне написать? — Нет, писать не надо, но я буду признателен, если ты просветишь меня насчет причин твоих решений, — это было очень похоже на иронию и еще больше завело меня. — Я бы с удовольствием, но через десять минут начнется парад попрошаек, — сладко сказал я. — Они не любят ждать. И, пожалуйста, скажи людям из «Трейдинг Металз», пусть конкретизируют свое предложение, если хотят получить нашу поддержку. Ах да, и не соглашайся на эти дерьмовые 7 % акций их компании за 28 миллионов. Скажи, что либо покупаешь 38 %, либо ничего. Их торговая платформа — полный отстой, и я покупаю их только для того, чтобы потопить компанию и избавиться от них. — Прошу прощения? — теперь он совсем растерялся, и мне стало немного стыдно, но его место сейчас не здесь. Он должен отдыхать, а не вмешиваться в мои дела. — Я сейчас позвоню Ву. Похоже, китайский рынок сегодня лихорадит, — я освободил место для Конрада, но он не стал садиться. — Кажется, ты всё неплохо контролируешь. — Ты должен отдыхать. Сегодняшние встречи я уже не могу отменить, но попрошу Жюльетт, чтобы она отменила завтрашние. Я введу тебя в курс дела после обеда. — Всё нормально, — с большим достоинством сказал он. — Я пойду к себе; увидимся за обедом. — Не могу. У меня деловой обед в городе. Я позвоню тебе потом, но мальчишки будут здесь весь день. Они очень скучали по тебе. Он нахмурился. Мысль провести с ними целый день выглядела не так привлекательно, как попросить об этом Гунтрама. Внезапно я понял, что для него отправить Гунтрама в детскую — это нормально, но самому Конраду фон Линторффу там не место. — Мы еще не говорили об Ордене. Я предлагаю сегодня оставить людей в покое, пусть побудут со своими семьями, а в среду организовать заседание Совета. Здесь или в Лондоне, — сказал я. — Нам многое надо обсудить. — Разве это не моя забота? — вскипел он. — Официально Гроссмейстер пока я, но на собрании я сразу же подам в отставку и вы кого-нибудь назначите на мое место. — Гроссмейстер сейчас Горан, Гунтрам. — На сегодняшний день популярность Горана среди комтуров и ассоциатов упала ниже нуля. Ищите кого-то другого на эту позицию, потому что если он вернется на свою должность, будет переворот. — Похоже, ты не очень жалуешь своего брата, — иронически сказал он. — Особенно после того, как перехватил у него работу. — Мне ее предложили его же приятели. — Нет, на самом деле, это уже слишком: предположить, что я делал всё это ради того, чтобы поносить «корону». — Приятели, которые перевернули всё вверх ногами и создали больше проблем, чем им полагалось решить, — добавил я, потому что мне до сих пор хотелось спустить шкуру с Ратко за то, что он сделал с Бараши. В результате мы получили либералов, которые громко кричат о «преступлении на почве ненависти» против честного албанского иммигранта, державшего милую лавочку ковров в районе Сан-Поло. Идиоты! Конрад ушел, хлопнув дверью, и я расстроился — он не должен испытывать весь этот стресс, но он не желает понимать, что такое последствия инфаркта. Отчасти я понимаю его, поскольку помню, как люди обращались со мной так, что я чувствовал себя калекой, но если бы они вели себя иначе, возможно, сейчас я был бы мертв. Он наверняка сильно расстроится, когда обнаружит «больничную еду» у себя на тарелке из мейсенского «лебединого» сервиза. Жан-Жак проинструктирован, и я рад, что запланировал обед вне дома. Утренние встречи прошли относительно неплохо, и меня назвали «стервятником» всего один раз. Самый главный урод из «Трейдинг Металз» был очень сердит на меня (почему люди думают, что художники должны терпеть всякое дерьмо бесплатно? Вспомните Пикассо. Он был фантастическим бизнесменом), но в конце концов согласился продать нам 49 % акций компании за 40 миллионов. Это справедливая цена. Отец Мэйсю позвонил мне с предложением о покупке здания банка, довольно хорошим, но мне пришлось отказать ему. Он был слегка разочарован, но я предложил ему поехать в Тяньцзинь и поулыбаться на камеру, пока он продвигает там новое элитное жилье. По какой-то неизвестной причине китайцы считают европейское дворянство чем-то суперэксклюзивным. А ведь их империя существовала задолго до нашей! Затем, незадолго до моего отъезда, позвонил человек из Солсбери и сказал, что у него есть реальное предложение от хедж-фонда из Эмиратов на покупку банка за 1,7 миллиарда швейцарских франков. Я отказался и сообщил ему, что мы хотим снять недвижимость с продажи и что ему будут полностью возмещены все его расходы. Он расстроился; думаю, что его комиссионные, если бы сделка состоялась, были бы намного больше того, что взимается с нас в соответствии с законом. Я попросил Мишеля найти кого-нибудь, кто правильно оформит «отказ», так как не сомневаюсь, что за всем этим стоит Альтаир. Не хочу никаких ошибок в этом вопросе, так как Меренгетти сейчас на свободе. Мишель пообещал мне, что встретится с людьми из хедж-фонда. Потом я обедал с Мариной, пиар-дамой, и Юльюсом. Я был неприятно удивлен, когда увидел свои фотографии в журнале, и смущен, если не сказать больше. Я выглядел на них как старомодный чудик, но они сказали, что редактор был счастлив, потому что тираж быстро разошелся. Следующая статья, с репортажем из Сан-Капистрано, выходит на следующей неделе. Марина выдала мне длинный список, — который я быстро сплавил Монике, — приемов, где я должен показаться на «фотоколлах»*(?). К счастью, Юльюс сказал, что я должен только хорошо выглядеть для фотосъемки и продемонстрировать товар-другой (????). — Это как раз тот момент, когда я ослеплю мир новым и уникальным «Trollex pour la minorie»? (возможно, «Троллекс для несовершеннолетних», т.е. фейковый «Роллекс». — Прим. пер.) — иронично спросил я. То, что они хотели, чтобы я надел, просто хлам. Кто в здравом уме выложит столько денег за часы от бренда, производящего одежду, если за ту же цену можно купить настоящие швейцарские часы? — Ты невозможен! — фыркнул Юльюс. — Спрячь свой «Бреге», надень те часы и поулыбайся перед камерой. Пусть снобы решают сами, могут ли они себе позволить такие часы. Это заставило меня замолчать — как и 100 000 франков пожертвований, которые «Линторфф Фаундейшн» получит за шесть вечеринок. Мишель сказал мне, что на данный момент фонд немного стеснен в средствах, и что сам он в самом разгаре не очень холодной войны с Элизабеттой. Она заказала аудит всех денежных операций Мишеля, и он очень сердит. Я скрещиваю пальцы и надеюсь, что эта проклятая побрякушка хорошо отслеживает время, потому что пока мне придется ее носить (из-за папарацци, ведь кто-нибудь может заснять, как я ношу «Бреге» вместо «Троллекса»). Увы, мои надежды, что к моему возвращению домой Конрад немного успокоится, рухнули в ту секунду, когда я переступил порог. Дитер был, мягко говоря, рассержен, когда заявил мне, что проверка его управления, после того как он проработал у нас двадцать лет, это оскорбление. Я сделал всё возможное, чтобы успокоить его, сказав, что герцог не имел в виду ничего подобного и что он всего лишь хотел быть в курсе общего состояния его домов. Я убил на это полчаса, и нам нужно радоваться, что после обеда Курт отвлек Конрада на три часа, иначе к концу дня мы остались бы без персонала. Люди по-разному пытаются справиться с горем и утратами, но цепляться к персоналу — не лучшая идея. В конце концов, это ваш фарфор пострадает в результате. Жюльетт была на грани слез, понятия не имею почему. По словам Конрада, «женщины неуравновешенны и капризны» и я не должен обращать на нее внимание. Я отослал детей пить чай в саду, потому что угрюмое выражение лица Конрада не предвещало ничего хорошего. Клянусь, его прямо перекосило, когда Николас поставил перед нами чайник. — У нас, немцев, в это время бывает Kaffezeit (≈ «кофепитие»), Гунтрам. Мы не какие-то там чертовы русские, чтобы пить чай. — Возможно, у тех немцев, которым не оперировали недавно сердце, оно и бывает, — рявкнул я в ответ, и тут Николас тоже сбежал. — Булочки с низким содержанием жира — то, что тебе сейчас подходит. Ты же пил чай, когда я болел. — Это не то же самое, — отрезал он, и я понял, что одно дело — роль рыцаря в сияющих доспехах, другое — роль дамы в беде. Тем не менее он выпил свой чай и сообщил мне, что уже организовал ужин-собрание с Фердинандом, Гораном, Михаэлем, Алексеем и Ратко, чтобы обсудить «вопросы, касающиеся Ордена». — Ты забыл про часть советников, — ядовито заметил я, потому что это я должен был их собирать. Разве нет? Я все еще «ношу корону». — Про Хольгерсена, например, ди Маттеи и Горгасали. — Мы хотим оценить твою деятельность в узком кругу, Гунтрам. Я бы с удовольствием расколотил чайник о его голову: идиоту Гунтраму пришлось спасать их задницы, и что он получает — проверку? Никто даже жалкого «спасибо» не скажет? Хотя уже с самого утра я распрощался с надеждой, что кто-нибудь поздравит меня с моим первым опытом антикризисного управления. — Да, действительно, — вскипел я. — В итоге мы даже заработали немного денег. Твои цифры выглядели не так хорошо, как прежде, — извините, но вырвалось. — Не волнуйся, я сам им позвоню. Им уже известно всё, что я делаю. Я более склонен к сотрудничеству, чем вы. — Я сказал, в узком кругу, Гунтрам, — проговорил Конрад тоном, означавшим «Я не люблю повторяться». Он весьма эффективно действовал на меня… семь лет назад. — Очень хорошо, — ответил я тем своим сладким тоном, который он ненавидит. Я допил чай и отправился работать в детскую, сев рядом с психоделическим омаром Курта. Этот парень хотя бы молчит. Надо ли говорить, что Конрад «захватил» назад свой письменный стол в библиотеке и, пока я был в городе, «выселил» меня оттуда. Мальчики слегка удивились, увидев меня в детской, но ничего не сказали, а Курт воспользовался тем, что я нашел там «убежище», и заставил меня рисовать портрет своего омара. Я поел с мальчишками, потому что Конрад ужинал со своими «подельниками» и меня забыли пригласить. Около десяти я был «вызван на ковер» — это самое точное определение для их любезного «приглашения выпить в библиотеке». Я спустился в библиотеку, и все они были там: Горан, Фердинанд, Михаэль, Альберт, Адольф, Алексей и Конрад, все еще стороживший свой любимый стол. Он и спать с ним пойдет? Единственный раз в жизни я видел, как он платит дорожную пошлину, и у него чуть не случился нервный срыв, когда я забрал у него талон и сунул к себе в карман, чтобы он мог проехать дальше. «Когда ты собираешься вернуть его? Ты можешь его потерять», — требовательно спросил он, и я тогда рассмеялся. Но сейчас мне было не смешно. После формальных приветствий я сел на один из диванов, рядом с Алексеем, потому что он тоже был «подсудимым». Ратко опоздал, он пробормотал извинения и смиренно сел рядом с Гораном. Пять дней назад он вел себя со мной довольно мерзко. — Если бы я знал, то позвонил бы своему адвокату, — саркастически сказал я, потому что они все смотрели на меня осуждающе. — Тебе нужен адвокат? — гавкнул Фердинанд, но я не дрогнул под его яростным взглядом. — Нет. Я даже одолжил вам своего, — сказал я и стал ждать, что они мне скажут. Обстрел начал Горан, потому что остальные выглядели одновременно и сердитыми, и расстроенными. — Я так понимаю, здесь произошли кое-какие изменения, — мягко сказал он мне. — Да, я украл твою работу, брат, но я с удовольствием как можно скорее верну ее назад, — сказал я. — В самом деле? — Это адская работа, — ответил я. — Я бы не справился без помощи Алексея и Ратко. Я не подхожу для нее. — И не скажешь, судя по твоим манипуляциям во Франции, — иронически заметил Альберт. Кажется, он искренне считает, что играет на одном уровне со своим кузеном, но по доброте душевной мы его не разубеждаем. — Да, учитывая, что это предложили комтуры и твой протеже, Лаон, ленивый идиот, который не может уследить за тем, чтобы иммигранты не ввозили взрывчатку прямо у него под носом. Алексей может посвятить вас в детали боевых операций. — Это не наш метод, Гунтрам, — сказал Конрад, и Алексей поежился. — Возможно, ваш метод — это не то, что нам сейчас нужно. Я использовал исключительно ресурсы комтуров, предоставленные нам бесплатно, чтобы контролировать ситуацию, которая грозила пойти вразнос. — Шпионя, пытая, а затем пряча тела? — спросил Адольф, и я озадаченно посмотрел на него. Ну и наглость! Надо же, их смущают грязные методы, а сами-то они... Ладно, неважно. — Мы делали то, что было необходимо, пока у нас не начались разногласия с теми, кто занимался логистикой. — Ты вывел нас из игры! — крикнул Ратко, никогда не отличавшийся сдержанностью. Понятно, почему у него язва. — Экзекуторы — это не то, что нам тогда было нужно. В чем состоял твой великий план, Ратко? Повесить подонков из ИГИЛ на горгульях Нотр-Дама? Мой способ лучше. Он относительно чистый и удобен властям: им ничего не пришлось объяснять прессе. И наше сообщение, конечно, поняли. — Гунтрам, ты нарушил наш Кодекс, — сухо сказал мне Горан. — Никто не говорил мне, что там есть часть, посвященная тактике, — язвительно сказал я. — Если вы собирались начать новую религиозную войну во Франции, используя меня как марионетку, вы выбрали не того человека. Я не горжусь тем, что мы сделали, и у меня были сомнения, но я видел вещественные доказательства, предоставленные нашей разведкой, и мои методы были оптимальным вариантом в данной ситуации, учитывая, какому давлению мы подвергались. Мы восстановили рынок гашиша в Марселе (и сохранили бы наши контакты на Ближнем Востоке, если бы Бараши не был убит) и заставили ИГИЛ искать другой способ инфильтрации на наши территории. Сомневаюсь, что найденный нами аммонал** предназначался для фейерверков на день взятия Бастилии. Все шло относительно неплохо, пока некоторые не решили, что лучше знают, как надо. — Бараши был казнен за измену, — прорычал Ратко. — Он пытался надуть нас и нарушил твой приказ «никаких суннитов на нашей земле». — И что? — хмыкнул я. — Твои люди убили его, и теперь у нас гораздо бо́льшая проблема: мы потеряли наш основной контакт на Ближнем Востоке. — Ты слишком много времени проводишь с мусульманами, Гунтрам, — обвинил меня Ратко, и я озадаченно посмотрел на него. Да ладно! Файруза хорошая женщина, и она совершенно безвредна, когда не в настроении. — Например, с шейхом из Эмиратов, — добавил Ратко, и все посмотрели на меня, словно я был самим Антихристом. — Фотографии даже попали в журналы. Нет, судя по тому, как они глядели на меня, я хуже Антихриста. У Конрада был такой вид, будто он вот-вот взорвется. — Рад за тебя, что ты внимательно следишь за таблоидами, Ратко. Да, существует фотография меня и шейха Альтаира бин Рашида аль-Мадани, сделанная на лондонском приеме в честь дня рождения Гули, леди, которую вы сами велели мне опекать. Ее отец очень доволен, что все его деньги были аккуратно, не возбуждая подозрений, переведены на Багамы и что его имя исключено из расследования. Он с нетерпением ждет возможности поработать с нами, господа. — Что ты делал с этим человеком? — спросил меня Фердинанд. — Мы познакомились в самолете в Лондон и виделись на вечеринке. И всё. У меня нет с ним дел, вообще никаких. — Тогда почему он сделал официальное предложение о покупке моего банка? — это уже был Конрад, и он злился на меня. — Полагаю, они не хотели упустить хорошую возможность. Мы отвергли предложение и сняли недвижимость с продажи. — Почему ты едва не продал мой банк? — Потому что деньги на уплату вашего штрафа не растут на деревьях, — разозлился я на его намек. — И не нашлось людей, которые были бы готовы расстаться с парой монет ради вас. Выставление недвижимости на продажу было отвлекающим маневром, пока мы собирали деньги. Этот трансфер был непростой задачей. — Ты довольно грубо вел себя с моей матерью, — обвиняющим тоном сказал мне Альберт. — Не ожидал от тебя такого. — Это была не грубость. Это был шок от того, что ваша семья больше дорожит деньгами, чем вами, — с горячностью сказал я. — Ты нахамил моей Сесилии, — заявил Фердинанд, и вот тут у меня кончилось терпение. — Мне было ужасно неловко услышать, насколько неустойчиво твое финансовое положение, Фердинанд. Прошу прощения, но я не знал, что у твоей жены денег меньше, чем у Моники, которая предложила отдать всё, что у нее было, ради Михаэля. К счастью, отец Сесилии нашел у себя в загашнике 700 миллионов и предложил купить здание банка уже через три часа после того, как я дал соответствующее поручение агенту по недвижимости. Михаэль лучился гордостью за свою жену. — В итоге я не взял ее деньги. Мы нашли другой способ их достать. — Ты не должен был вмешивать сюда женщин! — рявкнул на меня Конрад, и это было забавно, потому что он величайший женоненавистник, какого я только знаю, но когда дама собирается достать свой кошелек, он ведет себя как благородный рыцарь, сэр От-Щедрот***. — У нас более чем достаточно ресурсов! — Конечно, более чем достаточно, но тогда вы все сидели в тюрьме по обвинению в отмывании денег. Это был идеальный момент, чтобы начать перемещать средства и привлечь к себе внимание американцев. Вот я глупый — не подумал об этом. На секунду они, кажется, смутились из-за собственной глупости и склонности к поспешным выводам. Подождите-ка, все наши проблемы только из-за этого — недостаточного планирования, но спорить с ними — только время терять. К ним быстро возвращается самоуверенность, стоит им просто вместе посидеть в одной комнате. — И что ты сделал? — у Михаэля единственного хватило ума поинтересоваться этим, тогда как остальные крутые ребята продолжали верить, что миллионы растут на деревьях и их стоит лишь сорвать. — Марвин, — сказал я, и Михаэль весело рассмеялся. — Три недели назад я побеседовал с Лавровым о возможности провести часть денег через HFT, и он согласился со мной. На самом деле нас не поймали со спущенными штанами только потому, что эта штука читала твиттер и заранее узнала об арестах. Она закрыла все наши операции и вывела деньги таким способом, который я до сих пор не могу объяснить, и я действительно сомневаюсь, что какой-либо человек способен на это. — Всё это сделал Марвин? — переспросил Михаэль. Он казался искренне удивленным. Он, можно сказать, приемный отец этого создания и не верит в него? — Поговори с Лавровым и его ребятами. Он попытался мне объяснить, но я не понял и половины, но, хочу сказать, на мой вкус эта штука работает слишком быстро. Это прорыв в вычислительной технике. — Кто такой Марвин? — спросил Фердинанд, как всегда не в теме. — Что-то вроде компьютерной программы, — сказал я. — И ты позволил этому… монстру функционировать? — пораженно спросил Конрад. — Он уже функционировал, когда я всем этим занялся. Я использовал его только для того, чтобы попробовать что-то новое, поскольку люди из «Сен-Лазара» оказались дороги и малоэффективны. Мне требовалось 2,3 миллиарда свободных средств, и никто, за исключением Джона Алторпа, не собирался давать мне ни гроша. Высокочастотный трейдинг (то, что вы должны использовать шире, потому что все так делают) казался мне лучшим способ отмыть деньги, сохранив их происхождение в тайне. На самом деле мы должны поблагодарить эту штуку, Марвина, за то, что он ухитрился сбежать и продолжил торговать в других местах, в то время как американцы закрывали наши хедж-фонды. Вы действительно думаете, что ваши экологические супермаркеты помогли бы нам удержаться на плаву или что комтуры будут счастливы остаться без денег? — Гунтрам! — как ребенка одернул меня Фердинанд. — У тебя не было разрешения всё это делать. Это не наш метод. — Позволь не согласиться, — покачал я головой. — Когда мы с Конрадом поженились, он подписал уполномочивающие меня документы, и то, что мне пришлось платить зарплату вашим людям из собственного кармана, потому что вас заблокировали, дает мне право голоса в этих вопросах. — Конрад остолбенело смотрел на меня, словно видел первый раз. — Я ничего не знаю про ваш способ вести дела, потому что никто не озаботился мне что-нибудь объяснить, но я делал всё, что мог, чтобы держать «Титаник» на плаву. — И ты определенно привел его в нью-йоркские доки, — гордо сказал Михаэль и получил недовольные взгляды от остальных. В общем, я решил, что это было «Спасибо, Гунтрам». — Мы с Сен-Клодом начали реорганизацию лондонского отделения. Я уволил всех трейдеров, — я смотрел Конраду в глаза. — Твоя бизнес-модель устарела и, честно говоря, стоила нам денег. Через три месяца мы должны добиться доминирующего положения на виртуальных рынках, и нам нужно торопиться, иначе нас опередят «Сити Групп» или «Дойче Банк». — Гунтрам проделал потрясающую работу, — поддержал меня Алексей. — Никто не может этого отрицать. Комтуры им очень довольны. Я бы даже сказал, в восторге, оттого что Гунтрам менее чем за два месяца привел Орден в двадцать первый век, использовав искусственный интеллект. Впервые за годы я смотрю на наше будущее с оптимизмом. С ним у нас есть шанс. Без него мы, безусловно, обречены. Это была самая приятная вещь, какую мне когда-либо говорили. — Спасибо, Алексей, — проникновенно сказал я. — Сейчас не время обсуждать мой тон с вашими женами и матерями, нужно решить, как мы будем действовать дальше. — Как действовать? Ты уходишь с поста, а дальше мы сами, — сухо сказал мне Конрад, и я пораженно уставился на него. Он только что выгнал меня из домика на дереве? Опять? — Очень хорошо, моя отставка от обязанностей Гроссмейстера завтра же будет на твоем столе, Конрад, — рявкнул я. Черт его побери! Он уволил меня! Все-таки прав был мой отец, когда нарисовал огромный счет за свои услуги (а я, идиот, еще ругался с ним из-за этого). Это будет тебе уроком, Гунтрам. — На столе Горана, — рявкнул он в ответ. — У него меньше шансов быть когда-нибудь снова выбранным, чем у меня, — хмыкнул я. — И у нас, ох, простите, у вас большая проблема, потому что люди хотят обратно Конрада, но он только что после операции и не может занять эту должность. Так что спокойной ночи и удачи. Я пошел спать донéльзя злой и, конечно же, позвонил Мишелю и пожаловался. Он этого ожидал и велел мне не беспокоиться, поскольку это действительно не моя проблема. Мне стоит сосредоточиться на собственном бизнесе, потому что, в конце концов, именно благодаря ему на моих счетах что-то есть. — Линторфф всегда был таким, — в сотый раз сказал мне отец. — Я знал его еще до твоего рождения. Сейчас он завидует, что ты успешней его и смог справиться со всем самостоятельно. — Конрад не может быть таким мудаком. — Может, и тебе это известно, — заявил отец. — Двери моего дома всегда открыты для тебя. — До этого не дойдет. — Если он попытается засудить тебя, я порву его на куски. — Ты преувеличиваешь, отец, — сказал я, на самом деле не будучи так уж уверен в этом. Возможно, «зима тревоги нашей» у нас еще только впереди****. Примечания переводчика * Фотоколл (photo call) — время, отведенное для фотографов, особенно фотографов пресс-служб, для фотографирования знаменитостей, спектаклей и т.д., как правило, в рекламных целях. ** Аммонал — разновидность промышленных взрывчатых веществ. *** В оригинале каламбур: sir Pay-a-lot (сэр Плати-много) созвучно с «сэр Ланселот». **** Похоже, Гунтрам цитирует Шекспира:

Зима тревоги нашей позади, К нам с солнцем Йорка лето возвратилось.

«Речь в этом отрывке идет о восшествии на престол Эдуарда IV, сына Ричарда Плантагенета, герцога Йоркского. Используя сходство английских слов «сын» и «солнце», Шекспир указывает и на происхождение Эдуарда IV, и на солнце, которое было изображено на его эмблеме» (найдено на просторах сети). Возникает ассоциация со сменой Гроссмейстера в Ордене.