Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 19 августа 2014 года — Ты не пришел прошлой ночью в спальню, — тихий голос Гунтрама нарушил плотную тишину, повисшую в маленькой гостиной. Мрачный Конрад поднял глаза от новостного сайта на планшете. — Было очень поздно, и мне не хотелось тебя беспокоить. Я спал в голубой комнате. — Я ждал тебя, — мягко настаивал Гунтрам. — Боюсь, что наше с тобой состояние здоровья не позволит нам делить постель еще несколько месяцев. — Мне об этом известно, но мы можем просто спать вместе. — Посмотрим, — пробормотал Конрад и снова уткнулся в айпад. Гунтрам пил чай; в комнате снова установилась тишина. — Почему ты так расстроен? — спросил Гунтрам. — Я делал всё возможное, чтобы этот цирк продолжал работать. Конрад вздохнул и, выключив планшет, медленно, оттягивая время, закрыл его крышку, мысленно подбирая подходящие слова для того, что было у него на уме. Да, именно «расстроен». Он не был зол, не хотел реванша. Он чувствовал, что потерпел поражение. — За последние дни я многое обдумал и понял, Гунтрам, — медленно начал Конрад. — Первое — это то, что я люблю тебя больше, чем кого-либо другого на этом свете, больше, чем моих троих детей. Второе — то, что я сыграл огромную роль в упадке Ордена, и именно я отвечаю за большинство наших просчетов. Третье — наши отношения никогда не должны были начаться. Его последние слова стали для Гунтрама громом среди ясного неба. У него задрожали губы, но он промолчал. — Фридрих предостерегал меня от того, чтобы быть с тобой. Еще в Венеции. Он много раз говорил мне, что ты замечательный человек, но мои прошлые отношения с Роже станут для тебя источником обиды и боли. Я должен был прислушаться к нему, но я не прислушался из-за своего эгоизма. Я хотел тебя, невзирая на последствия. За тебя я пошел наперекор всему тому, что составляло мой мир. Твоя реакция, когда ты узнал правду, была естественной и здоровой, но я настаивал, и настаивал, и возвращал тебя. Я… я пренебрег своими обязанностями Гроссмейстера, только чтобы быть с тобой. Гунтрам хотел возразить, но Конрад предупреждающе поднял руку и продолжал: — Ты прав, из Горана не получился хороший Гроссмейстер. Я долго говорил с ним. На этой должности он чувствует себя неуверенно и совершил много ошибок. У нас сейчас нет какой-либо четкой стратегии. Мы просто парируем удары, тогда как раньше мы сами их наносили. Мы — распадающееся, деморализованное братство. Правда состоит в том, что как лидер я отвлекся на тебя, Гунтрам. Я не увидел опасности, исходящей от Репина. Я не замечал множество наших провалов. Я не заметил ни сдвига в европейской политике, ни многого другого. Мое сердце не выдержало в тот момент, когда я прочитал ту статью о нас. Весь мой мир в одночасье рухнул. Я мог думать только о тебе и обо всём том зле, что тебе причинил. Как мы теперь будем вместе появляться на людях? Я уверен, что этот скандал и убил Фридриха. — Все уже о нем забыли. Пресса переключилась на другие темы и на других героев, — яростно запротестовал Гунтрам. — А что насчет наших мальчишек? Что будет с ними в школе? Думаешь, терпимость настолько широко распространена? — Конрад сделал глубокий вдох. — Иметь родителей-геев уже непросто, но если они еще и в некотором смысле родственники… И моя собственная совесть… Я первопричина смерти Фридриха. Он умер из-за моих грехов. Он всю жизнь посвятил тому, чтобы вырастить из меня хорошего человека, и что в итоге? Я оказался в тюрьме. Он умер из-за того, что я не оправдал его надежд. — Нет, всё не так! — крикнул Гунтрам. — Всё это время Фридрих поддерживал меня советами, он верил, что я вытащу тебя оттуда. Он был разочарован реакцией твоей семьи на мой призыв о помощи. Ни один из наших так называемых «друзей» и пальцем не пошевелил ради нас. — Да, это была моя вина, — твердо сказал Конрад. — Как говорит твой отец, мы заслужили тюрьму своей беспечностью и глупостью. Мы все с этим согласны. Я не могу прекратить думать, какой была бы твоя жизнь, не будь в ней меня. Возможно, ты был бы счастливей, чем сейчас, Гунтрам. Возможно, женился бы на хорошей женщине и завел детей. — Скорее всего, я бы в полном одиночестве корпел над бухгалтерскими книгами. Ни одна женщина в здравом уме не вышла бы за меня замуж и не родила бы от меня детей. Не случайно они всегда избегали меня. Они почуяли мои наклонности раньше меня. — Ты не можешь этого знать наверняка. Ты всегда говорил, что тебе не нравится, когда другие мужчины, кроме меня, прикасаются к тебе. Гунтрам почувствовал укол вины. — Это не совсем так, — смущенно признался он. — Иногда мне… было хорошо с Константином, а порой я фантазировал о жизни с Джоном. Ты не знаешь, какой бы была моя жизнь. Никто не знает, — повторил Гунтрам, глядя на каминную полку на другом конце комнаты, лишь бы избежать пристального взгляда Конрада. — Возможно, я жил бы с Константином, у нас всё было бы хорошо, и я стал бы великим художником, а может, всё пошло бы не так замечательно, и к этому времени я был бы уже мертв. Масаеву не составило бы труда избавиться от какого-то аргентинского мальчишки. Или, возможно, я бы сошелся с бойфрендом моего кузена, Педро Ланюсом, и провел всю жизнь, рисуя сельские пейзажи, потому что он ненавидел город. Но погляди на них сейчас, они счастливы друг с другом и подумывают о том, чтобы взять на себя управление виноградниками моего деда. Виноград оказался почти так же увлекателен, как коровы. Пятнадцать лет назад Педро рассмеялся бы в лицо тому, кто хотя бы заикнулся о виноградниках. — Гунтрам, я не должен был насильно удерживать тебя, — Конрад покачал головой, отвергая все его доводы. — Я горячо люблю тебя, но это неправильно. Гунтрам потерял дар речи. Время перестало существовать, и на короткое мгновение он задумался, не очутился ли он в одном из своих ночных кошмаров, где ничего больше не имеет смысла. — Я никогда не смогу оставить тебя, но этот брак был ошибкой по многим причинам. Я ни в чем тебя не виню, и моя жизнь была бы полной катастрофой, если бы ты не появился в ней, но мы причиняем горе многим людям. — Почему ты это говоришь, если любишь меня? — Гунтраму хотелось заплакать, но глаза были сухи. — Это неправильно, Гунтрам. Я знаю это уже много лет, но не хотел признавать, — мягко сказал Конрад. — Думаю, мы должны дать друг другу передышку. — Так люди говорят, когда не хотят видеть друг друга, — Гунтрам стиснул кулаки, чтобы подавить отчаяние. — Я тебя не понимаю. Ты хочешь, чтобы я ушел? — Нет, никогда. Мы не можем разойтись из-за детей; и я с ума схожу, если не знаю, где ты и что с тобой. Мы должны остаться хорошими друзьями. — Хорошими друзьями? Ты меня больше не хочешь? — Я не могу хотеть тебя, зная то, что я знаю. Даже если бы мое здоровье позволяло, я просто не мог. Я не хочу развода, просто временной передышки. Перерыва. За последние месяцы многое произошло, и нам обоим нужно время подумать. — Ты говоришь, что не желаешь расстраивать детей, но хочешь, чтобы мы всем демонстрировали, что больше не вместе. И как, по-твоему, они это воспримут? — ядовито спросил Гунтрам. — Если я тебе надоел, так и скажи, потому что мне тоже осточертел твой проклятый Орден! Он с яростью бросил салфетку на стол и выскочил из комнаты. «Просто отлично, — саркастически подумал Конрад, недовольный собой. — Теперь он будет злиться на меня всю неделю». Он продолжил завтракать, хотя еда ему не нравилась. «Если ты что-то себе положил, Конрад, то доедай», — прозвучал у него в голове голос Фридриха в тот момент, когда он подумал, не оставить ли еду на тарелке. Старые уроки было трудно забыть, и любая тень в закоулках дома жалила его сердце воспоминаниями. Осторожный стук в дверь заставил его отвлечься от горестных мыслей. Он прочистил горло и сухо сказал: «Входите». Вид Дитера, сомневающегося, убирать ли остывший завтрак, еще больше испортил Конраду настроение. Не в силах сказать: «Унесите это», он просто встал и ушел обратно в спальню, оставив дворецкого разбираться с последствиями своего «чудовищного преступления». «Он взял свою «Ауди», а не одну из наших машин. Должно быть, очень зол на меня, — подумал Конрад, наблюдая из филёнчатого окна, как от замка отъезжает черный автомобиль. — Должен ли я сам переехать из нашей спальни или выселить его? Если я отдам такое распоряжение, разверзнется ад». В преддверии наступающей осени сад внизу выглядел уныло. «Мальчишкам пришлось перейти в другую школу, и это тоже моя вина». «С 1648 года никто не изгонял Линторффов с их земли, но я добился и этого». «Мы должны расстаться на некоторое время или, по крайней мере, до тех пор, пока я не восстановлю всё, что потерял из-за своего собственного идиотизма. Прежде я не был таким слабым и вечно сомневающимся. Но с тех пор как вернулся Гунтрам, я всё время боюсь его потерять». «Я не такой, — рявкнул он на себя. — Я не должен уклоняться от своих обязанностей. С 2008 года я был словно беззубый лев, но хватит. Я должен понять подоплеку всего этого и всё исправить». — Ох, прошу прощения, ваша светлость. Я не знала, что вы здесь, — прервал размышления Конрада женский голос. Он обернулся и увидел стоявшую у двери горничную. — Можете заняться уборкой, — он повернулся к окну и вновь стал смотреть на сад. Горничная старалась вести себя как можно тише; Конрад сразу забыл про нее, напряженно размышляя о будущем. Звук тележки, прокатившейся по паркету, снова отвлек его, он оглянулся и увидел, что горничная достает из гардероба рубашки Гунтрама. — Куда вы их забираете? — холодно спросил он. «Если он решил переехать к отцу, нам придется серьезно поговорить». — Виконт сказал мне перенести часть его вещей в голубую спальню, — испуганно ответила она. — Я сделаю это позже, сэр. — Нет, закончите работу, — лаконично сказал Конрад, испытывая облегчение от того, что Гунтрам решил проблему сам. Переезд на этаж ниже не так страшен, как переезд в город. — Он пообедает в Цюрихе, сэр. Вы будете обедать здесь, сэр? «С болтливым Эберхардом и мальчишками? Нет, я не готов». — Нет. Скажите Монике, пусть соберет вещи — поедем в банк. * * * — Разве тебе не надо работать? — удивленно спросил Гунтрам, застав Мишеля в домашней одежде за столом в его кабинете. Он рассчитывал, что посидит в отцовской библиотеке, разберется с мыслями, попьет фирменного мятного чая от Файрузы… К себе он не поехал, потому что не хотел видеть Горана. Его нервы сейчас этого не выдержали бы. — Когда будешь оплачивать мои счета, тогда и будешь отдавать мне приказы, — сухо ответил Мишель хорошо знакомым Гунтраму тоном. — Прошу прощения. Я не хотел, чтобы это так прозвучало, — быстро извинился Гунтрам. — Я просто удивился, что ты в это время не на работе. — Меня только что уволили по СМС, — Мишель криво улыбнулся. — Квалификация юристов «ЛинторффПриватБанка» до сих пор оставляет желать лучшего. СМС недостаточно, чтобы расторгнуть трудовой договор, но чего еще ждать от щенков Меренгетти? — Тебя уволили? Почему? — воскликнул Гунтрам. — Не знаю. Три сотни символов не дают возможности ничего понять. Подозреваю, что старая ведьма очень довольна собой этим утром. Гунтрам сел, от возмущения у него просто не хватало слов. — Мне жаль, папа. — Я послал Файрузу забрать мою лампу от Тиффани. Поскольку трудовой договор был так грубо разорван, я считаю, что вправе возобновить деятельность своей юридической компании. О, кстати, я намерен подать иск против твоего мужа за то, что он два месяца не платил мне зарплату, ну и прочее. — Это невозможно, — уныло пробормотал Гунтрам. — Ты вытащил его и очистил его имя. — Чистым он никогда не будет, — пожал плечами Мишель. — Но я надеюсь, что счет на 4,7 миллиона, который он получит от моих партнеров, придаст ему респектабельности. — Ты всё ещё берешь с него плату? — удивился Гунтрам. — За каждую секунду моего драгоценного времени. Мы юристы, а не благотворительная организация, — фыркнул Мишель. — Меня никогда в жизни не увольняли. А тебя? — спросил он, увидев расстроенное лицо сына. — Тебя уволили? — Типа того. Только что, — нехотя признался Гунтрам. — Увольнение как беременность — ты либо уволен, либо нет, — надменно возразил Мишель. — Скажем так, мне установили неполный рабочий день, — вздохнул Гунтрам. — Он хочет, чтобы мы были друзьями, но выгнал из спальни из-за дяди Роже. — Ты говоришь что-то странное. Тебе нужен хороший юрист по разводам? — Нет! — решительно сказал Гунтрам. — Я действительно не знаю, что мне нужно и чего он хочет. Он сказал, что всё, что у нас было и есть, неправильно. — Ему на это потребовалось несколько лет, но, учитывая, насколько он тупоголов, можно считать это прозрение почти что чудом. — Уж если на то пошло, это была твоя идея, — с горечью напомнил отцу Гунтрам. — Как вообще вменяемый человек мог даже подумать о том, чтобы «жениться» на семилетнем? — фыркнул Мишель. — Одно это показывает, насколько Линторфф безумен. Но разговаривать с тобой бесполезно, ты такой же упертый, как твой дед. Теперь расскажи мне подробно, что случилось на этот раз. Сконфуженный выговором, который, как полагал Гунтрам, вполне заслужен, он начал рассказывать обо всем, что произошло на собрании, а потом утром. Но вместо того чтобы успокоиться, он чувствовал все больший гнев. — Ты был там и всё видел. Я сделал всё, что мог, и теперь я уволен с поста Гроссмейстера. Ими! А Элизабетта выгнала тебя без единого доказательства твоих провинностей. Одна из ее секретарш имела наглость задать мне по электронной почте несколько вопросов о пожертвовании, которое мы сделали в ассоциацию помощи езидским девушкам! Она почти намекала, что мы с тобой забрали эти деньги себе! Я чувствую себя использованным, как... кухонная тряпка. Уволен простой секретаршей! — Разве это не прерогатива Совета? — спокойно спросил Мишель. — Ты говорил с ними? — Это не та работа, которой я дорожу, — пробормотал Гунтрам. — По крайней мере, чаша цела. — Что ты с ней сделал? — искренне удивился Мишель. — Обстановка так накалилась, что я попросил Энрико сделать копию, а подлинник отдал его людям. Она надежно спрятана в Бари. Копия — в нашей часовне, и я хотел бы, чтобы ты сохранил это в тайне. — Почему ты так поступил? — Мишеля поразило, что его сын сделал что-то против желания Линторффа. — На тебя это не похоже. Ты всегда делаешь то, что тебе скажет Линторфф. — Не знаю… Я просто почувствовал, что так будет правильно. Эти люди хорошо за ней присмотрят. Я знаю, что могу им доверять. — Конечно, ты можешь им доверять, но это неожиданный поступок. — Возможно, я не так уж и ошибся, раз Конрад и остальные меня выгнали. Я не хочу, чтобы чаша находилась в эпицентре войны. Я просто не понимаю, почему они так себя ведут. Когда я был в Бари, у меня открылись глаза. Я больше не могу лгать себе. В Ордене нет ничего благородного. — Кровь не водица, mon petit. Посмотри на себя сейчас. Ты действительно наш потомок и ведешь себя соответственно. Ты осмелился поднять голос против одного из Линторффов, и твой муж недоволен тобой. Ты — не один из них, что бы они ни говорили. Благодари Бога, что ты не из их числа. — Порой я думаю, что Фридрих умер от огорчения не из-за Конрада, а из-за семьи, которая повернулась к нам спиной, — медленно проговорил Гунтрам. — Арест не так сказался на нем, как отказ Элизабетты. Еще он был удивлен, что ты, как лев, защищал Конрада. — Я всего лишь защищал клиента, вот и все, — Мишель пожал плечами. — Я сделал это для тебя и Курта, а не для него. — Я действительно не понимаю, что происходит, — Гунтрам проигнорировал слова отца. — Я не ждал ночи страсти, потому что он болен, но это? Такого я никак не ожидал. Он выгнал меня из-за дяди Роже! Но ведь он хотел быть со мной! — Гунтрам яростно тер глаза. — Не думай об этом. Поговори с ди Маттеи, и посмотрим, что советники скажут о твоей отставке. Не держи своих людей в неведении, Гунтрам. Линторфф начал полномасштабную войну, и мы должны защитить себя. Гунтрам мрачно кивнул, погружаясь в собственные мысли. Никогда еще в жизни он не чувствовал себя настолько неуверенно.