Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 2 сентября 2014 года Своего рода мир, холоднее, чем Северный полюс, установился между Конрадом и мной. Я переехал вниз и сплю там, но мы всё еще кое-что делаем вместе: отвезли детей в новую школу, поговорили с учителями, один раз ходили в зоопарк (но это было неудачное мероприятие — совершенно незнакомые люди внезапно ощущали острую потребность попросить у меня автограф, селфи, поцелуй и всякое такое. Мне пришлось отделиться от моих, чтобы их не побеспокоили «фанаты»). Надо ли говорить, что Конрад рассердился на меня (не на них, «кретинов с промытыми прессой мозгами», как он их называет). Также его разозлили два или три материала в прессе обо мне. «Это еще хуже, чем со Стефанией», — заявил он, и мне пришлось прикусить язык, чтобы не сказать: «Я пытался склонить в твою пользу общественное мнение, говнюк!» Моя уловка, безусловно, сработала, потому что о его освобождении и штрафе написали всего лишь в одной небольшой статье в Financial Times. Ни один журналист не барабанил в его дверь, потому что они были заняты тем, что ломились в мою. Еще мы поругались из-за предложения Альтаира купить здание банка, и хотя я показал Конраду бумаги с отказом, он разъярился на моего отца за одно то, что тот рассматривал такую возможность (?). Я показал ему другие полученные нами предложения и отказы и объяснил, как обстояло дело: у нас не было свободных средств, и я понятия не имел, получится ли что-то заработать через HFT. Спор закончился ничьей, но мы злились друг на друга еще несколько дней. Кто-то показал ему то дурацкое фото нас с Альтаиром на идиотской вечеринке, и Конрад совершенно озверел, не знаю, из-за своей ли обычной ревности, или он зол, что «какой-то мусульманин» ошивался рядом со мной. Кто знает. Для того, кого я больше не «привлекаю сексуально», он устроил чересчур эпичную сцену. Я начинаю догадываться, как всё будет дальше. Он хочет, чтобы мы были «друзьями без секса», но стоит лишь какому-нибудь мужчине или женщине появиться рядом со мной, Конрад взрывается в одном из своих ревнивых приступов. Он как собака на сене. Несмотря на это, мы проводим вместе «счастливые часы» в библиотеке или в банке, я объясняю ему, что делал всё это время (хотел бы я, чтобы мне в свое время кто-нибудь объяснил, что и как!). Он недоволен из-за Марвина и зол из-за того, что я «закрыл» лондонский офис. Его лишили лицензии, он теперь, насколько я понимаю, не имеет права владеть и управлять банком, но это его не останавливает — он все равно ищет способ «вернуть всё назад». Я пытался сказать ему, чтобы он сбавил обороты, что у него сердечное заболевание (ладно, у нас обоих), но он не слышал меня. Что он воспринял очень плохо, так это вложение в Марвина. Он кричал на меня целый час, я кричал на него, упрекая в отсутствии видения перспективы. К счастью, Моника развела нас по разным углам ринга, принеся чай, который мы не просили. Эта леди должна сидеть в Совете безопасности ООН, а не тратить свое время на нас. В итоге Конрад согласился поговорить с Лавровым и его ребятами. Это была напряженная встреча, но он начал понимать мою точку зрения. Может быть, эта штуковина в итоге спасет нас, потому что нам надо найти новые возможности для бизнеса, пока трясина не засосала нас целиком. Угадайте, кто снова здесь? Все «верные друзья», которые повернулись к нам спиной. Конечно, Конрад принял их, и они опять друзья. Я рассердился на него, а он обозвал меня «манихеем» (здесь — категоричный человек, который делит мир только на черное и белое. — Прим. пер.). «Эти люди — мои друзья и деловые партнеры, Гунтрам. Они нам нужны. Ты живешь не на острове». И конец разговору. Я сказал что-то вроде: «Конечно, тебе видней, а я пошел рисовать». Но, видимо, до Конрада плохо доходит сарказм, потому что он ответил: «Да, давай». Ему совершенно не понравилось, что я так хорошо управлял его бизнесом. Думаю, он предпочел бы, чтобы я потерял деньги. В его глазах я бедный поникший цветок, который нуждается в защите. И он очень расстраивается, когда я демонстрирую ему, что могу вести собственные битвы. Сумасшедший или нет, я самостоятельно вернулся из России, ускользнув от Константина и его ищеек. Из всех моих знакомых на такое достижение может претендовать только Алексей. Возможно, чтобы вернуть его, я должен изображать беззащитную даму в беде, потому что каждый раз, когда я проявляю независимость, он сравнивает меня с Роже и чувствует себя еще более виноватым. Идиотизм, знаю. По крайней мере, в память о Фридрихе мы держимся в «цивилизованных рамках». Мы вместе едим, вместе работаем и даже иногда разговариваем — ради мальчиков. Конечно, они чувствуют какой-то подвох, но пока еще не поняли, что «прогнило в Датском королевстве». Только Курт спросил меня: — Ты всё еще расстроен из-за Щипчика? — Нет, — сказал я, но он мне не поверил. Единственный, у кого здесь хорошие отношения с Конрадом, это меховая муфта Йоханнес. Чудовище спит под его кроватью, и, похоже, в ближайшее время я не вернусь в эту кровать. Эта дружба без привилегий действует мне на нервы. Словно для того чтобы усугубить ситуацию, мы договорились пойти с мальчиками в ресторан. Карл получил лучшую в своем классе оценку по математике, и мы подумали, что это хороший повод немного его похвалить. Как средний ребенок, он получает меньше внимания, чем остальные. По правде говоря, всё внимание получает Курт. Так что всей семьей мы отправились на обед в единственное место, от отстойности которого папарацци пришли бы в ужас, — в «Кёнигсхалле». Мальчишкам выдали по галстуку для субботнего обеда, но Курт бурно выразил свое несогласие, и Конраду пришлось очень долго его уговаривать. За обедом мы все демонстрировали прекрасное воспитание, закуски и основное блюдо были съедены без эксцессов, главным образом потому, что мы предоставили детям рассказывать об их новой школе и друзьях. Пока что родители учеников производят впечатление нормальных людей, и никто из них не ездит на «мазератти». Как по мне, одно это оправдывает смену школы. За исключением отказа Курта есть брокколи в обед, потому что это «вечерняя еда», мероприятие шло очень неплохо, и Конрад предложил в воскресенье свозить мальчиков в Технораму*. Но неожиданно возле нашего стола возник метрдотель с визитной карточкой в руках и начал извиняться за то, что прервал нас. Конрад взял визитку, посмотрел на нее и с сердитым видом передал мне. — Думаю, это тебе. Разберись побыстрее. — Я не вижу здесь никаких фанатов. Послушай, я скажу пресс-агенту, чтобы всё прекратила. Всё же закончилось, — быстро сказал я, успокаивая его, но чуть не свалился со стула, когда прочел имя на карточке. Альтаир. Кто еще… Иногда, только иногда, я скучаю по пусть и психопатическому, но тихому (и на расстоянии) ухаживанию и обожанию Константина. Этот шейх уже становится проблемой. Я пробормотал: «Извините», и пошел в бар узнать, чего хочет псих номер два. Глупый Гунтрам, тебе стоило бы знать, что шейхи не ждут знакомых в баре, как скромные французские дворяне: у него был заказан приватный кабинет со столиком на двоих, официантами и Пикассо. — Ты ненормальный?! — выпалил я, как только двое официантов оставили нас одних. — Я тут с мужем и детьми! — Пожалуйста, садись, Гунтрам, — сказал он, не садясь, пока не сяду я. — Я в Цюрихе проездом по пути домой, и мне захотелось поболтать с тобой. Младший мальчик твой? Очень красивый ребенок. — Да, спасибо, — я сел и уставился на него. — Что такое важное заставило тебя вызвать меня сюда? — Почему ты отклонил мое предложение? — Да, это было прекрасное предложение, но необходимость продажи здания отпала. Теперь нашим бизнесом управляет мой муж. Всё принадлежит ему. Я вел дела просто как исполнитель. — Люди не отказываются от моих предложений. Я вздохнул. Он хочет судиться со мной? Но у него нет оснований! — Твое предложение было получено после того, как мы сняли недвижимость с продажи. У нас были тяжелые времена. Я приношу свои глубочайшие извинения твоей стране. Уверен, что вы найдете много других подходящих зданий. — Это как-то связано с нами? С нами???? Офигеть! Думаю, я моргнул. Дважды. — Я готов ждать тебя, — добавил Альтаир, и я ОФИГЕЛ второй раз, да-да, именно так — заглавными буквами. — Альтаир, между нами ничего нет. Даже деловых отношений. Ничего вообще. Пожалуйста, пойми это. — Наш музей купил одну из твоих картин. В Лондоне. Красивая вещь. Испанский пейзаж с козами, — гнул он свое, словно я вообще ничего не сказал. Отлично, еще один парень с избирательным слухом, но с меня уже хватит таких. — Он показывает величие творения Аллаха, поскольку вся Земля принадлежит Ему. — Насколько я понимаю, западные каноны красоты отличаются от ваших. — У нас будет секция западного искусства, не противоречащего нашим традициям, — сказал Альтаир. — Мы хотим показать нашим людям, чего ожидать от вашего мира, когда мы придем сюда. До сих пор не знаю, то ли он не совсем хорошо говорит по-английски, то ли он только что объявил мне о следующем вторжении в Европу. Не хочу об этом думать. — Я восхищаюсь твоими усилиями по созданию музея и желаю дальнейших успехов. А сейчас, если не возражаешь… — Почему я тебе не нравлюсь? — спросил он. — Ты мне не то чтобы не нравишься, — запутался я. — Просто ты ведешь себя как завоеватель и досаждаешь мне постоянным преследованием. Я начинаю думать, что в один прекрасный день обнаружу тебя в своем шкафу. Ну вот, я это сказал. — Я был бы счастлив просыпаться рядом с тобой. В постели, не в шкафу, но если тебе нравится в шкафу, мы можем это обсудить. — Альтаир, пожалуйста. Больше никогда не ищи со мной встреч и не звони. Ты только создаешь мне проблемы. Я не знаю, что такое ты увидел во мне, но ты всё неправильно понял. — Нет, я все правильно понял, и ты понравился мне, как только я увидел тебя в Твиттере. Гуля прислала мне твою фотографию, похваставшись, что ее портрет будет писать известный художник, и я сразу влюбился в тебя. Проклятый Твиттер. Я засужу их за… за что-нибудь. — Я не тот, за кого ты меня принимаешь, Альтаир. Как я уже однажды говорил, это всё ничем хорошим для тебя не кончится. Остановись сейчас. Это не сработало бы даже в том гипотетическом случае, если бы я был свободен. Мы принадлежим разным мирам, и эти миры скоро могут прийти в столкновение. — Ты можешь перейти на мою сторону мира, а я могу подождать, пока ты увидишь истину, — сказал Альтаир, и я не знал, что на это сказать, и, откровенно говоря, был немного тронут его неуместной преданностью. Если бы он не был тем, кто он есть, я бы дрогнул и, возможно, дал бы ему шанс. До того, как он сделался высокородной занозой в заднице, мы вполне приятно общались. Я поторопился уйти, боясь, что сболтну что-нибудь и с размахом всё испорчу. Я вернулся за наш стол. Конрад пил чернющий кофе, а мальчики увлеченно поглощали торт. Карл спросил меня, с кем я встречался. — Кое с кем из Абу-Даби, — пожал я плечами, и Конрад прожег меня яростным взглядом. — Там есть зоопарки? — спросил меня Клаус, я собирался ответить, что не знаю, но тут Конрада прорвало: — Мусульмане не любят животных. Они ненавидят собак и свиней. Курт забавно насупился и спросил: — А омаров они любят? Прежде чем Конрад успел снова открыть свой большой рот, я сказал: — Да, любят. Второй по величине в мире аквариум находится в Дубае. Там наверняка много омаров. Конрад смолчал, но пока оплачивал счет, смотрел на меня очень сердито. Я не остался в долгу. Домой мы ехали в мрачной тишине; мальчишки подозрительно притихли и занялись тем, что обменивались карточками с самолетами, время от времени тихо рассказывая друг другу о какой-нибудь модели. Все трое оказались достаточно умны, чтобы сообразить, что сейчас лучше поиграть где-нибудь подальше от родителей. Мы с Конрадом остались одни в библиотеке. Я сел на диван и сделал вид, что собираюсь читать. Конрад ходил взад и вперед по комнате. На секунду я испугался за здоровье шелкового ковра. — Скажи это, — рявкнул я, когда мне надоело смотреть на его хождения (точнее сказать, надоел его носорожий топот). — Всё занимает всего пять минут, потом подписываешь свидетельство, и готово, не так ли? — спросил он. — Что занимает? — Переход в ислам. Повторяешь несколько слов на арабском и можешь переезжать в Мекку. Может, купишь одну из тех новых квартир с видом на Каабу…** На этот раз я громко вздохнул. Ревнивая выходка? Сейчас? — Конрад, никто не переезжает в Мекку. Этот человек… — Он просто щелкает пальцами, и христианская болонка бежит на его зов, — сказал он таким тоном, которого я прежде не слышал от него в свой адрес. — Соображай, что говоришь, немец! — рявкнул я так, как сам от себя не ожидал, и он опешил. — Мой народ научил вас христианству, — я поднялся и двинулся на него. — Мой народ умирал за Иерусалим, пока твой мародерствовал на землях шведов, русских и датчан. — Да как ты смеешь! — заорал он. — Я просто вернул тебе твое грубое замечание. Остановимся на этом или продолжим оскорблять друг друга? Странно, но он успокоился и сел на диван неподалеку от меня. — Почему этот человек считает, что может прийти и прервать нас? — спросил он меня тем тоном, который использовал, когда мне было девятнадцать и у меня были неприятности. — Может, потому что он принц и привык так себя вести, — ответил я. — Я пошел к нему поговорить, потому что он сделал официальное предложение купить здание банка, но мы отказали ему. Предложенная сумма была намного выше рыночной цены, и, возможно, он может потребовать у нас компенсацию. — Оставь это юристам. — Кому? Моему отцу? Ты его уволил. — Гунтрам, у меня были на то веские причины. Так будет лучше. И хватит об этом, — строго сказал Конрад. — Меня больше беспокоит, что имя этого человека упоминается вместе с твоим. Помни, кто ты и на чьей ты стороне. — Конрад, это всего лишь деловые отношения. Скажи своим сербским друзьям, пусть успокоятся. Я исполнил свой долг и сделал всё от меня зависящее, чтобы помочь нашим нуждающимся христианским братьям. Я не «промусульманский», как они меня называют. Если я и помогал шиитам, то только потому, что прежде они помогли нам. — Почему тогда я читаю в Интернете сотни комментариев о тебе и о нем? — Что? — каркнул я. — Ты там вроде звезды, — фыркнул он. — А я… «говнюк и лузер», которого ты должен бросить и ловить «горячего жеребца» из Дубая, где улицы вымощены золотом. — Неужели ты обращаешь внимание на бред, который они там несут? Кто-то запустил дурацкий тред, и все развлекаются. У меня в бойфрендах целая группа «One Direction» и даже какой-то Мэтью Бомер, — фыркнул я. — Какая разница, что они там пишут, я просто не читаю всё это дерьмо. Я познакомился с Альтаиром на той вечеринке у дочери русского, чьи деньги ты сторожишь сейчас. Кто-то сделал ту дурацкую фотографию, и пошло-поехало. Признаюсь, я использовал этот ажиотаж, чтобы изменить наш имидж. Ты не представляешь, какие гадости мне приходилось читать о тебе. В статьях ты представал этаким чудовищем, опекающим самых мерзких подонков на земле. В довершение всего мне пришлось принимать решение по Франции. Терпеть не могу эту публичную истерию и собираюсь ее прекратить. Ты знаешь, что я нервничаю, когда вокруг меня много людей. Но, с другой стороны, если мы будем у них на виду, они не будут нас бояться и оставят в покое. Заметь, что в последнее время журналисты перестали нас донимать. Эта идиотская газетенка практически обвинила тебя в смерти моего дяди. Послушай, Конрад, я знаю, что это был несчастный случай, что бы там ни говорил мне Репин. Если ты хочешь развестись, давай разведемся, но не надо ругаться со мной каждый день. Мои пятнадцать минут славы почти истекли, и я рад этому, — сказал я. Он некоторое время молчал, должно быть, обдумывал услышанное. Я неимоверно устал, мечтая лишь о том, чтобы немедленно лечь и проспать до утра. За окнами начался дождь, и стук капель по стеклу буравил мне мозг. И в тот момент я понял, насколько устал. — Я уже не знаю, чего хочу, — признался я. — Не думаю, что мы можем жить дальше так, как сейчас, или даже просто быть друзьями. Ты ненавидишь всё, что я сделал, и давай признаем, ты ненавидишь мою семью. Конрад молчал и не реагировал на мои слова. — Мы не убивали Фридриха, — сказал я. — Просто пришло его время. — Ты его не убивал, его убил я. Я тоскливо вздохнул: — Я не могу помешать тебе верить в это дерьмо. Но это не так, и я отдал бы всё, что у меня есть, чтобы Фридрих сам сказал тебе об этом. Но ты стоишь на своем, и ты упрямее, чем когда-либо был я. Впервые за несколько недель он взял мою руку и прижал к своей груди. — Мы должны придумать, как остаться друзьями, — сказал он. — Мы не можем жить порознь. Одна мысль о том, что этот человек подбирается к тебе, вызывает во мне такую ярость, что ты и представить себе не можешь. Он явился сюда и считает, что тут все и всё продается. Он просто хочет получить тебя как трофей, неужели ты этого не видишь? — Я думаю, он искренен, но я не люблю его. Я люблю тебя, несмотря ни на что. — Я люблю тебя с тех пор, как впервые увидел, но это неправильно. — Кто это сказал? Журналисты в Америке? Люди? Тебя это волнует? Они очень скоро найдут следующий скандал, на котором можно нажиться. Фактически никто уже об этом не вспоминает. В прессе написали пять или шесть строк о внесудебном соглашении и забыли о тебе. Тебе не нужно их подкупать, как раньше. — Правда в том, что я не могу прикасаться к тебе так, как раньше. Я просто не могу, — сказал он. — Не сейчас. — Я и не прошу, чтобы ты ко мне прикасался, — вздохнул я и уткнулся лицом в его грудь. Мне не волновало, если он меня оттолкнет, мне лишь требовалось почувствовать его снова, хотя бы на секунду. Но он не оттолкнул, а стал гладить меня по голове. Не знаю, как долго мы так сидели, но долго. Просто обнявшись. — Я только хочу как лучше для тебя, Конрад, — в итоге сказал я. — Может, я сделал много ошибок, но я действительно очень старался. Это как попасть в ураган и смотреть на него изнутри. Никто не объяснил мне, что я должен делать. Видимо, они ожидали, что мне чудесным образом передастся твоя мудрость. Однажды вечером я очутился среди убийц, которые требовали от меня карт-бланш на убийство людей. — Ты всё сделал замечательно, — мягко сказал Конрад, и я изумленно уставился на него. — Я был слишком зол, чтобы признать, что ты можешь быть лучше меня, но потом я многое обдумал. Все твои стратегии и импульс, который ты дал Ордену, это в точности то, что нам сейчас нужно, — вздохнул он. — Я был слишком слеп, чтобы увидеть это, и потом я злился на себя за все возможности, которые мы упустили. Мне хотелось придушить тебя за то, что ты дал деньги Лаврову, но ты прав. Эта штука, Марвин, может спасти наш бизнес. Если мы хотим снова взобраться на вершину, мы должны измениться, Гунтрам. В пятницу ты сложишь свои полномочия? — Разумеется! Я не заточен под то, чтобы быть Гроссмейстером, как и Горан. Нам нужно найти кого-то другого, — я теснее прижался к его груди. Так приятно в кои-то веки чувствовать себя под защитой. — Ты дописал портрет? — спросил он, перебирая пальцами мои волосы. От удовольствия я прикрыл глаза, наслаждаясь таким редким моментом близости. — Он у мастера Остерманна в мастерской на лакировке. Он говорит, что портрет хороший. — До конца недели ты должен закончить с ним и отправить его заказчику. Я хочу, чтобы все связи с этим арабом были разорваны. Это ясно? — Как скажешь, Конрад. Он погладил меня по щеке и нежно поцеловал в лоб. Я прижался к нему еще теснее и растворился в его объятиях. Как же хорошо, что он вернулся. Он взял меня за подбородок и снова поцеловал, на этот раз в губы, хотя и мимолетно. — Тогда не мешай мне в пятницу. Орден — это моя забота. Примечания переводчика *Швейцарский научный центр Technorama в Винтертуре (40 км от Цюриха) является единственным научно-выставочным центром в Швейцарии. На выставочной площади размером в 6500 квадратных метров находятся более 500 экспериментальных станций, с помощью которых можно самостоятельно и легко сделать или увидеть какие-либо физические явления (Википедия). **Кааба — мусульманская святыня в виде кубической постройки во внутреннем дворе мечети Масджид аль-Харам (Запретная мечеть) в Мекке. Это одно из основных мест, собирающее, согласно кораническим предписаниям, паломников во время хаджа (Википедия).