Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 5 сентября 2014 года Это была та еще неделя, но, по крайней мере, нам с Конрадом удалось сгладить некоторые шероховатости между нами. Я сделал всё, как он мне велел, и во вторник портрет Гули был отправлен в Лондон. Остерманн счастлив, что заказ выполнен, поскольку уже начал сомневаться в моей способности закончить его, и, честно говоря, я тоже. Но чудо с портретом Стефании повторилось — в семь дней я взял и закончил его. Я работал над ним ночами, не мог спать, потому что Конрад лежал в больнице. Это определенно не шедевр, но сокол выглядит великолепно, жаль, что нельзя его отрезать и вставить в рамку отдельно — это было бы здорово. В среду мне позвонила Гуля сообщить, что она в восторге. Она вставила его в раму и повесила над камином, чтобы гости могли им восхищаться. Я слегка растерялся, ведь я заплатил за раму, и спросил что-то вроде: «Тебе не понравилась та, что я выбрал?» Нет, ей понравилась, но рисунок слишком деликатный, чтобы оставить его незащищенным. Вот тут я окончательно перестал что-либо понимать. — Портрет маслом с Мерлином отправился прямиком в Музей современного искусства в Абу-Даби, дорогой! У себя я повесила тот, обнаженный! Я лишился дара речи, и тут Гуля вывалила историю целиком: она показала фотографии картины с этой гнусной птицей Альтаиру, и тот сказал что-то вроде: «Прекрасное изображение дамы, оно будет фантастически смотреться в новом музее; мы сотрудничаем с Лувром и ищем новые произведения и художников», и так далее… Уже в среду работа была продана и отправлена в ОАЭ, потому что она «классическая» и «скромная», соответствует всем исламским правилам и достойна того, чтобы висеть в секции западного искусства. Дерьмо! Конрад убьет меня, когда Гулин отец увидит столь откровенное изображение своей дочери над камином. Гуля чрезвычайно довольна, что портрет с ее именем висит в музее. Немногие могут подобным похвастаться, и это обстоятельство возносит ее на вершину Парнаса, намного выше Титы и других, кто коллекционирует живопись, «но не висит в музее, как я». Миссия выполнена? Я не знаю — зависит от того, какова была первоначальная цель. Мастер Остерманн по этому поводу испытывает смешанные чувства: счастлив, потому что «еще один музей в списке поднимает цены», и расстроен, потому что она наверняка получила за картину гораздо больше, чем заплатила мне. Ему стоит потребовать свою долю. Так как я ничего не могу сделать в этой абсурдной ситуации, я ничего не скажу Конраду. Меня не касается то, что отныне никто не сможет спокойно пить чай в Гулиной гостиной. Мальчики целыми днями в школе, и им там нравится. Возможно, поэтому Конрад все-таки решил последовать рекомендациям своего врача и работать дома. Думаю, что это обстоятельство плюс наш субботний разговор ослабили напряжение между нами. Очень приятно, что он позволяет мне вести переговоры и принимать решения по многим проектам, которые я начал. Довольно необычно сидеть с ним за одним столом и слушать, как он ведет переговоры или задает кому-нибудь вопросы. Но мы поладили, между нами больше нет трений, и мы согласны почти во всем. Почему-то немного странно видеть, что наша личная связь может помогать и в бизнесе. В среду вечером мы как старые добрые приятели поговорили за ужином и затем еще немного поработали в библиотеке. В одиннадцать мы поставили точку и отправились по комнатам. Мы остановились у моей спальни, и когда я уже собирался открыть дверь, Конрад поймал меня за талию и поцеловал в висок. Я удивился, потому что очень хорошо помнил его «никакого секса между родственниками». Я развернулся и вопросительно посмотрел на него, но ничего не сказал. — Ты на моей стороне. Теперь я это знаю, — сказал он. — Разумеется! — ошеломленно воскликнул я. — Пусть я наделал ошибок и не следовал твоим замыслам, но я изо всех сил старался пережить это непростое время. — Знаю, — он взял мое лицо в ладони, и я чуть не растекся лужицей прямо в коридоре. С тех пор как он вернулся, он ни разу не касался меня так. — Тебя запутали и обманули. Я нахмурился. Он винит кого-то еще в проблемах своего банка? Да ладно. — Конрад, посмотри правде в глаза. Это вы накосячили. Никакого заговора нет, в этом беспорядке виновата наша собственная глупость и самоуверенность. Это должно было произойти, и нам нужно извлечь урок. — Ш-ш-ш, — он прервал меня поцелуем в губы. Братским, к сожалению. — Я знаю, ты предан мне. Между нами нет никаких недоговоренностей. Я попытался оттолкнуть его, но он, как обычно, не сдвинулся ни на дюйм. Я оказался зажат между его телом и дверью. — Почему бы тебе не спать сегодня у меня? Там наверняка найдется какая-нибудь пижама. На мгновение мне захотелось послать его к черту, потому что нельзя так обращаться с людьми. Сегодня ты их любишь, завтра выкидываешь. Я человек, а не бумажный носовой платок! Но я не смог. Я должен был разозлиться и послать его. Но я тоже не мог выбросить его из своей жизни. Никогда не мог и, думаю, никогда не смогу. — Возможно, — пробормотал я, и он за руку повел меня в свою спальню. Нашу спальню. Конрад в один миг выставил собаку из комнаты, просто взяв Йоханесса за ошейник; у меня так никогда не получалось. Пес, даже не пикнув, пошел спать в гостиную. Я достал пижаму из-под подушки и пошел в ванную переодеться. Я совершенно запутался. Он имел в виду просто спать или хочет секса? Вряд ли последнее — его прооперировали всего месяц назад, и в моем случае прошло около пяти месяцев, прежде чем мне была позволена активность в спальне (ну, на самом деле нет, просто я послал докторов к черту). Я умылся и почистил зубы, поскольку все мои умывальные принадлежности были на месте. Конрад «выкинул» меня из спальни, но не тронул ни одной моей вещи. Проживи мы вместе еще сто лет, я все равно никогда не пойму его до конца. Я скользнул под одеяло и стал ждать его. Он вернулся и спросил, удобно ли мне (в моей собственной постели!). Я ответил, что да, он выключил свет и лег, повернувшись ко мне спиной. Хорошо, никакого секса и ничего такого. Не то чтобы я чего-то ждал. Я тоже повернулся к нему спиной и стал размышлять, к чему это все нас приведет. Я даже не был уверен, «расстроен» ли он или «обеспокоен» моими действиями на посту Гроссмейстера. Я приложил все усилия, чтобы сдержать ситуацию во Франции, и она снова стала более-менее стабильной с минимальными потерями для нас. Во всяком случае, не произошло ничего такого, чего нельзя было бы решить. Сербы злились на меня за то, что я не использовал их ресурсы, но Алексею и Фефо удобнее было сотрудничать с комтурами, чем с ними. Скажем прямо, довольно тяжело работать с теми, кто при первом же вашем промахе готов вас обезглавить. Ратко и его приятели никогда, даже через миллион лет, не предпочли бы использование свиной крови* старой доброй стрельбе. И это был еще довольно забавный способ по сравнению с тем, что они делали помимо того, но грязная война потому и называется грязной. Солдаты комтуров (грузины Горгасали скорее похожи на ребят из КГБ, чем на скользких бандитов из фильмов) сочли этот опыт «забавным» и «познавательным» (?). Если бы что-то пошло не так, они всегда могли бы все свалить на «Национальный фронт»** или драгдилеров. Лаон получил свою территорию обратно, но я уверен, что Горан сердит на меня. Однако я не готов к полномасштабному крестовому походу в Европе. Может, когда-нибудь дело дойдет и до этого, но это работа для регулярной армии. Не для нашей. Я убежден в этом. Я сказал отцу увеличить выделение денег для христиан на Ближнем Востоке на 23 %, и одновременно ди Маттеи продолжал свои «ливийские туры». Также по настоянию отца я выделил некоторую сумму денег езидским беженкам, и наши не должны на меня сердиться, потому что эти девушки исповедуют религию, возникшую задолго до христианства. Они нуждаются в помощи больше христианок, и «Линторфф Фаундейшн» пора отказаться от предрассудков. Я уверен, что Ратко как-то связан с нападениями на шлюпки мигрантов в Эгейском море, но я не могу этого доказать или пожаловаться на него. С ними невозможно иметь дело. Даже у Фридриха среди его книг были суфийские тексты. Невозможно отрицать правдивость и красоту стихов Руми. Во всем этом я вижу политическую борьбу с людьми, которые хотят перехватить у нас власть, и это не имеет никакого отношения к Богу, но никто здесь не разделяет моего мнения. — Перестань думать и спи, — сказал Конрад и обнял меня. — Я не могу заснуть из-за твоих мыслей. — Что? Я же тихо, — запротестовал я, и он притянул меня ближе. — Нет, я слышу, как ты думаешь и обижаешься на весь мир, — он поцеловал меня в висок, и я снова поплыл. — Я на твоей стороне, Гунтрам. — У нас теперь есть стороны? — спросил я. — Я поддерживаю то, что ты сделал, — пояснил он. — Пусть это не то, что мы имели в виду, и не то, что мы намечали, но мы сможем продолжить дела с той точки, в которой ты их оставишь, — сказал Конрад и снова меня поцеловал. — Что насчет «другой стороны»? Посмотри, что они сделали с Бараши. — За исключением тебя, никогда не присутствовавшего ни на одном из наших собраний и не знакомого с процедурой, каждый в Ордене знал, что нужно делать. Все ассоциаты и советники имели свои приказы, — голос Конрада звучал расстроенно. — Им было известно, что надо делать. То, что Гроссмейстером назначили тебя, не было простым стечением обстоятельств. Я перевернулся, и его тело оказалось над моим. Я сглотнул: хотя нас окружала темнота, я очень хорошо знал этот его тон. — Конрад, я никогда не хотел препятствовать никаким твоим планам. Я думаю, мы все здесь играли честно. Возможно, тебе не понравились наши методы, но в той ситуации они казались мне оптимальными. — Тебя ни в коем случае не должны были назначать на эту должность. У тебя нет опыта и знаний для нее. Я не критикую твои действия и знаю, что ты честен со мной. А сейчас спи, потому что завтра будет длинный день. Дневник Гунтрама де Лиля 3 октября 2014 года Я пишу из больницы. Забавно, меня поместили в палату Конрада; возможно, она забронирована Линторффами на постоянной основе. — Это результат эмоциональной перегрузки, — сказал мне Вагеманн, а потом кардиолог, который занимался мною этим утром. Уж лучше я побуду здесь, чем у Конрада в доме. Я больше не могу там находиться и, вероятно, не вернусь туда. Я поеду к Мишелю или к себе в квартиру. Лучше к себе: в такой напряженной обстановке, как сейчас, лучше держаться от отца на расстоянии. Я знаю Конрада много-много лет, но никогда не ожидал, что он так грязно сыграет со мной. Он обманул меня, а я был дураком, что поверил во всю его сладкую ложь. «Мы друзья», «Я не виню тебя», «Тебя просто обманули», «Я знаю, что ты предан мне», «Я люблю тебя больше жизни» и так далее. Мне следовало заподозрить неладное в тот момент, когда он сказал мне, что мальчики приглашены к этой стерве Элизабетте. «Меры по укреплению доверия, — сказал он мне. — Она моя тетя, и мы должны зарыть топор войны, особенно ты, Гунтрам». Конечно, это я здесь плохой парень — после того как старая ведьма отказалась дать для него денег, а потом обвинила моего отца в растрате пяти или шести миллионов. Она уволила его по СМС и всё. Конрад поддержал ее и не захотел ничего объяснять. Я согласился отпустить мальчиков к ней, потому что там была Эрнестина, младшая дочь Альберта, и они могли остаться на ночь. Она их кузина, и мне, когда я рос, очень не хватало семьи. Им я такого ни за что не пожелаю. Всегда одно и то же: «нечлены» изгоняются из замка всякий раз, когда Ордену надо что-то замутить. Конрад лицемерно поцеловал меня перед собранием и велел подождать наверху, чтобы я не устал. «Тебе надо будет просто подписать несколько документов и всё». Так что в семь вечера я был у себя. Конрад провел весь день, запершись в библиотеке с Фердинандом, Гораном и Михаэлем. К моему удивлению, во «внутренний круг» был приглашен и Лавров. Понятия не имею, о чем они говорили, но они начали в двенадцать и не прерывались до обеда. Лавров был отправлен домой незадолго до того, как началось собрание. Фефо жутко выглядел, когда пришел ко мне в комнату и сказал идти вниз. Я последовал за ним. Неожиданно он схватил меня за руку и буквально сдернул вниз по лестнице в подвал. — Ты ненормальный? — вырвавшись, оттолкнул я его. — Тут твой итальянский друг, — буркнул он. — Было непросто протащить его прямо у Мирко под носом. Я удивился, когда из тени вышел Энрико. Часть пыли с винных бутылок попала ему на пиджак — они уже не такие чистые, как при Фридрихе. С локтя у него свисал клок паутины. Я поздоровался. — Это правда? — мрачно спросил меня Энрико, и я озадаченно взглянул на него. — Что ты уходишь с поста? — Конечно. Это должность Горана. — Ты не можешь. Если ты уйдешь, мы покойники. — Что? — Мы не хотим возвращения этого бешеного серба. Он просто мясник и больше ничего. Все комтуры согласны со мной. Ты не можешь сейчас уволиться. — Меня вообще не должны были назначать! — крикнул я, но Фефо с Энрико шикнули на меня. — Это работа Горана. Вы голосовали за него в прошлом году. — Его назвал преемником Линторфф, что очень отличается от голосования. Мы все хотим тебя. Я онемел. Они совсем мозги растеряли? Меня?! — Вы с Антоновым разбираетесь в бизнесе и… — В бизнесе? — каркнул я. — Будь это так, все вы сидели бы в тюрьме. Я занялся этим, потому что не было больше никого под рукой для этой работы. — Ты наш истинный лидер. — Вот только не начинай! Теперь твои братья получили чашу, и я верю, что ее будут надежно охранять, но я не собираюсь начинать войну, просто чтобы отжать Орден у Линторффа. Мой отец пытался и посмотри, чем это кончилось. Ни за что. — Линторфф отобрал Орден у его законных лидеров, — горячо возразил Энрико, и Фефо удивленно уставился на него. — Они хотели пресечь ваш род, и им почти это удалось. — Лидер Ордена — Конрад фон Линторфф, а не Арман де Лиль. Энрико, прекращай этот бред, пока не пострадали люди. Я меньше всего подхожу для этой должности. — Ты имеешь представление о том, что они затевают? Полетят головы, если ты сложишь полномочия. — Еще больше голов полетит, если я останусь. Я не обладаю нужными знаниями и опытом для этого. — Эта штука, Марвин, всё изменил, — сказал Энрико, и я ахнул. — Тебе не полагается о нем знать, — обвинил я его. — Почему же? — Потому что это опасная вещь. Я использовал ее, потому что у нас не было иного выхода. Я согласен с герцогом: Марвин может причинить вред. — Линторфф дал ему зеленый свет. Я знаю это от Мишеля Лакруа. Мой отец снова слишком много болтает. Видимо, эта «юридическая подружка» Лаврова — хороший информатор. По тому, как дружелюбно вел себя отец, мне следовало бы догадаться, что он запустит «крота» в мое гнездо. Мой собственный отец инспирировал (и разжигал) новый «бунт», совсем как тридцать лет назад. — Ты привел эту организацию в двадцать первый век, — «польстил» мне Энрико. — Без тебя она старый хлам. Если ты уйдешь, мы тоже уйдем. — Никуда вы не пойдете, — вскипел я, но на него это не произвело впечатления. — Я оставлю пост и, возможно, меня назначат советником или что-то вроде того. Не отправят же меня обратно на кухню. — Тебя вышвырнут, а нас убьют за то, что встали на твою сторону, — сказал Энрико. — Мы с Горгасали уходим прямо сейчас, пока сербы не начали рубить головы. — Не будь таким мелодраматичным, — обругал я его. — Зачем бы им… — Бери своего сына и уезжай, — добавил он. — Твоя жизнь тоже в опасности, и ты будешь дураком, если останешься с Линторффом. Он прежде всего правитель, а потом только муж. Лучше тебе это понять до того, как тебя убьют. — Что? — Ты ничего не знаешь, если думаешь, что подпишешь бумаги и на этом всё закончится. Вспомни Бараши. Он делал то, что ты ему сказал. Лакруа прав: тебе тоже надо уходить отсюда, — договорив, Энрико развернулся и поспешно покинул подвал. — Мне его остановить? — спросил Фефо. — Хочешь нажить врагов еще и среди итальянской мафии? — тихо спросил я. — Нет, мне достаточно русских, колумбийцев и аргентинцев, — пожал он плечами. — Хочешь сейчас отсюда свалить? — Куда? — Да куда угодно, лишь бы прочь отсюда. Я не въехал, о чем этот парень говорил, но это был лучший совет, какой я слышал за многие годы. Я знаю, что сербы жаждут войны и Линторфф даст им ее. — Это нелепо! — Гунтрам, будь очень осторожен сегодня вечером. Они ненавидят тебя. — Ты… ты ненормальный? Эти люди были моими друзьями последние тринадцать лет. — Эти люди чокнутые мудаки, а ты побил их на их поле. Я просто уверен, что Линторфф будет следовать твоим задумкам, а все заслуги припишет себе. Тебя сошлют на кухню, и тебе конец. Они не смогут удержать тебя, потому что остальные хотят видеть у руля тебя, а не их. Они не у дел и знают это. Ты когда-нибудь видел охоту на акул вдоль береговой линии? — Конрад не такой, — слабо запротестовал я, потому что Фефо был прав. — Твой Конрад — опасный ублюдок. Тебе он кажется хорошим, но я знаю его гораздо лучше, чем ты. Вспомни Венецию. Я пресек это прямо там, потому что если бы мы последовали Дорогой Обвинений, это был бы долгий, очень долгий путь. Я, идиот, просто проигнорировал Фефо. Федерико ушел сердитый, а я остался стоять посреди коридора. Услышав доносящиеся издалека голоса, я направился к большому залу, где с тех пор, как Линторффы купили этот замок, проходят собрания Ордена. Как я и предполагал, Конрад — не Горан — сидел на месте Гроссмейстера, кроме него в зале были только комтуры и Совет. Ненавидя себя за это, но помня, что Гроссмейстер пока еще я, я заставил себя подняться на две ступени к возвышению и, сделав свое лучшее придурковатое лицо, согнал оттуда Конрада. Он с кислым видом посмотрел на меня. На самом деле он был в ярости, но, милый мой, как я могу открыть и вести собрание из оркестровой ямы? Он пошел и сел среди остальной компании, и они были явно недовольны этой «передислокацией». Я позволил старому Холгерсену начать процедуру внеочередного собрания. Присутствовали только советники, часть комтуров и еще несколько сербов во главе с Миланом; Мирко стоял в дальнем конце зала. Горгасали и ди Маттеи ожидаемо не было. Я поднялся, чтобы поблагодарить присутствующих за то, что пришли сюда сегодня, но скомкал преамбулу, потому что у всех был такой вид, будто им не терпится перейти к другим вопросам. Было «приятно» некоторое время побыть королем — даже возвращение Наполеона было длиннее моего правления (после возвращения Наполеон властвовал чуть больше 100 дней. — Прим. пер.). Я сказал что-то вроде: «Для меня было большой честью служить этому собранию в роли временного Гроссмейстера, но пришло время выбрать новых лидеров». Прежде чем я успел сесть обратно, любезный Фердинанд уже сунул толстенный журнал протоколов мне под нос. Еще пять-десять секунд моего царствования его бы не убили! Я начал читать акт моего отречения, когда один из комтуров прервал меня. — Прежде чем виконт сложит полномочия, мы хотели бы знать, кто предлагается в качестве альтернативы. — Альтернатива вполне ясна, мистер Шиллер: это наши предыдущие лидеры, — немного раздраженно заткнул я его. — Еще до меня они были избраны голосованием на собрании. — За вас тоже голосовали, и вы получили безусловное большинство. — Их способность управлять этим кораблем намного превышает мою. Парень явно намерен устроить сцену! Закатить скандал на глазах у всех. А ведь Конрад и так уже выглядит, словно вот-вот взорвется. Мне сейчас «фан-клуб» не нужен! — Мы не согласны с тобой, — спокойно сказал Виккерс из Бельгии. И началось! Сразу несколько комтуров, начиная с Лаона, разом заговорили, нахваливая мои навыки управления. Я удивился и, честно говоря, даже немного испугался, потому что все комтуры были за меня, требуя оставить всё как есть. Они не хотели назад Горана и, видимо, Конрада тоже не хотели. Мне показалось, что я снова очутился в школе. Они ныли как подростки: что в Ордене нет демократии; что они только платят и платят, а «лорды» относятся к ним как к дерьму (на самом деле было сказано «просто как к кошелькам»); что сербы хотят втянуть их в свою собственную войну; что наша схема налогообложения хуже, чем у сутенеров; что у Ордена множество ресурсов, которыми он не делится с ними; что они платят по счетам, а с ними обращаются как с девками; что де Лиль «благоразумнее» Бреговича, что он разбирается в бизнесе и за два месяца сделал хорошие 7 % прибыли для них (??). — Может быть, верно говорят, что де Лилям предназначено быть нашими гроссмейстерами, а не Линторффам. Они истинные наследники Христа, — сказал вслух незнакомый комтур, и меня бросило в дрожь. — Вот как? — это был голос Конрада, и звучал он очень неприятно. — Ты желаешь остаться на посту Гроссмейстера, Гунтрам? Клянусь, он нарочно назвал меня по имени, чтобы напомнить остальным, кто тут носит штаны. — Нет. Моя отставка окончательна. Здоровье не позволяет мне оставаться Гроссмейстером, — ответил я и мысленно взмолился, чтобы на этом всё закончилось. Да ни черта! Теперь они возмущались еще громче. Некоторые экс-советники — Фердинанд, Адольф и Михаэль — пытались им возражать, но комтуров было трудно переорать. — Подписывай бумаги, — шепнул мне на ухо Горан, и я подпрыгнул, потому что не слышал, как он подошел ко мне сзади. Теперь я знаю, как это жутко. Я без возражений подчинился, потому что, в конце концов, это его работа. Как только я сделал это, он закрыл журнал протоколов и отдал его одному из своих людей. Никто не обратил на нас внимания, потому что все были заняты тем, что кричали друг на друга. — Иди с Алексеем, — приказал Горан, и на секунду я подумал, не запротестовать ли, но, увидев его ледяные глаза и каменное выражение лица Конрада, понял, что мы на грани катастрофы. — Он меньше чем за две недели заработал 2,3 миллиарда! — крикнул Лаон, и у меня перехватило дыхание. — Мы все знаем о том компьютере, который вы прятали от нас! Когда вы собирались рассказать нам о нем, Линторфф? — Вы только тянете из нас деньги, на которые потом покупаете оружие в России! — обвинил Конрада другой, и я всерьез начал бояться за безопасность присутствующих. Тут я заметил, что сербы рассредоточились по залу таким образом, чтобы заблокировать все выходы и взять всех «проблемных» комтуров под контроль. — То, что вы хотите сделать, — безумие, — сказал я Горану, но он не обратил на меня внимания. — Снаружи дежурят их телохранители. — Марш отсюда! — только и сказал он мне. Конрад посмотрел на меня, и меня замутило и довольно болезненно сдавило грудь. Не выдержав его взгляда, я сошел на две или три ступени по направлению к двери за помостом. Не знаю как, но Алексей подхватил меня там и, кажется, я слегка пошатнулся, но точно не уверен. — Мы действительно находимся в состоянии войны, господа, — услышав четкий голос Конрада, я притормозил. — Войны, которая началась много лет назад и о которой вам всем было известно. Всё было распланировано и доведено до вашего сведения. И эти планы были одобрены подавляющим большинством голосов. Мы ожидали, что мусульмане бросят нам вызов, и с 2000 года мы готовимся к нему. Я в шоке уставился на него; Алексей «дружески» пихнул меня, пытаясь вывести из комнаты. — Если вам было позволено стать частью этой организации, то благодаря вашей преданности идее христианства. Без нее вы ничто, — продолжал Конрад. — У вас были очень четкие приказы на случай любой атаки исламских сил на нашу территорию, — ровно сказал Горан. — Однако вы их проигнорировали и воспользовались нашим временным отсутствием, чтобы предать нас, Лаон. — Сколько джихадистов в ваших землях принадлежало Бараши? — холодно спросил Конрад, и мне показалось, что я умираю, потому что в тот момент понял, что меня всё это время обманывали. — Давно ли вы разучились справляться с горсткой диких юнцов, вооруженных лишь «калашниковыми», так, что вам потребовался новый Гроссмейстер, чтобы решить ваши проблемы? С каких пор вы, ди Маттеи, Горгасали и Конашеров угрожаете Бреговичу открытым бунтом, если не будет назначен новый Совет? Сказать вам, как это называется? — Ты долго нас грабил, Линторфф! — крикнул Лаон. — Твой адвокат рассказал нам! Ему нужно было оставить тебя гнить в тюрьме. Я неверяще помотал головой, пытаясь отрицать очевидное: у меня не осталось сомнений, что Мишель как-то причастен к этой заварухе. Я чувствовал себя полным идиотом. Он мой отец, но прежде всего он де Лиль. Я должен был заподозрить неладное. Это «восстание» либо целиком его рук дело, либо он причастен к нему. Комтуры хотят Марвина… и кто о нем всё разузнал? Та симпатичная рыжеволосая юристка Мишеля, которая вдруг увлеклась русским гением. Девушки вроде нее не будут тратить время на занудного фрика, если легко могут подцепить банкира или олигарха. Мой собственный отец шпионил за мной. Я услышал, как комтуры кричат что-то о миллиардах, которые способен магически генерировать Марвин, и мне показалось, что всю левую сторону тела сдавило раскаленными клещами. Я едва мог дышать — боль в спине была невыносимой. Кто-то крикнул, что единственное, чем занимается Линторфф, — это обнимается с Путиным и его соратниками, получает от них средства, сторожит их деньги и копит оружие. Константин не был единственным русским в жизни Конрада, и в тот момент я понял мотивы многих его действий и кто его настоящие союзники. Если задуматься, я давно не слышал, чтобы он положительно отзывался о Ватикане, — с 2005 года, если точнее, и всякий раз, когда Меркель лажает, он всегда встает на сторону русских, а не немцев. «Россия — моральный резерв Запада», — говорит он. Алексей обхватил меня за талию, видимо, чтобы не дать упасть. Я обернулся, чтобы взглянуть на него, и затем — я проклинаю этот момент — еще раз посмотрел в зал. Мирко как раз перерезал горло Лаону, словно свинье. Из вскрытой артерии во все стороны хлестала кровь; умирающий упал на колени, пытаясь что-то сказать, но вышло лишь бульканье. Я закрыл глаза, но услышал тот же ужасный звук еще два или три раза. Больше ничего я не знаю. Алексей вытолкал меня из зала, и всё, что я могу вспомнить, это как ходил пол у меня под ногами. Алексей потащил меня за собой, а я только и мог думать о том, чему стал свидетелем. Хотел бы я, чтобы все это оказалось лишь ночным кошмаром и Конрад не отдавал такого приказа. Но я прекрасно понимал, что это явь. Я боялся за отца, не сомневаясь, что его очередь следующая, потому что если даже я пришел к выводу, что он стоит за всем этим, то Конрад и подавно уже приговорил его как предателя и теперь охотится за его головой. Когда мы добрались до гостиной, я едва не падал. — С тобой всё в порядке? — спросил меня Алексей. Мне пришлось привалиться к стене, чтобы держаться прямо. Я кивнул, но он мне не поверил. К пронзительной боли добавились большие черные размытые пятна, безумно танцующие вокруг меня. Алексей проверил мой пульс и выругался. — У меня дефибриллятор. Всё пройдет, — сказал я заплетающимся языком. — Дефибриллятор не гарантия от инфаркта, — сказал он, буквально втаскивая меня в гостиную. Там он насильно усадил меня на кушетку у камина; было так холодно, что мне захотелось, чтобы его растопили. Я попытался заговорить, но не смог. — У тебя сумасшедший пульс, — сказал Алексей и принялся разглядывать мои руки, присматриваясь к цвету кожи. Хотел бы я, чтобы этот приступ был последним. — Пятнистые, — пробормотал он и заставил меня лечь на кушетку. Я привстал, открыл рот и увидел, что в комнату входит Милан. Алексей шикнул на него и положил руку мне на грудь, заставляя снова лечь. — Как он? — озабоченно спросил Милан. Самое время спрашивать — особенно после того, как твои приятели убивали людей у меня на глазах. — Сердце? — Не знаю, — пробормотал Алексей, снова проверяя мне пульс. — Вызывай скорую. — Сейчас? — удивился Милан. — Не видишь, что творится? Снаружи не лучше, чем здесь. — Гунтрам, сейчас не время для инфарктов, — сказал он мне, словно я мог отсрочить приступ по собственному желанию. — Если мы не отвезем его сейчас в больницу, он умрет прямо здесь, истекая кровью, — сказал Алексей, и Милан нахмурился, ожидая объяснений. — Думаю, что это чертов кардиогенный шок: что-то не так с сердцем, может начаться сильное кровотечение. Его пульс становится намного тише, когда он лежит, но он похож на мертвеца. Должно быть, низкое кровяное давление. Белые пятна на коже — типичный признак. — Что будем делать? — Подгони к выходу большую машину и помоги мне перенести его туда. Он не должен двигаться, иначе… Я не знаю, что дальше сказал Алексей — я его больше не слышал. Вроде бы они с Миланом перенесли меня к «мерседесу» и опустили на сиденье. Алексей снова заставил меня лечь, и так было лучше, чем сидя. Последнее, что я помню, это проносящиеся мимо нас огни на шоссе. Примечания переводчика *Свиная кровь. См. например здесь https://66.ru/news/society/183590/ **«Национальный фронт» — консервативная националистическая политическая партия во Франции, основанная в октябре 1972 года французским политиком Жаном-Мари Ле Пеном. После «арабской весны» 2011 года партия возглавила антииммигрантские силы, развернув кампанию по прекращению приема беженцев из Северной и Восточной Африки, а также с Ближнего Востока.