Заместитель 2-3

11 сентября 2014 года Лондон «Может, Костя и унаследовал Галинину одаренность, но от Гунтрама ему определенно досталось маниакальное стремление к совершенству», — громко вздохнул Константин, когда наверху в детской ребенок снова начал барабанить по клавишам. «Теперь Анон* номер двенадцать», — он узнал гамму, которую мальчик играл в сотый раз за это утро. «Гунтрам изводил одну пачку бумаги за другой, когда одержимо стремился достичь одному ему известного результата — но в его случае не было ничего такого, с чем не могла бы справиться уборщица». Константин оторвал взгляд от только что напечатанных на лазерном принтере листов. У него до тошноты разболелась голова, но он упорно продолжал читать, пытаясь игнорировать доносящиеся сверху звуки. Он уже жалел, что купил Косте пианино. «Теперь я понимаю, почему никто никогда не упоминал в книгах о соседях Моцарта — просто они все съезжали через неделю». «Я выдам премию этой глупой учительнице музыки, если она сможет убедить его играть что-нибудь другое, например, мелодию или что-то в этом роде». Музыка прекратилась, и Константин с облегчением вздохнул. Наверняка няне тоже это всё надоело, и она решила отвести ребенка в парк. Слышно было, как наверху козликом скачет Костя, не желая надевать ботинки. «По крайней мере, он избавил нас от этих шумных арабов. Они сбежали после двух дней его музыкальных упражнений. Он, конечно, колотит по клавишам, но учительница говорит, что всё в порядке. Канье Уэст нервно курит в сторонке». Константин подровнял листы и с ручкой наготове начал читать одиннадцатую главу. Время от времени он вычеркивал отдельные слова, ломая голову в поисках идеального синтаксиса. — Я удавлюсь, когда он дойдет до раздела арпеджио. Если Костя после трех или четырех уроков уже читает ноты, его можно поручить школьному преподавателю, пусть выучит что-нибудь более осмысленное, — пробормотал Константин, недовольный тем, что прочитанное предложение звучит не так хорошо, как ему хотелось бы; кроме того, он забыл, как быстро формальдегид всасывается в кровь человека. Он теряет навык, если начал забывать элементарные вещи. Няня постучала в дверь, в комнату влетел Костя и с разбегу запрыгнул Константину на колени. — Тебе действительно нравится пианино, — улыбнулся Константин. — Да, нравится, — ответил Костя по-английски, к большому удивлению Константина. Он вопросительно поглядел на няню, она вздохнула. — Он подражает слугам, сэр, и учительнице музыки. Она говорит только по-английски. — Ясно, — пробормотал Константин и снова посмотрел на ребенка. — Не хочешь попросить мисс Талботт научить тебя какой-нибудь песенке? — Нет, — упрямо отрезал мальчик. Константин вздохнул про себя. «Такой же, как Гунтрам. Посоветуй ему стереть какую-нибудь линию, и ты покойник. Сколько раз он устраивал драму из своего «пленения», а сам едва не оставил меня инвалидом, когда разбил стакан рядом с моей рукой только потому, что я сказал, будто девушка косúт. Даже Линторфф не может быть настолько глупым, чтобы верить, что Гунтрам — хрупкий цветочек». — Просто мелодию, — продолжал уговаривать сына Константин. — Это интереснее, чем целый день играть одни гаммы. На лицо мальчика набежала тень, его губы дрогнули, предвещая шторм. — Нет. — Ладно, как хочешь, — вздохнул Константин, сдаваясь. — Ступайте, погуляйте в парке. Костя чмокнул его в щеку и поскакал к няне. — А карандаши тебе не нравятся? — спросил Константин, когда мальчик был уже на безопасном расстоянии. Костя скривился, забавно наморщив аккуратный носик. — Нет, похоже, не нравятся… — Константин снова вздохнул, глядя, как няня закрывает за ними дверь. «Моя мама полюбила бы Костю и его пианино. Я-то просто ненавидел эту чертову штуку». Константин поправил листы и вернулся к чтению, надеясь, что двух-трехчасовой передышки, которую он получил, хватит, чтобы закончить главу. *** Глубоко погрузившись в пятую страницу рукописи, Константин чуть не свалился со стула, когда Дима ворвался в его кабинет, с айпадом наперевес. — Босс, тебе надо это увидеть! — он буквально сунул планшет под нос Константину. — Здесь. — Началась третья мировая? — иронически спросил Константин, отодвигая планшет. — Ты должен это увидеть, — настойчивость Клячко начинала истощать терпение Константина. — Это важно! — Я уже знаю, что Линторфф вышел из тюрьмы, что он болен и уничтожает всех на своем пути. Устроил основательную зачистку своим норовистым ягнятам. Европа сейчас, должно быть, забавное место для посещения, — сухо рассмеялся Константин и вернулся к своим бумагам, но на них сверху приземлился айпад. — Право же! — рявкнул он, но его внимание привлек газетный заголовок на экране.

СИНДРОМ РАЗБИТОГО СЕРДЦА**. ГУНТРАМ ДЕ ЛИЛЬ В КРИТИЧЕСКОМ СОСТОЯНИИ

Светский лев социальных сетей, художник Гунтрам де Лиль, виконт де Мариньяк, по словам его агента, три дня назад перенес кардиогенный шок. В настоящее время он борется за жизнь в отделении интенсивной терапии клиники Хиршбаума в Цюрихе. Его супруг, Конрад фон Линторфф, герцог Витшток, банкир, недавно оштрафованный на 3,5 млрд фунтов швейцарским органом банковского надзора, дежурит у его постели, а их трое детей живут в расположенном в пригороде Цюриха великолепном поместье стоимостью миллионы долларов. Дом окружен частным парком площадью шестьдесят акров и скрывает за своими стенами одну из самых впечатляющих коллекций произведений искусства в Швейцарии. Конрад фон Линторф, близкий друг Титы фон Олштын, — заядлый коллекционер произведений искусства, а Гунтрам де Лиль — признанный художник. Несколько десятков обеспокоенных фанатов постоянно дежурят у ворот клиники и молятся за здоровье Гунтрама де Лиля, дожидаясь новостей о его состоянии после экстренной операции, предпринятой для восстановления ущерба, нанесенного его сердцу. Агент г-на де Лиля рассказал нашему журналисту, что у виконта всю жизнь были проблемы с сердцем. Кардиогенный шок — такое состояние, когда сердце внезапно перестает снабжать организм достаточным количеством крови. Оно чаще всего возникает в результате сердечного приступа, хотя в данном случае, согласно источникам, кардиогенный шок был вызван разрывом или повреждением стенки (перегородки) между левым и правым желудочком (нижними камерами сердца). Кардиогенный шок встречается довольно редко, но в большинстве случаев приводит к летальному исходу, если больной не получает медицинской помощи незамедлительно. При немедленном лечении выживает около половины больных. С тех пор как новость появились в Интернете, тысячи фанатов публикуют в сети сердечные слова поддержки и молитвы. «Что за цирк?» — нахмурился Константин, увидев фотографию плачущих девушек на парковке больницы, с нарисованными от руки плакатами и плюшевыми мишками. Он вгляделся в другую фотографию и заметил за спиной Гунтрама картину эпохи Возрождения, на которой была изображена Мадонна. «Ну ты и крыса, Линторфф!» — едва не крикнул Константин. Ублюдок все-таки купил того Липпи, хотя клялся головой матери, что не делал этого. «Кто вообще так пишет: «светский лев социальных сетей»? В университетах больше не учат стилистике? Ну да, издание, в котором больше фотографий, чем текста, вряд ли наймет Вудворда***». — И это, — Димин палец скользнул по экрану, прежде чем Константин успел что-то сказать.

СЕН-ГОТТАР. АВТОКАТАСТРОФА СО СМЕРТЕЛЬНЫМ ИСХОДОМ

Вчера вечером Мишель Лакруа, бывший руководитель «Линторфф Фаундейшн» и главный партнер юридической фирмы «Вольфензон и Ко», погиб в страшной автомобильной аварии: водитель не справился с управлением автомобиля «Майбах 62S» и врезался в стену туннеля Сен-Готтар. Полиция расследует обстоятельства происшествия, но все факты указывают на человеческий фактор. Выживших нет. Движение восстановлено после того, как в течение трех часов были перекрыты две полосы. — Линторфф убил мальчика, я уверен, — заявил Дима. — Кое-кто начинает повторяться, когда делает всё в спешке. Автокатастрофа в туннеле? Опять? — с ухмылкой проговорил Константин. — Босс, я сказал, что… — Что Линторфф убил мальчика, — устало повторил Константин. — Я услышал тебя с первого раза, но я так не думаю. — И? — И? — передразнил Константин Диму. — Он убил его. — Пресса имеет тенденцию все преувеличивать. Тут говорится о сотнях оплакивающих, но я насчитал всего двадцать-тридцать девочек, которые в тот день прогуляли школу, — бесстрастно сказал Константин. — «Дейли Мейл», Дима? — с иронией спросил он. — Это очень далеко от отчетов КГБ, друг мой. — В «Комсомольской правде» ничего не писали, — парировал Дима, сбитый с толку покровительственным тоном своего босса. — И всё же, — пробормотал он, заметив в темных глазах Константина выражение, которое очень хорошо знал. — С чего такой внезапный интерес к Гунтраму? Можно подумать, что ты его адвокат. — С мальчиком всё было в порядке, — пожал плечами Дима, надеясь, что будничный тон спасет его от предстоящего допроса. Стоило проявить даже небольшой интерес, чтобы «прежний» Репин вернулся, и «на этот раз по мою душу». — Никогда не видел, чтобы ты с такой страстью защищал кого-нибудь из своей команды. — Он не один из нас, ну и что? Он был славным парнишкой. Полоумным как мартовский заяц, но хорошим человеком. — Скажи это марроканцам и тунисцам, которым случилось перейти дорожку Ордену. В каком-то отношении Гунтрам напоминает мне Алешу. — Ну не скажи, босс. Алеша организовал давку во время хаджа, чтобы погибло как можно больше мусульман. Гунтрам же просто устранил несколько человек, которых я бы тоже убил. Эти террористы — настоящие мрази. Дима был рад, что Константин оставил эту тему, однако в последнее время босс демонстрировал равнодушие ко многим вещам. Дима еще не понял, к добру ли это или наоборот. Или босс стал мягче? — Эти террористы могли бы стать нашими клиентами, — заметил Константин, и Диме эта мысль не понравилась. — А может, и нет. Дядя Сэм — гораздо более щедрый поставщик, чем мы, и такого типа клиенты никогда не платят вовремя. Их обезглавили, потому что они опаздывали с платежами, можешь себе представить? — Я бы тоже взялся за эту работу, босс. Они ублюдки. Нападают на своих же людей. Вспомни Беслан. — Жертвы войны, — пожал плечами Константин. — Всё это лишь доказывает, насколько Линторфф ненормален. Рядом с ним никто не может считать себя в безопасности, — подначил Дима своего босса. Однако был ли он сам в безопасности? Взять хоть Обломова. Но тот точно свое заслужил, коварная крыса. — Гунтрам еще не умер. — Но он умрет. Быстрее, чем ты думаешь. — Я пошлю цветы, — сухо сказал Константин, но в его глазах блеснул огонек, который появлялся, когда он о чем-то напряженно думал. — Насчет Конора. Малыш и твой тоже, — не унимался Дима. — Мы вернем его. Но пока подождем и поглядим. Так ничего и не добившись, Дима взял айпад со стола и медленно пошел к выходу. — Подготовь новый дом, — сказал Константин. — И найди кого-нибудь, кто займется продажей уругвайского. Мне надоели страусы. — Конечно, босс, — повеселел Дима: ему наконец дали приказ. Босс снова похож сам на себя. — И собери своих людей. Возможно, у меня для них будет работа. — Больше никакого аутсорсинга? — Аутсорсинг не такая уж хорошая вещь. Американцы получили всё на серебряном блюде, но позволили Линторффу выкрутиться. Это показывает, насколько бесхребетными они стали. Будет приятно посмотреть, как покатятся их головы, когда Путин промарширует по Европе. Но, как говорил мой отец, если хочешь картошки, придется испачкаться. — И оборудование тоже? — глаза Димы засияли восторгом. Ожидание наконец закончилось. — Все, что твоей душе угодно, друг мой. * * * 15 сентября 2014 года Цюрих Эта невозможная медсестра снова выгнала его из палаты. Конрад раздраженно хмыкнул; он прекрасно понимал, что такое отделение кардиореанимации. Он сам тут лежал меньше месяца назад. Но эта женщина хуже, чем армейский сержант в плохом настроении: тупое следование уставу и никакого понимания, что прямой перелет из Сочи может задержать человека. Он опоздал всего на тридцать минут, но она заявила: «Нет, часы посещения закончились. Он спит», и захлопнула дверь у него перед носом. Конраду ничего не оставалось, кроме как вернуться к машине. По крайней мере, у входа больше не толпятся фанаты. Он не успел даже нажать кнопку в лифте, как в кабину заскочили двое его телохранителей. Стараясь скрыть раздражение — эти два серба настоящие параноики, если ему даже в лифте не позволено ездить одному, — Конрад ждал, когда двери откроются в подземном гараже. Его лимузин уже стоял перед лифтом. Один из телохранителей ринулся к машине, чтобы открыть ему дверцу, в то время как два автомобиля охраны маневрировали, чтобы занять нужную позицию. Конрад сел в свою машину; в салоне Фердинанд что-то читал с нотбука. — Не повезло? — сочувственно спросил он у друга, когда автомобиль тронулся. — Нет. Фердинанд похлопал Конрада по спине: — Радуйся, что эта женщина не заседает в совете директоров одной из твоих компаний. Эта поездка была необходима. Он хотел видеть лично тебя. — С Владимиром Владимировичем порой довольно тяжело иметь дело. Я уже говорил с Картаповым. — Русским все время нужны заверения, особенно после наших внутренних проблем. — Проблемы решены, — проворчал Конрад. — На некоторое время все утихомирились. Горан позаботился об этом. Фердинанд фыркнул: — Он снова воспрянул духом. — Все наши сербы воспрянули, — буркнул Конрад. — Стратегия Гунтрама была не так уж плоха, но их она очень расстроила — у них у всех были свои инструкции. — Ратко не собирается поднимать этот вопрос. Он сказал, что Гунтраму и так пришлось несладко, и Ратко не хочет никого показательно наказывать. Антонову стоило бы подумать, что он делает. — Если бы Антонов снова не спас жизнь Гунтраму, то сейчас был бы уже частью истории, — проворчал Конрад. — Он точно знал, что делать, но нет, он решил поступить по-своему. — Во всем Ордене лишь Антонов продержался в гнезде талибов целых шесть месяцев, выбрался оттуда живым и один прикончил тридцать боевиков. Никто не скажет, что он слабак. Он предпочитает осторожность насилию, но он весьма эффективен, и, в конце концов, именно это имеет значение. — Осторожность плохо помогает в борьбе с террористами. Они понимают только один язык — страх. Фердинанд взглянул в окно. — Ты поговорил с врачами? — спросил он, переводя разговор на другую тему. Он устал постоянно слышать один и тот же довод. — Нет. Хватит с меня. Они постоянно советуют мне запастись терпением. — Ничего нового? — Что они могут сказать? Дать мне ложную надежду? Я попросил отца Бруно соборовать его, — резко сказал Конрад, и Фердинанд отвел глаза. — Ты же слышал: мышцы поражены, и левый желудочек довольно сильно поврежден. Гунтрам пережил операцию, но никаких улучшений нет, и кто знает, каковы будут повреждения. Если он вообще очнется... — Ему поставили искусственный насос и новый кардиостимулятор. Это должно помочь. — Его передвинули вперед в списке лиц, ожидающих трансплантации, — проворчал Конрад. — Чего уж хорошего… — Всё наладится. Раздраженный непоколебимым оптимизмом Фердинанда, Конрад отвернулся к окну. «Прямо как в школе. Когда он получал четверку, то считал, что приближается к пятерке». «Я не успел ему помочь, когда всё произошло, и, вероятно, это из-за меня». Картины той ночи сведения счетов промелькнули у него в голове, но Конрад тряхнул головой, и они растворились в прошлом. «Просто кучка жадных предателей. Горан всё сделал правильно». «Второй эшелон с радостью занял место своих боссов. Прежде чем начинать, Михайловичу надо было дождаться, когда Гунтрам покинет зал. Только ди Маттеи и Горгасали удалось сбежать. Все, что ему надо было сделать, — просто расписаться и уйти. Все они имели четкие распоряжения, как действовать в подобной ситуации, но решили втянуть Гунтрама в свой заговор, а его отец, подлая пиявка, воспользовался первой же представившейся возможностью свергнуть меня. Надеюсь, что он и его юристка-профурсетка горят в аду. Пять миллионов долларов для изнасилованных девушек, которые очутились в лагерях ан-Нусра, — спасибо Лакруа! У Гунтрама хватило глупости, чтобы поверить, что деньги предназначались для этих несчастных созданий. Если бы не русские, мы бы до сих пор снабжали деньгами террористов». «Мои собственные деньги шли мусульманам! — Конрад почувствовал, как внутри разрастается ярость, но быстро подавил ее. — Гунтрам действительно считал, что деньги направлялись христианкам и езидкам». «Как он мог быть таким наивным! Это всё его чертов папаша! Я был идиотом, что позволил этому подонку находиться рядом с моим Гунтрамом. Следовало пристрелить его в ту же минуту, как я увидел его в Кёнигсхалле!» — им снова овладел гнев, и Конрад глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. «Что сделано — то сделано, — в который раз повторил он свою мантру. — Если он умрет, главное — получить опеку над Куртом. Я избавился от этой змеи прежде, чем Путин избавился от меня. Того, что имелось у янки на меня, было недостаточно, чтобы разозлить его, но этого хватило, чтобы он стал более подозрительным, чем обычно. Сейчас он снова доволен мной; Картапов даже передал мне от Путина икону для Гунтрама. Я только надеюсь, что Картапов будет держать свою глупую девчонку подальше от Гунтрама, если он выкарабкается. С другой стороны, ее свидетельство, что мой Гунтрам действительно предан мне, спасло его жизнь. Эта шлюшка знает гораздо больше, чем показывает. Он должен выкарабкаться. Дневник Гунтрама де Лиля (продолжение) 3 октября 2014 года Очнулся я в реанимации — это стало уже традицией. Болело всё — я не преувеличиваю. Каждая косточка, каждый нерв. Ко мне было подсоединено больше разных трубок, чем к Дарту Вейдеру. Из-за дыхательного аппарата я, конечно, не мог говорить, но заснул быстрее, чем смог на это пожаловаться. Думаю, что я потерял счет времени. Я открывал глаза, чтобы почувствовать, что меня словно переехал поезд, и закрывал их, чтобы снова заснуть. Кажется, прошло дней десять после собрания, прежде чем с меня сняли аппарат, и я первый раз увидел Конрада. Он гладил меня по лицу и что-то тихо говорил, но я не понимал смысла его слов. Я слишком устал даже для того, чтобы просто попытаться вникнуть. Я видел входящих и выходящих медсестер, врачей и вроде бы отца Бруно, но я не уверен в этом. Потом я провел несколько дней — не знаю, сколько — в кислородной маске и стал лучше понимать окружающую обстановку. Я видел, как хмурятся надо мной врачи и как медсестры ласково улыбаются мне. Конрад навещал меня каждый день, но мне было трудно говорить, потому что разговоры истощали мои силы. Он рассказывал о мальчишках, как сильно они скучают по мне, и как он счастлив, что я «выкарабкался». Позже врач, который оперировал Конрада, сказал, что это была долгая и очень тяжелая операция, но он уверен, что через несколько месяцев я смогу вести более-менее нормальную жизнь. Тогда я его не понял, но сейчас начинаю понимать. Примерно через две недели после операции меня перевели в обычную палату — думаю, что в ту самую, где лежал Конрад, но пока не разрешали ходить или что-нибудь делать. Разве что посмотреть фильм или почитать, но держать электронную книгу было довольно тяжело; мне теперь давали «настоящую еду» (если можно так назвать кашу). Конрад приходил два раза в день, но мы мало разговаривали, потому что мне было очень трудно на чем-либо сосредоточиться. Телевизор показывает картинки и ничего у тебя не спрашивает. Конрад сказал, что мальчишки не могут навестить меня, потому что Курт заболел гриппом, потом Карл, а за ними Клаус. Они на постельном режиме, осложняют жизнь Биргитт. Мне не стоит волноваться, для жизни угрозы нет, коль скоро они хорошо себя ведут. Я хотел спросить о той ночи, но Конрад не дал мне этого сделать. Он не сказал мне ничего — только что я должен поправляться, чтобы скорее вернуться домой. Я очень беспокоился за отца и несколько раз спрашивал Конрада, почему Мишель не приходит ко мне; он сказал, что врачи пускают только его и что когда он сам лежал в больнице, только я приходил к нему. У меня не было сил расспрашивать дальше. Я надеялся, что когда пойдет четвертая неделя после операции, мне позволят вставать, но нет. По крайней мере, они дали мне мой компьютер, но интернет был отключен. — Нет, нет и нет, — сказала мне Аннетт. — Вам надо отдыхать. Конрад сказал, что отправил «невообразимую гору игрушечных медвежат, предназначавшихся тебе» в фонд, и их раздадут на Рождество. Но он сохранил открытки от фанатов и попросил команду Моники заняться ими. «У тебя на это нет времени». Он также расторг — точнее, не он, а Адольф цу Лёвенштайн — все мои контракты и уволил мою пиарщицу. Он также распорядился, чтобы мои краски и картины из квартиры перевезли обратно в замок: «Пусть всё это будет дома». В качестве компенсации за неприятности я получил новую деревянную коробку карандашей и несколько блокнотов, чтобы убивать бесконечно тянущееся здесь время. Два дня назад мне сказали, что, возможно, через пару дней меня выпишут. Конечно, после почти что разрыва миокарда и левого клапана предполагается, что я вообще не буду двигаться. Мне предстоит провести долгое время прикованным к постели, делать всё, что велят, не волноваться, не гулять, не подниматься по лестницам, и еще много разных «не». У меня даже не было сил возражать. Конрад тоже перенес инфаркт, но он энергичен, как всегда. Чего не скажешь обо мне. Доктора винят в этом стресс и отчасти операцию, проведенную в Техасе: она ослабила стенки сердца. «Вот почему такая процедура рекомендована только пожилым людям. После нее у них улучшается качество жизни, но они сознают, что им все равно осталось недолго», — объяснил мне Вагеманн. Но я всё равно не жалею о своем решении. Я снова почувствовал себя хорошо, пусть всего на несколько лет, и, возможно, Курт будет вспоминать, что его отец был в состоянии играть с ним в детстве. Когда меня выпустят, возможно, я поеду к отцу или в свою квартиру. Мне требуется время подумать, и я заметил, как холоден со мной Конрад, хотя он и навещает меня каждый день. Правда заключается в том, что я его больше не знаю. То есть я знаю, что я должен был только подписать отставку и уйти, но я никак не ожидал, что он так отреагирует. Константин тысячу раз говорил мне, что они с Конрадом одинаковы, но он выше «классом», и теперь я убедился, что он был прав. Я очень боюсь и за своего отца, потому что из-за того, что говорили те люди, у него могут быть большие неприятности с Конрадом, в его кровавом угаре, — я насчитал четверых или пятерых убитых в той комнате, и я не знаю, скольких еще ожидает та же участь. Он сообщил мне, что он снова наш Гроссмейстер, а Горан — Summus Marescalus; прежнюю работу Фердинанда получил Михаэль. Я просто слушал и молчал, потому что устал и меня тошнит от всего этого. Конрад много раз повторил, как он счастлив, что я возвращаюсь домой, но я больше не могу думать об этом месте как о доме. Я больше чем уверен, что никогда больше не смогу даже ступить в ту комнату. Как он мог сделать такое? Под крышей дома, где спят его дети! Чтобы меня не «волновать», мне даже не дают телефон. Нелепо, но медсестры категоричны по этому пункту. Я могу писать (эта запись в дневнике заняла у меня два дня), рисовать или читать все, что пожелаю, но остальное запрещено. Словно в тюрьме. Примечания переводчика * «Пианист-виртуоз. 60 упражнений для достижения беглости, независимости, силы и равномерного развития пальцев, а также легкости запястья» (1873 г.) — известный сборник упражнений французского музыкального педагога Шарля-Луи Анона, используемый при обучении игре на фортепиано. Наряду с этюдами Черни, сборник Анона является самым популярным средством развития фортепианной техники на первых годах обучения (Википедия). ** Синдром разбитого сердца. В связи с тем, что слабость миокарда может вызываться эмоциональным стрессом, например, смертью любимого человека, состояние также называется «синдромом разбитого сердца» (Вики). *** Боб Вудворд — известный американский журналист, расследовавший уотергейтский скандал в семидесятых.