Заместитель 2-3

!Мнение автора не обязательно совпадает с мнением его персонажей! 8 октября 2014 года Цюрих Получасовая поездка на машине стала для Гунтрама почти что пыткой. Возможно, спор с Конрадом утром, во время его короткого визита перед работой, имел какое-то отношение к тому, что Гунтрам почувствовал себя абсолютно несчастным, когда большой «мерседес» припарковался перед летним коттеджем за пределами замка. — Почему мы не едем в главное здание? — спросил он сидящую рядом Анке. — Лестницы, слишком много лестниц, — она мрачно покачала головой. — Вы не сможете по ним карабкаться, но не захотите всё время быть запертым в спальне. — Почему вы всегда так категоричны? — не выдержал Гунтрам. «Она едва не довела водителя своими замечаниями. Туда нельзя, осторожней, не гоните… Парень наверняка сегодня же вечером уволится». — Потому что я ваша медсестра, и я прямо говорю, что не желаю никогда больше вас видеть на моем попечении. Вы не обращали внимания на мои слова, но сейчас я наведу порядок, — ответила она, и Гунтрам вздохнул. «В точности как четырнадцать лет назад. Теперь я понимаю, почему Конрад сравнил ее с танком». Он беспомощно смотрел, как властная женщина отогнала беднягу телохранителя, когда он попытался открыть для Гунтрама дверь машины. «Бедный Мартин, она его невзлюбила». Гунтрам с трудом ухитрился подняться, и прежде чем она успела что-нибудь сказать по поводу самостоятельного передвижения, поздоровался с Моникой, которая быстро встала между ним и медсестрой. — Я очень рада, что ты снова на ногах, — Моника экспансивно чмокнула Гунтрама в щеку и повела к коттеджу, не дав ему ничего сказать. — Я останусь здесь? — спросил он, когда они вошли в дом и горничная унесла его пальто. — Герцог рассудил, что этот коттедж тебе подойдет, милый. Лестницы в старом здании далеко не каждому по силам. Они там повсюду. «Выставили из дома, словно старую собаку», — подумал Гунтрам, выдавив улыбку для Моники. Он пересек маленькую прихожую и вошел в скромную гостиную, которой они с Конрадом обычно пользовались в начале лета, чтобы почитать, пока дети играют снаружи. Гостиная преобразилась. Вместо диванов сюда поставили круглый стол со стульями, два книжных шкафа и стойку, которая идеально подходила для домашнего кинотеатра. Гунтрам прошел немного вперед и обнаружил, что у дальней стены стоит огромная кровать, окруженная медицинским оборудованием. — Это временно, — сказала Моника. — Когда ты снова будешь в форме, то сможешь вернуться в свои комнаты в замке. Герцог подумал, что поскольку много ходить ты не можешь, а мальчики захотят быть с тобой, лучший вариант — предоставить тебе как можно больше пространства. Часть их игрушек сложили в бывшей спальне. И здесь еще есть комната для твоей ночной сиделки. — Ясно, — тихо ответил Гунтрам, мрачнея. «Я не калека». — Дети смогут приходить сюда после школы и проводить с тобой время, — ласково пояснила Моника. — Зачем это всё здесь? — тоскливо спросил Гунтрам, глядя на отключенные мониторы и кислородный баллон. «Всю реанимацию сюда притащили». — Всего лишь меры предосторожности. Как только тебе станет лучше, оборудование уберут. — Именно, — сказала Анке. — Как только вам станет лучше, мы все уйдем, и я очень надеюсь, что в этот раз вы усвоите урок и я больше никогда вас не увижу. Услышав это, Моника тихо рассмеялась и снова приобняла Гунтрама. — Мы так волновались за тебя. Немного растерянно и не понимая всей этой суеты вокруг его здоровья, Гунтрам аккуратно высвободился из объятий Моники и сделал несколько шагов к кровати. Ему срочно потребовалось сесть. — Твои краски там же, где и игрушки, — сообщила ему Моника. — Спасибо, — прошептал Гунтрам, его лицо посерело. — Думаю, что вам надо переодеться в пижаму и полежать до обеда, — безапелляционно распорядилась Анке. Она помогла Гунтраму встать и подвела его к ближайшей к кровати двери. Гунтрам нахмурился: из-за новой планировки он не узнал ванную. Через несколько шагов у него сильно закружилась голова, и ему пришлось привалиться к мраморному столу. Анке поддержала его и велела стоять там, пока она сходит за пижамой. Вернувшись, она предложила помочь ему раздеться, но он отказался. Гунтрам начал раздеваться и ахнул, когда увидел длинный вертикальный еще свежий шрам, идущий вдоль груди. Он проследил кончиками пальцев бугорки, оставшиеся от удаленных хирургических скобок. «Что, черт возьми, на самом деле произошло?» — спросил он себя в тысячный раз: врачи были очень скупы на объяснения. Он медленно надел пижамную куртку и стал осторожно застегиваться, левой рукой крепко держа пуговицу, а правой накидывая на нее петлю. Ему внезапно вспомнился Фридрих, ласково спрашивающий, не хочет ли он носить пижаму без пуговиц, и он прикусил губу, чтобы отогнать это видение. «Нет, я лучше буду привыкать», — ответил он тогда, зная, что только так можно продолжать жить, даже если от левой кисти все еще проскакивают электрические разряды боли по всей руке каждый раз, когда он ею пользуется. Гунтрам мучительно смутился, когда вышел из ванной в пижаме и обнаружил, что Моника всё еще там. Заметив его замешательство, она сделала вид, что очень занята раскладыванием вещей, оставленных на столе рядом с кроватью. Гунтрам скользнул под одеяло, и прежде чем он успел сесть, прислонившись к спинке кровати, медсестра успела померить ему давление. — Вы должны немного отдохнуть, а потом я принесу обед, — сказала она, и Моника торопливо подхватила свою сумочку, собираясь уйти. — Моника, я слышал, что у вас есть для меня почта, — спросил Гунтрам. — О, не беспокойся. Ею занимаются новые практиканты. Там просто открытки с пожеланиями. — Мне не надо их подписать? — Это не обязательно, дорогой. Герцог распорядился, чтобы тебя этим не беспокоили. Игрушечные медвежата уже переданы в «Линторфф Фаундейшн», и их отправят в детские больницы к Рождеству. — Спасибо, Моника. Надеюсь, это не причиняет больших неудобств. Моника рассмеялась: — Нам пришлось избавиться от этих плюшевых зверей, иначе герцога хватил бы удар. Вообрази, в понедельник, когда он приехал в банк, у входа громоздились горы игрушек и цветов для тебя. В клинике тоже что-то было, но не так много, как в банке. Гунтрам побледнел, представив это. — У входа? — переспросил он. — И еще девочки. Разве им не надо ходить в школу? В общем, герцог велел собрать игрушки — охрана была не в восторге — и где-нибудь хранить. И если бы я верила в такие вещи, я бы сказала, что они заколдованные. Мы сложили их в кабинете на минус втором этаже, но они потом обнаруживались по всему банку в самых неожиданных местах. Герцог был уверен, что это трейдеры нарочно их растащили, и чуть всех не уволил. Они сейчас ничем не заняты, наверняка им скучно, и они хулиганят, милый. В конце концов медвежат отправили в фонд. — Почему трейдеры еще там? Нам же запретили работать. — Нет, уже нет. Все запреты были сняты после того, как ты заплатил штрафы. Мы начали с чистого листа, скажем так, но герцог теперь предпочитает действовать методами Михаэля — Марвин и т.д. — Понятно, — пробормотал Гунтрам, и одеяла, в которые он был закутан, вдруг потеряли свое тепло, а на душе сделалось холодно. Моника поцеловала его на прощанье и ушла. Гунтрам тоскливо смотрел на два аппарата, мрачно темнеющих в углу рядом с элегантным классическим шкафом, скорее всего, с медикаментами. «И весь этот джаз даже без пересадки сердца». «Вот что я получил за попытку играть во взрослой лиге». В комнату вернулась Анке, взбила Гунтраму подушки, снова проверила давление и заставила проглотить таблетку. Всё еще слегка подавленный ее властным присутствием, Гунтрам опустился на подушки и начал возиться с электронной читалкой, чтобы не разговаривать с медсестрой. Остаток утра тянулся невыносимо медленно. Минуты, казалось, тянулись как часы, пока Гунтрам думал об истинных мотивах своего отца. Он ничего не слышал о нем с тех пор, как попал в больницу, и это его беспокоило. «Не может же Конрад быть всерьез против него настроен. Нам неизвестно, действительно ли Мишель что-нибудь сделал. Он же знает меня, он знает, что я бы никогда не покусился на место Конрада». «Еще он дал мне армию. Мою собственную армию крестоносцев», — мрачно осознал Гунтрам, вспомнив свой разговор с Энрико. «Те люди действительно были на моей стороне. Жив ли еще Энрико?» — Вы сегодня молчаливы, — Анке принесла обед, и Гунтрам заставил себя улыбнуться, когда она поставила перед ним поднос. — Просто устал, — Гунтрам механически начал есть, но узнав в еде стиль Жан-Жака, немного приободрился — его жизнь входила в привычную колею. — Дети придут проведать вас после школы. У них масса нерастраченной энергии. Я видела их вчера. Младший — тот еще шустрик. Он сказал мне, что хочет осьминога. — У него уже есть омар. Нам одного его вполне хватает. — Тогда вам нужно поговорить с мужем. Он, похоже, собирается достать ему осьминога. — Только если в виде консервов, — пробормотал Гунтрам, и его взгляд упал на икону, стоящую на тумбочке. — Я думал, она принадлежит клинике. — О нет. Герцог привез ее для вас. Он сказал, что она лично от президента Путина. Вы можете себе представить? Российский президент присылает вам что-то! — она едва не присвистнула от восхищения. — Я не особо верю во всё такое, но с тех пор как она появилась в вашей палате, вы начали поправляться. А ведь мы уже почти потеряли надежду. — Ясно, — настроение Гунтрама еще больше испортилось, когда он внимательнее разглядел икону. «Без сомнения, XV век, — вспомнил он множество лекций, прочитанных ему Константином. — Она не виновата в том, что стала подарком от этого человека». — Вы с ним знакомы? — С кем? С Путиным? Нет, спасибо. — Говорят, что у него любовница и ребенок в Швейцарии. Прямо здесь. — Не знаю, но это далековато от Москвы. — Точно, — она улыбнулась и снова взглянула на икону. — Чудесный подарок. «Пожалуй, надо бы написать этому человеку благодарственное письмо». На него снова обрушилось воспоминание о собрании. «Почему Конрад так заинтересован в этом русском? Алексей говорил, что русские ненавидят геев, и у Константина из-за этого было много проблем. По правде говоря, проблем у него много, потому что он на них постоянно напрашивается». «Ратко знает больше, чем говорит… Почему мы запасаемся оружием, едой и золотом? Наши активы, опись которых показывал мне отец, скорее подходят компании сумасшедших «выживальщиков», чем благотворительной организации». «Теперь я понимаю, почему никто у меня ничего не спрашивал о том, что случилось в Сибири, и как я без проблем получил все документы на Курта. Я-то, дурак, думал, что мы кого-то подкупили, а оказывается, этого не требовалось. Конрад с Путиным — приятели». «Возможно, они приятели еще с 2001 года. Конрад делал все возможное, чтобы помочь русским во время последней девальвации, и ты не наймешь на работу такого парня, как Лавров, только потому, что больше платишь». «И твой собственный отец не станет просто так за тобой шпионить, — мрачно вспомнил он. — Как это похоже на Мишеля». «Если бы Конраду так сильно не нравился Марвин, он бы давно без всяких проблем его отключил. На самом деле эта штука функционировала все время, просто не в полную силу». Гунтрам почувствовал, как медсестра поправляет подушки у него за спиной, но, поглощенный своими мыслями, никак не среагировал. «Я идиот. Этот Марвин был тут все время, и не для трейдинга, а для чего-то другого. Более сложного и опасного. Я гонялся за грошами, в то время как они разведывали золотые жилы». «Отец это откуда-то знал, но мне ничего не говорил. Как всегда. Он просто подставил меня, не удосужившись сообщить, что я вовлечен в его очередную игру. Впрочем, это не новость. Он поступает так с тех пор, как я родился». Было противно и тревожно. Гунтрам опустил вилку с ножом на тарелку. Аппетит пропал, а в желудке, вызывая тошноту, ворочался тяжелый ком. Он позвонил в лежавший на подносе серебряный колокольчик, и пришла Анке. — Не едите? — нахмурилась она. — Эта форель — лучшая из тех, что мне доводилось пробовать. — Она слишком большая для меня. Я правда не могу. — Ладно, — она забрала у него поднос, и Гунтрам взглянул на Анке, пытаясь разгадать ее намерения. Обычно она так легко не сдавалась. — Хотите десерт? Повар еще здесь. — Жан-Жак здесь? — Гунтрам удивился, что его друг не пошел сразу к нему, как он обычно делал. — Вы не могли бы его позвать? — У вас сейчас тихий час. Вам и так хватило волнений за день. В пять придут дети, и вы снова будете скакать. Это плохо. Гунтрам заволновался, когда прошло полчаса, а Жан-Жак так и не заглянул к нему. «Должно быть, Анке зачитывает ему перечень всех "нельзя"». «Или он сердит на меня, потому что Алексей уехал неизвестно куда?» В комнату вошел Жан-Жак, и Гунтрам заметил, что он сменил одежду, оставшись в белой униформе. «Это все вина Анке, она заставила его переодеваться», — расстроился он, но заразительная улыбка Жан-Жака его успокоила. После двух бурных поцелуев, словно он был маленьким мальчиком, — Гунтрам сомневался, что Жан-Жак вообще когда-нибудь перестанет считать его ребенком, — его опасения испарились. — Мне пришлось всё с себя снять. Твоя сиделка не пустила меня в испачканном фартуке. — У меня нет Эболы, — пошутил Гунтрам. — Мы не можем допустить инфекции, и эта женщина буквально опрыскивает тебя спиртом, — ухмыльнулся Жан-Жак. — Если она и с герцогом так же поступит, я приготовлю ей полный рождественский обед на двадцать персон. Гунтрам улыбнулся: — Анке уже делала это неоднократно — вспомни, он же был на ее попечении больше месяца. Так что придется тебе готовить на всех ее родственников и соседей. Жан-Жак весело фыркнул и кивнул. — Как вообще дела? — спросил Гунтрам после дружелюбного молчания. — Пытаюсь поладить с Дитером. Тот факт, что он стал главным управляющим, ударил ему по мозгам, но я вернул его на землю. Я буду приходить сюда готовить обед и ужин. — Я очень тебе признателен. И от инфарктов бывает польза. — Не говори так. Это не смешно. Алексея чуть самого удар не хватил, когда он понял, что происходит. Он сказал мне, что ничего не мог сделать и боялся, что ты истечешь кровью, не дождавшись врачей. Гунтрам виновато опустил глаза. — А где он? Я его не видел, а ведь я в большом долгу перед ним. — Он в России или где-то там. Работает послом герцога. Вернется примерно через неделю. — У Путина? — невинно спросил Гунтрам. — Я не знаю. Может быть. У меня хватает своих забот — приходится защищать кухню от набегов твоего малыша. — Что на этот раз? — вздохнул Гунтрам. — Пытался украсть осьминога — мы получили его живьем. Но ничего у него не выйдет. — Он прямо-таки помешался на этих тварях. Я поговорю с ним, — пообещал Гунтрам, но сам уже думал о том, что кусочки мозаики начинают складываться. Видимо, Алексею удалось «объяснить» свое короткое правление в качестве Magnus Commendator. «И мои методы тоже», — кисло подумал Гунтрам, пока Жан-Жак трещал про свою последнюю телепрограмму. «Уверен, что для Конрада и остальных всё это выглядит как попытка переворота. Я сменил их политику открытой конфронтации на методы действия иcподтишка, и они наверняка думают, что я хуже коллаборациониста. Но Конрад же знает меня. Хотя моего отца он знает еще лучше. Бред!» «К счастью, Алексей не пострадал из-за меня. Он всё время меня поддерживал и даже спорил с Ратко. Одного не понимаю: почему они не сказали мне ни слова». — Ладно, я пошел, — услышал Гунтрам голос Жан-Жака и очнулся. — Извини. — Ты устал. Еще увидимся. — Я сделаю всё возможное, чтобы Курт тебе больше не досаждал. Передавай привет Алексею и скажи ему, что я бы очень хотел как можно скорее с ним повидаться. — Обязательно. И в следующий раз доедай всё, что на тарелке, иначе у тебя будут проблемы со мной. * * * Гунтрама разбудил легкий шум. Еще как следует не проснувшись, он перевернулся на другой бок и увидел знакомый силуэт Конрада, сидящего в большом кресле рядом с кроватью. — Почему бы тебе не перейти сюда? — Гунтрам похлопал по свободному месту на постели. — Не хотел беспокоить тебя, Maus, — Конрад поднялся и подошел к кровати. — Я просто сидел и пытался убедить себя, что ты всё еще здесь. — Не настолько плохо всё было, — Гунтрам подвинулся, освобождая мужу место, но тот не стал ложиться. — Почему ты не спишь со мной? — Чтобы утром эта женщина-бульдог рычала на меня? — усмехнулся Конрад, но начал развязывать галстук. — Анке не вернется до завтрашнего обеда. Сегодня ночью дежурит Каролина, — улыбнулся Гунтрам, и Конрад ласково погладил его по щеке. — Ты же тоже хорошо их всех знаешь. — Да, слишком хорошо, — Конрад снял пиджак, туфли и лег сверху на одеяло, прижавшись грудью к спине Гунтрама и обняв его. — Ты преувеличиваешь, — мягко пожурил Гунтрам мужа. — Не так уж всё было плохо. Видишь? Я все еще здесь. — Именно что плохо, — резко бросил Конрад. — Мы все думали, что ты не выкарабкаешься, — он крепче обнял Гунтрама, словно это могло помочь прогнать зло прочь. — В Аргентине говорят, что дурная трава — самая живучая, и теперь ты убедился, что так и есть, — пошутил Гунтрам, но Конрад ничего не ответил, и он тоже замолчал. Гунтрам прислушивался к дыханию мужа, пытаясь угадать его настроение, но ровный ритм не говорил ему ничего. Тысячи вопросов роились у него в голове, но он не знал, как начать их задавать. Ветер сменился, но он больше не понимал, откуда он дует. — Почему ты отослал меня сюда? Почему выставил из дома? — спросил он наконец. — Потому что я подумал, что ты не захочешь возвращаться в замок после того, что было, а еще потому, что здесь за тобой легче ухаживать. Я надеюсь, тут всё устроено, как тебе нравится. — Да, спасибо, — автоматически ответил Гунтрам. Вопрос жег его сердце, но он не знал, как облечь его в слова и не усугубить положение. — Я до сих пор не верю в то, что случилось, — сказал он тихо, и Конрад вздохнул, разрывая объятье. Проходили минуты, Гунтрам ждал. Если Конрад не ушел из комнаты, значит, он получит ответ. Он повернулся в темноте лицом к мужу, но Конрад встал с постели. Гунтрам сел и напряженной спиной прислонился к изголовью кровати. Он представил себе, как в темноте Конрад ходит взад-вперед по комнате. На секунду он испугался, что Конрад споткнется об игрушки, оставленные мальчишками, или врежется в угол шкафа, но ничего такого не произошло — Конрад с легкостью ориентировался в темноте. — Я отдал бы свою жизнь, чтобы вместо тебя лежать на операционном столе, Гунтрам. Я не хотел, чтобы это произошло, — мрачно проговорил он. — Я не виню тебя в этом. Что случилось, то случилось, — быстро сказал Гунтрам. — Я болен долгие годы. — На сей раз мы зашли слишком далеко, — тихо сказал Конрад. — Но этого требовали обстоятельства. — Хотел бы я хотя бы немного лучше понимать эти обстоятельства. Работа просто свалилась на меня, я не хотел ее, и похоже, что люди не хотели, чтобы я этим занимался… но никто мне ничего не сказал. Я делал всё, что мог, чтобы решить возникающие проблемы. — Ратко несколько раз просил тебя остановиться. — Возможно, но он не назвал мне ни одной причины для этого. Он просто кричал и в качестве предупреждения убил Бараши. — Бараши всегда искал, кому бы подороже продаться. Помнишь Венецию? Он вручил бы тебя Репину не колеблясь. — Это была ошибка. Он извинился перед тобой. — Ошибка? Я не казнил его в тот раз потому, что мне нужны были его связи в Ливии. Нарушить правило, что мы ничего не отдаем нашим врагам на нашей земле, — это не ошибка. — В то время вы с Константином были лучшими друзьями, — бросил Гунтрам. — Он даже ждал, когда ты порвешь со мной, чтобы сделать свой ход. — Правило есть правило, Гунтрам. Бараши было прекрасно известно, что нельзя пропускать пять килограммов русского кокаина в наш город, — сухо сказал Конрад, и Гунтрам понял, что надо притормозить, иначе ситуация очень быстро обострится. — Всё это в прошлом, — дипломатично сказал он, пытаясь успокоить мужа. — Для меня было шоком услышать, что Лаон… пострадал. — Здесь можно говорить свободно, — сказал Конрад. — Мне жаль, что ты стал свидетелем. Тебе следовало уйти, когда тебя просили об этом. — Я не успел даже колпачок на ручку надеть, как Мирко начал свое представление! — взорвался Гунтрам, и Конрад остановился и посмотрел в его сторону. — Извини, — сокрушенно пробормотал Гунтрам. Конрад подошел к кровати и снова сел. Гунтрам почувствовал, как под тяжестью тела Конрада прогнулся матрас, и знакомые руки обняли его. Ища утешения, он прижался к груди мужа. — Я не хотел на тебя кричать, — прошептал Гунтрам, уткнувшись лицом в его рубашку. — Не хочу ругаться, просто хочу понять, что произошло. Думаю, я имею право знать, раз меня втянули в эту войну. Я просто хотел вытащить тебя из тюрьмы и вдруг оказался в самой гуще войны за территории. Я всего лишь пытался минимизировать людские потери. — Твоя ошибка в том, что ты счел провокации войной за территории, Maus. Гунтрам растерянно взглянул на Конрада и испугался за отца. — Конрад, клянусь, никто здесь не хотел от тебя избавляться. Мы с Алексеем делали всё возможное для решения проблем. Он на сто процентов предан тебе. — Я знаю, — ответил Конрад. — Он поддерживал тебя, чтобы выиграть время и выяснить, кто за всем этим стоит. И он выяснил. — Что? — Дело не в пяти-шести грузах с гашишем, потерянных в Марселе. Дело даже не в свержении меня или Горана. Целью было сделать так, чтобы мы потеряли нашего главного сторонника в этой игре. Это не шахматная партия, Гунтрам, а сотни или тысячи партий, и все они играются одновременно. Ты видишь только одну доску, тогда как их гораздо больше, и они связаны с той, на которую ты смотришь. Мы не могли допустить атаки на нашу территорию. Знаешь, где я был в то время, когда врачи боролись за твою жизнь? На борту самолета в Москву. Я летел в Москву, чтобы объяснить, как решается ситуация, создавшаяся из-за этого идиотского обвинительного акта. Ты думаешь, я о деньгах волнуюсь? Для нас это мелочь. Этот штраф хорошо выглядит в прессе, но на самом деле нам он не нанес существенного ущерба. Ты уже в этом убедился. Ты потратил несколько недель, пытаясь собрать нужную сумму, а компьютер дал тебе то, что ты хотел, меньше чем за две недели, действуя очень, я бы сказал, консервативными методами. Гунтрам сглотнул. — Моей главной проблемой был не обвинительный акт. Мы знали, что ничем серьезным для нас это не кончится. Неужели ты думаешь, что европейское правительство хочет видеть кого-нибудь из нас в американском суде? — Ты вообще мог не дожить до этого дня! В тюрьме у тебя случился инфаркт, — возразил Гунтрам. — И что? Да, возможно, я был бы мертв, но цунами последствий разрушило бы все их стены. Стоило толкнуть один кирпич, и весь их карточный домик рухнул бы. А мы точно знаем, какие кирпичи надо толкать, Гунтрам. Европа уже лет сорок не христианская земля. Мой отец понял это, когда был в России. Какая ирония, не находишь? Он должен был быть убит русскими, а получилось, что он хорошо их узнал. Когда отец вернулся в Германию, он был убежден, что коммунизм не окончательно насажден в России. Он часто говорил мне, что монархическая Россия все еще там, прячется за гигантскими портретами вождей, но если присмотреться, русские всё те же христиане, какими были до революции. Он решил, что мы должны сотрудничать с русскими, а не с американцами. Их Pax Americana (1) подразумевала уничтожение нашей национальной самобытности, и мы никак не могли этого допустить. — Русские разделили твою страну на две части. Вспомни Берлин сорок пятого и Сталина, — фыркнул Гунтрам. — Коммунисты разделили мою страну на две части, а не русские. Группа авантюристов, поддерживаемая Генри Фордом. Я изучал русский язык не потому, что мой отец не был уверен, какая сторона победит в холодной войне. Я изучал русский, потому что мы ждали, когда система разрушится изнутри. Как ты думаешь, почему я одним из первых стал инвестировать в Россию? Как думаешь, почему я ничего не сказал, когда они обанкротились в 1998 году? Даже после десятилетий угнетения Советами русские всё еще оставались русскими. Отец всегда был очень обеспокоен тем, как идут дела на Западе. Фридрих был потрясен резолюциями Второго Ватиканского Собора (2), и именно тогда мы разошлись с Римом. — Значит, ты за Путина, — медленно сказал Гунтрам. — Все эти годы я считал, что прежде всего ты защищаешь Рим. — Я? Никогда. Рим давно уже не тот, Гунтрам. Мы не можем разорвать все связи с ним, не вызвав подозрений. Наш брак был предлогом для того, чтобы держаться подальше от новых ватиканских властей, но они не отстают от нас. Мы слишком крупная рыба, чтобы оставить нас в покое, — ухмыльнулся Конрад в темноте. — Фридрих очень хорошо знал таких людей, Гунтрам. В том числе из-за них он вышел из ордена иезуитов. Это марксисты настаивали на секуляризации церкви. Марксисты, замаскированные под священников. Я помню, как раздражался Фридрих каждый раз, когда кто-то упоминал Никарагуа. Посмотри, к чему привела «Народная церковь» (3). — Конрад, я сам поддерживал движение «Священники — для третьего мира» (4). Отец Патрисио был одним из них. — Да, он часть группы утопистов, которые в бессмысленной погоне за мгновенным удовлетворением собственных прихотей не думают о последствиях своих действий, — выплюнул Конрад. — К счастью, ты, в отличие от других, перерос свою наивность. Твой отец Патрисио, возможно, когда-то поддерживал это движение, но когда я познакомился с ним, он прекрасно осознавал важность проповеди. Ты тоже. Я проверил все твои пожертвования за период, когда ты был Гроссмейстером, и убедился, что ничего не было потрачено на глупые прихоти. — Меня тоже проверяли? — проворчал Гунтрам. — Невероятно. — Только потому, что часть средств, которые ты выделил на один из проектов, осела не в тех руках, и это было доведено до моего сведения нашими союзниками. Можешь представить, как я себя чувствовал, когда мне сообщили, что наши пять миллионов долларов оказались у ан-Нусры (5)? Как ты думаешь, как я выглядел в глазах русских? — Что?! Я таких распоряжений не давал! — Увы, давал. Программа психологического консультирования изнасилованных христианок и езидок. Но они так и не увидели ни гроша из этих денег. Средства были перечислены фиктивному фонду, который быстро перевел деньги врагам Асада. Прежде я не имел никакого отношения к сирийскому конфликту, потом меня сажают в тюрьму американцы, и что я обнаруживаю по возвращении? Очень недовольного мною Путина. Предполагается, что я — один из его людей в Европе, а я финансирую террористов, которые убивают моих собственных людей. — Конрад, я подписал чеки, но тот фонд проверяли перед тем, как перечислить ему средства, — возразил Гунтрам. — У тебя есть доказательства, чтобы выдвигать такие обвинения? — Ты давал деньги Бараши, правильно? — Не ему! Это было разовое пожертвование, сделанное непосредственно организации. Я никогда не обсуждал вопросы благотворительности с Бараши. Отец попросил у меня разрешения работать с этими людьми, поскольку наш фонд не имеет там представительств, на их создание потребовалось бы много времени, а эти девушки нуждались в помощи немедленно, а не когда-нибудь потом. Та организация хотела создать в Германии безопасные дома для спасенных девушек. — Этот фонд «Новая Заря» учредила команда юристов твоего отца. Они приобрели несколько объектов недвижимости, но они никогда не использовались и ни одна девушка не приехала в Германию. Для того чтобы узнать правду, мне достаточно было проследить движение денег. Лакруа и Бараши работали над этим вместе. — Отец не был знаком с Бараши! — крикнул Гунтрам, задетый этим обвинением. — Но он хорошо знает Энрико. Возможно, его тоже обманули! И что теперь? Ты недоволен тем, что я позволил итальянскому и испанскому комтурам продолжать свой «импортный бизнес»? Я не мог оставить людей умирать. — О да, несчастные шиитские семьи, — усмехнулся Конрад. — Большинство из тех людей, что вы вывезли, это суннитские боевики, спасавшиеся от Асада. У Бараши было довольно много дел с румынами и греками. Кто-то платил лучше нас. — Бараши был шиитом, а не суннитом. — И? Деньги и джихад для всех, — ухмыльнулся Конрад. — Ты думал, что вы завозите в Европу бедных беззащитных езидок, а вместо этого вы получили джихадистов с паспортами Красного Креста. — Ирония в голосе Конрада заставила Гунтрама снова прижаться к изголовью кровати. — Возможно, они уже рыщут по всей Европе. Эти мусульманские молодчики в Марселе проверяли нашу оборону. Их нужно было публично уничтожить, как было договорено несколько лет назад. Тебе следовало позволить Ратко делать свою работу. Резкая смена политики привела людей в замешательство. Наши союзники недоумевали, видя твои действия. Если честно, всё это выглядело как внутренняя измена, преследующая цель избавиться от всех нас. И кто получил бы от этого максимальную выгоду? Ты. — Что? Я получил только много дерьма. — Для стороннего наблюдателя всё выглядело иначе. Вся верхушка, включая меня, села из-за материалов, к которым у тебя был свободный доступ. Если бы мы не знали тебя так давно, то могли бы подумать, что ты продал нас. Гунтрам онемел от ужаса. — Вы безумнее, чем я думал, — прошептал он наконец. — Я… — Я знаю, — Конрад понимающе улыбнулся. — Ты был больше похож на медведя, пытающегося вытащить мед из сот палкой, чем на шахматного виртуоза, свалившего нас за один день. — Если бы кто-нибудь взял на себя труд что-нибудь сказать… что вы вполне счастливы в тюрьме, я не стал бы делать из себя дурака. Да идите вы все к черту! — пылко воскликнул Гунтрам, оскорбленный предположением, что он может быть предателем. — Гунтрам, тебе вредно так волноваться. Всё закончилось. Даже Путин прислал тебе подарок, и теперь всё хорошо. — Великолепно. Я получил подарок от человека, который посадил бы меня в тюрьму за то, что я сплю с тобой. — Тем не менее он прислал тебе подарок, и, должен сказать, подарок помог. Подумай об этом, а не повторяй, как попугай, что говорят в СМИ. — Чудесно, я теперь попугай. Можно мне получить и мейсенского попугая тоже? — Если хочешь. — Я не шучу. — Как и я. Они уставились друг на друга. — Как ты вообще мог подумать хотя бы на секунду, что я замешан во всем этом… — Я никогда так не думал, но другие — да, и определенно некоторые люди использовали это в своих интересах. С этим разобрались. — Как? — Тебя это больше не должно беспокоить. Ты уволился, помнишь? — Так что, назад, к своим обязанностям консорта? — Да. Твой единственный долг сейчас — выздоравливать. — У тебя это звучит как приказ. — Ты знаешь, что нет. Я люблю тебя и беспокоюсь о тебе. Я сделал всё, что был должен, чтобы защитить тебя. И так было всегда. Мы заключили союз с Русской православной церковью, потому что путь, по которому пошла наша собственная церковь, уводит нас не туда. Россия снова повернулась к христианству, и ее взгляды очень похожи на наши. Нам не нужен однополярный мир, который уничтожает всё, что не преклоняется перед силой. Это небезопасно для всех нас. Ты никогда не знаешь, кто будет следующим, кого перемелет машина власти. Люди моего уровня думают лишь о том, как стать еще богаче, и, не задумываясь, уничтожают всё на своем пути. Ситуация, сложившаяся на Ближнем Востоке и в Европе, может закончиться только войной. И она будет. Думаешь, это кого-то из них волнует? Нет. Умирают не их дети, а наши. — Русские ничем не лучше американцев, китайцев или немцев, — прошептал Гунтрам. — Все они ненасытны. — Точно, но они не так опасны, поскольку никто из них не занимает доминирующего положения. Мы поддерживаем российское правительство и будем рады преподать урок тем людям, которые считают, что они владыки мира. — Я думаю, что ты серьезно ошибаешься, но это тебе решать, каким быть Ордену. — Россия — это не то, что ты видел, живя в плену у Репина. — Я ничего против русских не имею. Фактически один из них только что второй раз спас мне жизнь, — вздохнул Гунтрам. — Мне не нравится игра, в которую ты играешь. Всё выглядит так, что это ты сейчас предатель. — Кого же я предал? Евросоюз? США? Наши люди живут лучше, чем прежде? Эта война началась много лет назад, и всем нам приходится выбирать сторону. Когда я предстану перед лицом Господа, мне не будет стыдно за мои дела. Гунтрам вздохнул и подвинулся ближе к мужу. — Я не представляю своей жизни без тебя, Maus. — Я тоже. Конрад мягко привлек его к себе. Гунтрам чувствовал тепло его тела; довольный и уставший, он закрыл глаза. — Ты должен отдыхать и оставить всё мне, — сказал Конрад. — Я и не собираюсь ничего брать на себя, Конрад. Это для меня слишком тяжело, — признался Гунтрам. — Не представляю, как ты со всем этим справляешься. — Фердинанд однажды сказал мне, что я похож на перегруженного осла, который спросил: «Груз? Какой груз?», когда у него спросили, как он справляется с этим. Я только надеюсь, что в этом сравнении не было другого подтекста, но, честно говоря, я не знаю, как можно жить иначе. Просто не представляю. Когда Горан занял мое место, мне было труднее на это смотреть, чем я ожидал. Я чуть язву не заработал. — Нет, ты заработал инфаркт, — жалобно пробормотал Гунтрам. — Если говорить о стрессе. — Я делал это всю свою жизнь. Я просто не могу отказаться от своего места, — серьезно сказал Конрад. — Не думаю, что когда-нибудь захочу повторить этот эксперимент. Думаю, что Горан тоже. Сейчас мы стали счастливее. — Тут я виноват. Это была моя идея. — Вовсе нет. Мы согласились на это. Помнишь? Просто ты пытался уговорить двух старых ослов сбросить свою поклажу, но ослы оказались упрямей, чем ты, Maus. — Тогда мне нужно радоваться, что эти ослы не лягнули меня в зад. — Maus, тебе стоит держаться подальше от хлева. Там плохо пахнет. — Да, можно почувствовать запах… — Знаю, — Конрад прижал Гунтрама к груди и гладил по голове, глядя на него с искренней нежностью. — Я никогда не хотел ничего этого для тебя. — Я знаю, — Гунтрам передразнил интонацию Конрада, но пальцами стал рисовать круги на его груди, надеясь, что сможет прогнать его тревоги прочь. Между ними снова установилось хрупкое равновесие, и он не хотел нарушать его. Что угодно может сломать карточный домик, который они вместе построили за последний месяц. Но какая-то неясная тревога всё еще сдавливала грудь Гунтрама. Он не осмеливался спросить, но и не спросить не мог. Конрад наверняка расслабился под его лаской, но Гунтрам знал, что разбудит зверя в тот момент, когда скажет вслух то, что не дает ему покоя. Он был уверен, что его каким-то образом использовали в игре против мужа, но боялся узнать, насколько грандиозна была эта интрига и как много на самом деле Конрад о ней знает. — Конрад, ты давно видел моего отца? — в итоге решился он и спросил в темноту. — Он не приходил ко мне в больницу. — Я не знаю, где он, — сказал Конрад с такой интонацией, словно зачитывал прогноз погоды. — Ты не говорил ему обо мне? — Я пытался, но он не брал трубку. Позже на меня навалилось много дел, а потом мне сказали, что нигде не могут его найти. Он исчез, Гунтрам. — Что? — Гунтрам включил свет и заглянул Конраду в глаза. — Он не мог бросить меня! — Всё, что я знаю, это то, что его горничная пришла к нему в понедельник утром, но его там не было. Ей перечислили жалование до конца года, и она получила очень щедрое выходное пособие. Его машина исчезла, как и те люди, его телохранители, которые всегда сопровождали его. — Табо тоже исчез? — в груди Гунтрама что-то тревожно шевельнулось. — Это невозможно. Он везде следовал за Мишелем. — Все его деньги в моем банке всё еще на месте, но мы выяснили, что у него еще были средства, припрятанные у де Морнэ. Он снова ушел, Гунтрам. Он был в сговоре с Лаоном и остальными и исчез, как исчезли ди Маттеи и Горгасали, когда их хитрость не сработала. — Он мой отец! Он не мог оставить меня умирать одного! Где он, Конрад? — Ты спрашиваешь меня о местонахождении человека, который бросил семилетнего ребенка в частной школе и сфабриковал собственную смерть? — Конрад говорил ровно, даже успокаивающе, но его слова ранили Гунтрама прямо в сердце. — Он не мог снова так поступить, — голос Гунтрама утратил силу. — Курт его внук, — жалобно добавил он. — И что? Ты был его сыном. — Обстоятельства отличаются, — в отчаянии сказал Гунтрам. — Чем же они отличаются? Ах да, тогда старый виконт был тем, кто метил карты, а в этот раз ты был тем, кто играл от их имени. Кто пришел к тебе с историей о несчастных изнасилованных девушках? Те пять миллионов реально могли стать причиной моего краха, Гунтрам. Ты подписал прямо там, где он тебе сказал, так ведь? — Конечно, подписал! — крикнул в ответ Гунтрам. — Он изо всех сил старался вытащить тебя из тюрьмы! А те женщины нуждались в деньгах! Я подписал не задумываясь. — Мне жаль это говорить, но я не могу тебе лгать. Он исчез, и люди, которые хорошо знали, кто он, тоже исчезли. Я предполагаю, что он уехал в ту пятницу и так и не узнал о твоей болезни. — Я получил сотни игрушек от совершенно незнакомых людей. Это было в новостях. Ты должен отдать мне все открытки. Возможно, среди них есть и от него. — Я очень сомневаюсь, что твой отец делает ошибки в словах и рисует сердечки в своих записках. Гунтрам, он снова ушел. Может быть, ты получишь от него вести через несколько лет, когда он решит, что я уже не так зол на него. Он предатель и никогда не изменится. — Он не мог снова это сделать, — Гунтрам помотал головой. — Не мог. Конрад устало закрыл глаза и замолчал, позволив Гунтраму окунуться в свое горе. Он смотрел, как тот борется сам с собой, не желая верить в то, что подсказывала ему логика. — Ставки в этой игре всегда высоки, — мягко сказал Конрад. — Мне очень жаль, Гунтрам. — Он не мог снова так поступить со мной, — повторял тот, как зомби. — Твоя семья — это мы, Maus, — Конрад обнял своего любимого. — Мы приняли тебя таким как есть. — На глаза Гунтрама навернулись слезы, и это зрелище чуть не разбило Конраду сердце, но он не мог сейчас остановиться. — Мне жаль, что это случилось снова, но ты не можешь сдаться. Ты должен выздороветь ради своих детей. Они твоя семья теперь, и в этой семье никто никогда не воспользуется твоей слабостью и страхами. Гунтрам разрыдался. Примечания переводчика: (1) Pax Americana - послевоенная концепция, которая предполагала, что США будут определять судьбу мира. (2) Второй Ватиканский собор — XXI Вселенский Собор Католической церкви, открытый по инициативе папы Иоанна XXIII в 1962 и продолжавшийся до 1965 года, на котором были приняты реформаторские решения. (3) «Народная церковь» - революционное движение католиков в период Сандинистской революции в Никарагуа (1979— 1989 гг.) (4) «Священники — для третьего мира» - движение, основанное в 1967 году в рамках Аргентинской католической церкви, пытавшееся реализовать идею обновления Церкви после Второго Ватиканского Собора. Состояло главным образом из активных священников в бедных деревнях и рабочих кварталах. Многие из его членов отождествляли себя с перонизмом и в некоторых случаях сочувствовали революционному перонизму, иногда даже состояли в партизанских организациях. (5) Джебхат ан-Нусра (Фронт Победы) — отделение международной исламистской террористической организации «Аль-Каида» на территории Сирии и Ливана.