Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 12 января 2015 года Рождественские каникулы закончились, и мальчики вернулись в школу — самое чудесное изобретение в человеческой истории. С тех пор как они начались 22 декабря, все мое время узурпировали Клаус, Карл и Курт… и их кузины и кузен, которых нам сплавила Каролина. Первое время я думал, что компания двух маленьких девочек примерно их возраста — это хорошая идея, но Мария и Каролина — то еще наказание, а потом к ним добавился тринадцатилетний Марко, который попытался стать главарем банды, но был выведен из игры Куртом меньше чем за неделю. Это еще больше добавило остроты в обстановку. Каждый день у нас дома шла непрекращающаяся война — словно вы заперты (и не знаете пароля) внутри мультфильма с Томом и Джерри… но когда дети Альберта уехали обратно в Италию, все мои мальчишки плакали. Мой собственный кузен взял отпуск, как только увидел итальянских Линторффов в полном составе. Всё это слишком тяжело для нервов Эберхарда. Я до сих пор не знаю, как Фридрих выдерживал Конрада, Альберта, Армина и Фердинанда каждое лето и даже ухитрялся что-то вложить им в голову. По правде говоря, я почти ничего не сделал за прошедшие месяцы. Первую неделю после больницы я только немного читал, а в основном спал. Я просыпался, только когда ко мне приходили мальчишки делать домашнее задание и оставались со мной до отбоя. Я восстанавливался после операции на сердце и был подавлен из-за поступка своего отца. Встать с постели мне казалось почти невыполнимой задачей. Я чувствовал себя измотанным после любого минимального усилия — такого, как хождение в ванную или пара блюд на обед. Всё, что я мог, — это лежать и смотреть на мальчишек или немного помогать им с уроками. В восемь их уводили домой, и в девять я засыпал. Когда я немного окреп, — возможно, это произошло, когда я окончательно признал, что мой собственный отец снова обманул меня, и смирился с тем, что меня нашли на помойке, — я начал снова работать, просто чтобы больше не видеть папок с «фанатскими письмами», которые я попросил у Моники посмотреть. Это рвало мне душу: так много писем и открыток от незнакомых людей и ничего от собственного отца. Я прочитал их все, надеясь найти какой-то намек в одном из них, но ничего не нашел. Счета, которые, как я знаю, у него имелись в банке де Морнэ, опустели тем вечером, когда я попал в больницу, но те, что были в банке Конрада, остались нетронутыми. Конрад сказал, что я могу делать с деньгами всё, что захочу, поскольку у меня есть авторизированный доступ к ним. Как будто какие-то деньги могут утешить меня! Всё как всегда: сиди в пятизвездочной школе, пока твой папочка восстанавливает свою империю. Неважно, что жизнь сына разрушена на годы: рано или поздно он как-нибудь привыкнет. Бóльшую часть времени я винил себя за то, что был таким идиотом и снова купился на его крокодиловы слезы. Еще я скучаю по Фефо. Горан «уволил» его, потому что если держать их в одной стране (или даже на одном континенте), неминуемо случится ядерный взрыв. Мирко стал довольно агрессивным по отношению к Фефо. Когда Фефо дошел до ручки и едва не поджарил Мирко мозги из парабеллума во время одной из их стычек из-за Джона, Горан предпочел отослать гаучо прочь. Фефо переехал к Джону в солнечный Сан-Франциско, и я надеюсь, что у них все складывается удачно. Они подумывают о том, чтобы уехать в Австралию, как только будут готовы документы Федерико. Они звонили мне на Рождество из Аспена, и, похоже, хорошо проводят там время. Я искренне надеюсь, что Джон наконец нашел своего «принца» — ему всегда нравились брюнеты, и Фефо тот самый человек, который ему нужен, чтобы обрести душевное равновесие. Когда мое настроение немного улучшилось, я начал вместе с Эберхардом работать над его давно откладываемой поэтической книгой. Но я совершенно бесполезен. В прошлый раз, с «самовольной» книгой, дело шло легче. Я читал его стихи, и образы сами приходили мне в голову. В этот раз, хотя его поэзия стала легче и лучше, она не вдохновляла меня вообще. В итоге мы прибегли к методу «расскажи, что ты представлял, когда писал, и я это нарисую». Идея более-менее сработала, и Эберхард остался доволен результатом. Однако я с содроганием жду, когда книгу выпустят и снова начнется безумие. Я не должен так говорить о людях, которые покупают мои книги, потому что они действительно милые, но это всё слишком тяжело. В какой-то степени я рад, что Конрад уволил моего пресс-агента. Не знаю, как ей пришла в голову мысль, что я буду в восторге от участия в шоу «Большой Брат Делюкс XXV» или какое оно там по счету… Я? Семь дней в неделю двадцать четыре часа в сутки в телевизионной клетке? В компании четырнадцати богатых социопатов, ищущих неприятностей, чтобы просто набрать очки? Пусть найдут кого-нибудь другого на роль «чувствительного гея». Я просто не могу заставить себя это сделать. Так что я проводил время, работая над книгой Эберхарда. Несколько раз меня навещал Горан, и он не сердится, что я «узурпировал» его должность. На самом деле он счастлив, что Конрад снова Гроссмейстер. Он так же дружелюбен со мной, как было до того, как случилось всё это дерьмо. Время, проведенное в тюрьме, стало для него чем-то вроде «оплачиваемого отпуска», и он до сих пор подшучивает над Фердинандом и Михаэлем из-за того, что они отнеслись к своему заключению не так легко, как он. «Еду подают тебе в постель, Гунтрам, а готовка гораздо лучше, чем та, что я могу найти во второй половине дня по воскресеньям, и в тысячу раз лучше, чем еда на вынос. Мне в камеру даже книги приносили. Правда, пришлось прикрикнуть на них, когда мне хотели поставить телевизор. Это просто фантастика — никакого телевизора, радио и никакого шума». Честно говоря, мне непонятно его чувство юмора, но я рад, что он не сердится на меня. «Из-за тебя у Ратко еще одна язва, — с ухмылкой сказал мне Горан. — Поделом ему — за то, что не настоял на своем». У Ратко не такой оптимистичный взгляд на мои дела в качестве его босса, но он тоже не обижается на меня. Один раз ко мне приходил Милан и вообще не упоминал то, что произошло. У моего маленького Курта проблемы в школе, и нас вызвал к себе директор. Курт не может спокойно вести себя в классе, он забрасывает учителя вопросами, и когда вы думаете, что он наконец угомонился, он выдает следующую партию «почему». Я попросил Конрада сходить, но он сказал мне: «Отправь туда своего кузена, он лучше владеет языком учителей». Я немного удивился такому совету, но сделал, как он мне сказал. Эберхард довольно быстро подружился с директором, и у того пропало желание прибить моего сына. Полагаю, что Курт тоже сбавил обороты и понял, что нельзя получить Нобелевскую премию во втором классе. Если прежде я удивлялся поведению Конрада, то сейчас я вообще ничего не понимаю. Мы не ссоримся, и я до сих пор люблю его как прежде, но отношения между нами напоминают платонический брак. Да, именно. Словно нам обоим по семьдесят лет, и мы клюем друг друга в щеку перед тем, как лечь спать. Кругом сплошная вежливость, и это сводит меня с ума. Он хорошо ко мне относится, но держится отстраненно. Возможно, я всё еще подавлен из-за предательства отца и слишком нервничаю. Как знать… Помимо банды малышей, прямо перед Рождеством, в сочельник, приехали их родители. Конрад настаивал, чтобы я поговорил с Элизабеттой, — ладно, он приказал мне «всё уладить с его тетей». Честно говоря, я до сих пор помню каждую секунду того мерзкого собрания, и если мой муж такой идиот, я ничего не могу поделать. Элизабетта с Каролиной больше беспокоились о деньгах, чем о своих мужчинах. И убитое лицо Фридриха, когда я ему всё рассказал, невозможно забыть. Я просто не могу. Может, я не должен был ему говорить, но я не смог бы солгать, когда он спросил. Не знаю, что думает обо всем этом Конрад, но я предпочел промолчать, когда «получил приказ». Черта с два я буду извиняться! С какой стати? Разумеется, я не стал виновато опускать глаза, увидев ее. Холодно поздоровался и на этом всё. Она, как истинная леди, проигнорировала меня, и до конца праздничного ужина больше ничего не произошло. Я ушел сразу после десерта. Должны же быть какие-то преимущества у человека, которому зашили дыру в сердце, — например, возможность с достоинством исчезнуть, избежав неловких ситуаций. Мое «упрямство» стало причиной «разногласий» с Конрадом в рождественское утро, и я только сходил к мессе, а потом понаблюдал за тем, как дети разворачивают подарки. Да пусть бы итальянские Линторффы подавились своим завтраком, мне наплевать. Когда взрослые уехали, я получил разнос (№ 2) от Конрада: «Неужели нельзя отнестись к этому проще? Элизабетта всегда была на твоей стороне!» — Тебя там не было! — крикнул я в ответ. — Сделай одолжение, помолчи, если не знаешь, как всё происходило! Он уехал рассерженный, и я не видел его до самого Нового года, который мы встречали в маленьком семейном кругу. Я ощутил укол печали, вспомнив поцелуи, которыми мы обменялись в том обшарпанном фойе хостела так много лет назад. Вернется ли к нам когда-нибудь та страсть? Сомневаюсь. Меня охватила нежность к Конраду, когда он в Рождество отдал мальчикам (ладно, он явно предназначался Курту) свой любимый железнодорожный набор Мерклина. Я знаю, это большая жертва для Конрада, потому что он любит эти поезда, и до этого они хранились в надежном месте, тщательно упакованные. Конечно, он мог бы купить им новый набор, а старый приберечь, но это было бы не то же самое. Даже Альберт помнит большинство локомотивов и как они назывались. Конрад несколько каникулярных дней учил мальчиков собирать миниатюрные домики. У Курта получилось клейкое не пойми что, но Конрад положил его поделку вместе со своим идеальным домиком. Он хороший отец, не могу отрицать. Мы с ним поздравили друг друга с Новым годом, и всё. В половине первого я уже спал. Потом у Конрада появилась идея свозить мальчишек в зоопарк (снова), на этот раз в Базеле. Мое участие не предполагалось, но я настоял и поехал туда с ними. Это был первый раз за два месяца, когда я вышел из дома. Я не смог всё обойти, потому что мое сердце начало неприятно стучать. Пришлось вернуться в кафетерий и ждать, когда они нагуляются, но для мальчиков важно видеть, что я снова на ногах и хожу. Мы пообедали там же, а потом мальчишки побежали играть на многолюдную площадку перед рестораном. Для них полезно иногда вырываться из нашего тесного мирка и общаться с другими детьми. — Ты не хотел бы съездить в Венецию? — спросил вдруг Конрад, и я чуть не захлебнулся чаем и не выплюнул его ему на пиджак. — Мы познакомились там почти в это же время, — невозмутимо продолжил он. — Нет, спасибо, — быстро ответил я. — Я не в настроении для этого. Слишком много воспоминаний. Он нахмурился и, похоже, некоторое время что-то обдумывал. — Как насчет Флоренции? Прошло больше пяти лет с тех пор, как мы там были. Я прикусил язык, чтобы не крикнуть ему, что именно там Мончениго поведал мне об их маленьком приключении и Константин «утешал» меня на набережной Арно. Именно этот подвиг Конрада положил начало многим, многим ссорам, которые кончились тем, что я поехал в Аргентину. — Во Флоренцию, вот как? — фыркнул я, и его голова снова заработала. Он покраснел. — Я только хочу наладить наши отношения, Гунтрам, — сконфуженно сказал он. — А они разладились? — Прошу, не будь таким агрессивным. Это ничему не поможет. Было бы хорошо провести время вдвоем, без детей, вдали отсюда. Ты выбираешь место. Я подумал об Италии, потому что мы можем поехать туда на машине и остановиться по дороге, если ты устанешь. — Почему на машине? — проворчал я. — Ван Хорн запретил тебе самолеты на ближайший год. Что-то насчет давления. — Это самая большая нелепость, какую он сказал за долгое время, — пробормотал я, но Конрад смотрел на меня, и мне пришлось сбавить обороты. — Это случайно не часть твоего генерального плана, как заставить меня извиняться перед твоей тетей? — Нет, клянусь. — Слово бойскаута? — Я никогда не состоял в таких нелепых полувоенизированных организациях, — сказал он, и я вздохнул. — Нет, семья тут ни при чем. Только ты и я. Каникулы — чтобы поговорить и покончить с этим. Этот год был для нас обоих адом. — Это точно. Он взял мою руку в свою, и я не стал ее отнимать. — Мы оба многое потеряли. Мы потеряли Фридриха и… — он запнулся, но я понял, что он имел в виду моего отца, и в каком-то смысле так оно и есть. Я никогда больше не стану с ним разговаривать, даже если он снова посмеет сунуть свое свиное рыло в мою жизнь. — Флоренция — прекрасный город, — сказал я вместо всего того, что хотел ему сказать, но мы сидели в ресторане зоопарка, где полно народа. Невысказанные слова комом встали у меня в горле. — Туда ехать семь часов, но мы могли бы сначала заехать в Милан, а оттуда уже во Флоренцию. Остаться там на неделю или около того. Съездить на день в Равенну. Ты там никогда не был, а когда я в последний раз смотрел там мозаики, меня за руку держал Фридрих. — Ты всегда любил мозаики. Помнишь Торчелло? — Помню и всегда буду помнить. Я хотел спросить его, думает ли он, что мы выберемся из всего этого, но не нашел в себе смелости. Или, возможно, я не хочу, чтобы он понял, что мои надежды на улучшение ситуации близки к нулю. Он-то явно на это надеялся, и это разбивало мне сердце. Ведь именно он был инициатором нашего «дружеского разрыва», но теперь он желает все «наладить». Он так уверенно говорил об инцесте в наших отношениях, а сейчас похож на промокшего щенка, который скребется в дверь во время грозы. Наверное, я его никогда не пойму. Или мне вообще не стоит об этом думать: невозможно узнать другого человека до конца. Вы всегда будете видеть только то, что вам позволяют видеть, и что его винить? Я даже сам с собою не совсем искренен. Посмотри правде в глаза, Гунтрам. Ты настолько подавлен и расстроен из-за последнего удара, нанесенного тебе отцом, что думать ни о ком другом не можешь. В этом смысле Конрад третий в очереди, сразу после детей и моего желания… не знаю, что я хотел бы сделать с отцом. Я не могу не думать о чем-то настолько ужасном, что еще не было изобретено; такого не знает даже Горан. Всё это заставляет меня задумываться, люблю ли я еще Конрада. Мне нравится быть с ним, и мне нужно, чтобы он находился где-то рядом, но та ли это любовь, что поразила меня, когда мы смотрели друг на друга на той улочке в Венеции? Я забыл ее название, но я не забыл света в глазах Конрада. Если этот свет еще там, то я слишком ослеплен гневом, яростью, тоской и желанием отомстить, чтобы увидеть его. Дневник Гунтрама де Лиля 13 января 2015 года Похоже, Конрад никогда не слышал о таком понятии, как дипломатия. Он назначил наш отъезд на тот день, когда мальчишки собирали вещи, чтобы вернуться в школу. Может, он тоже устал от шести детей в доме, и это была такая ребяческая месть за пустые бутылки из-под кока-колы, оказавшиеся в его любимом оружейном шкафу XVI века, или за внезапное исчезновение одним прекрасным утром всех его шарфов. Мы так их и не нашли потом, и если честно, меня не волнует их судьба. Клаус, Карл и Курт очень расстроились, когда увидели, как прислуга складывает наш багаж в машины. Прямо перед тем, как им ехать в школу. Не думаю, что они скоро такое забудут. Я немного нервничал — мне предстояло провести пять или шесть часов запертым в одной машине с Конрадом. Каникулы у нас прошли не очень весело, за весь день мы обменивались всего несколькими вежливыми словами. Дневник Гунтрама де Лиля 21 января 2015 года Мы вернулись из Италии, и, вопреки моим ожиданиям, это было… хорошо. Мы сели в машину после того, как мальчики уехали в школу, создав легкий утренний хаос. Как водится, Конрад взял с собой кучу бумаг и ноутбук и нырнул в них в ту же минуту, как Ханс закрыл за ним дверцу. Я улыбнулся — все это напомнило мне наше первое путешествие вместе, вскоре после того, как мы познакомились в Венеции. Всё было точно так же. Словно у него где-то встроен переключатель: самолет, автомобиль и библиотека предназначены для чтения, и он просто начинает читать. Я не возражал, сам был на его месте, и каждый вечер я сомневался в своем умении читать, потому что невозможно осилить все документы перед встречами или перед их подписанием. Он полностью погрузился в свои бумаги, а я стал смотреть в окно. Я не осознавал, как сильно скучаю по возможности видеть пейзажи. С тех пор как я вернулся из России, я путешествовал только на самолетах, а потом оказался прикован к постели и ничего не видел. За три месяца это второй раз, когда я покидаю стены дома. Поездка на машине действовала на меня бодряще, мне казалось, что я вырвался на волю. Где-то в полдень Конрад спросил, не хочу ли я пообедать, и я искренне улыбнулся ему, в первый раз за долгое время. — Собираешься перекусить в придорожном минимаркете? — пошутил я. — Я даже готов пойти в KFC. Мы сейчас свободны от тирании шеф-повара. — Как ты осмелел! — У меня с собой мишленовский путеводитель. Тут должно найтись что-нибудь подходящее, — он показал мне книгу, и я засмеялся. — Ты всегда ко всему готов, — прокомментировал я, перелистывая страницы. — Моника сделала нам несколько броней там и сям, а шеф-повар утвердил выбор мест. — Значит, Жан-Жак нас не убьет, если мы там пообедаем? Мне не хотелось бы всю оставшуюся жизнь есть фугу. — И мне, — очень серьезно сказал Конрад. — И улиток, и молекулярную кухню тоже. Я расхохотался. — Мы не можем допустить, чтобы ты так страдал, — пошутил я, и он улыбнулся. Мы обедали в небольшом ресторанчике близ границы с Италией, и должен признать, что они действительно заслужили мишленовские звезды. Так что первые три часа поездки прошли неплохо, но что-то меня подспудно беспокоило и заставляло нервничать. Мы снова сели в машину, и я бы сказал, что телохранители тоже были довольны тем, что они съели в ресторане. Общее настроение заметно улучшилось. Да, путь к сердцу мужчины определенно лежит через его желудок. У меня с собой был планшет, и я начал в нем рисовать. — Что это? — заинтригованно спросил он. — Подарок от Михаэля Делера на день рождения. В нем можно делать эскизы, а потом сбрасывать на компьютер. Очень удобно для быстрых зарисовок. — Это что-то типа планшета? — Вроде того. Он используется для рисования и анимации. — Над чем ты сейчас работаешь? — После моего устрашающего успеха с портретом Гули, который сейчас висит или собирает пыль в будущем Музее современного искусства в Дубае, я решил держаться потише. Я иллюстрирую поэмы Эберхарда, и еще кое-что делаю, даже неудобно упоминать, но это лучшее, что мы с Коко смогли придумать. — Только не говори мне, что ты рисуешь старую ведьму нагишом. Мир не готов к следующей серии ночных кошмаров Гойи. — Нет, я не рисую свою нанимательницу нагой. Я не настолько сумасшедший, — хихикнул я. Он озадаченно смотрел на меня. — Это книга-раскраска. — Книга-раскраска? Правда? — Раскраска для взрослых. Выбор был либо это, либо начинать рисовать ворон и хитрых лис. Всё оказалось не так просто, как я полагал, но это должно помочь разбудить мое прежнее воображение. Раньше, когда я хотел что-нибудь написать, в голове сразу возникали образы, но с тех пор, как всё это случилось, у меня проблема с тем, чтобы сесть и что-то придумать. — Ты больше чем просто устал, Maus, — сказал он мне. — Ты отдал все свои силы компаниям, и я очень благодарен тебе за это. Фердинанд и Альберт очень впечатлены тем, как ты всем управлял. Услышав это, я чрезвычайно удивился. Когда эти могучие бизнесмены вернулись со своих «каникул под замкóм», они буквально вытерли ноги обо всё, что я сделал. — Но воображение постепенно просыпается, — смущенно продолжал я. — Подбор цветов и оттенков помогает мне концентрироваться на цели, и это очень полезно. — Я бы хотел иметь одну такую, — сказал Конрад. — Ты собираешься ее раскрашивать? — Просто делай клеточки побольше и не нумеруй их. — Ни за что. Мы улыбнулись друг другу, и он взял мою руку в свою. Эта ласка растопила мое сердце, и я решил забыть враждебные выпады, которыми мы обменивались в новогодние праздники. Мне хотелось поговорить с ним, но я предпочел подождать, когда мы будем одни, в отеле или где-нибудь еще. Только не в присутствии персонала. В Милане мы остановились в отеле рядом с Палаццо Сфорца. Конрад забронировал для нас и персонала целый этаж. Я был слегка разочарован, обнаружив, что он заказал два смежных номера с отдельными кроватями — как дома. Не то чтобы я ожидал секс-марафона, но, по крайней мере, хотя бы каких-то обнимашек, если он хочет что-то наладить со мной. Комнаты оказались очень милыми, и я был счастлив, что там не оказалось ничего «медицинского». — Ты принял таблетки? — вошел Конрад в мою комнату. — Да, во время ужина. Ты видел. А ты свои? Он тоже должен пить таблетки и кривится всякий раз, когда их видит. — Да, разумеется, — отвечал он с той самоуверенностью, к которой он прибегает, если нервничает. Я слегка растерялся, когда он сел на диван и показал мне очень старый путеводитель по Милану… девятнадцатого века, если быть точным. — Мы завтра сходим в Дуомо. А потом можем прогуляться по портретной галерее. Это недалеко. — Ты уверен, что эта книжка еще актуальна? — Да. Союзники не бомбили Милан. Путеводитель от Хардмейера. — Ла Скала успела туда попасть? — Разумеется, — хмыкнул он немного сердито. — Театр построен благодаря Марии-Терезии за сто лет до того, как была опубликована эта книга. Современные путеводители, на мой вкус, слишком поверхностные, и там слишком много такого, что я не люблю. Но ты не жаловался на мои навыки гида ни во Флоренции, ни в Венеции. — У меня не было возможности пожаловаться — тогда я прослыл бы неотесанной деревенщиной до конца моей жизни. Я не знал, что здесь были еще какие-то знаменитые роды, кроме Медичи. — Тогда ты убедишься, насколько он хорош. Я засмеялся (думаю, больше для того, чтобы избежать спора, потому что если я деревенщина, то он на редкость твердолоб) и сел рядом. — Разве он не должен лежать в музейной витрине? — пошутил я и протянул руку, чтобы взять путеводитель, но он не дал мне его. — Это только на один вечер. Он остается здесь. — Только не говори мне, что там история каждой дощечки из дверей Дуомо. — Разумеется. — Ты собираешься рассказывать о них завтра? — Только если ты меня попросишь. Я просто почитаю о них перед сном. — В своей одинокой постели? — спросил я, и он удивленно воззрился на меня. — Когда ты собираешься снова начать разговаривать со мной? Нормально, как принято между супругами, которыми мы являемся. Он вздохнул и отложил книгу. Бережно. — Ты не подпускаешь меня к себе с тех пор, как вернулся, — тихо сказал я. — Я хочу знать, теперь так будет всегда? — Нет, ну… я не знаю. — Это не очень обнадеживает. Ты хочешь развода? У нас же была гражданская церемония. Теперь, когда ты снова вернулся на свою должность, тебе будет проще, если мы разведемся. — Я не хочу с тобой разводиться. Ты нужен мне. Я не представляю своей жизни без тебя. — Ты выбрал забавный способ это показать, — пробормотал я, и он обиженно взглянул на меня. — Знаю, я был не самым лучшим компаньоном в последнее время. Просто отец… — Забудь. Все закончилось, Гунтрам, — мягко сказал он. — Это не твоя вина. — Он обманул меня. Снова. Раньше я мог бы сказать, что мне было семь лет, но теперь у меня нет такого оправдания. — Это было характерно для него. — Почему ты говоришь о нем в прошедшем времени? Ты знаешь что-нибудь, чего не знаю я? — спросил я и уставился ему в глаза, но не увидел там ни тени неискренности или сомнения. Ничего вообще. — Потому что я знаю его лучше, чем ты. План провалился, я все еще здесь, а он ушел. — Хочешь, чтобы я тоже ушел? — Нет! — не колеблясь сказал он, и я почувствовал огромное облегчение. — Так что мы будем делать? Я так больше не могу. Не хочу быть тебе просто другом. Твой друг — Фердинанд, а не я. — Я тоже не думаю, что смогу быть тебе просто другом, — печально улыбнулся он. — Мне всё это время хотелось откусить себе язык, после того что я тебе наговорил. Мне было больно, и я накинулся на тебя. Мне так жаль, но я не знаю, как это исправить. Меня очень тронули его слова. — Не говори больше ничего, Конрад, — устало ответил я. — Просто дай мне почувствовать снова, что я твой муж, или уходи. Я не хочу мутных отношений с тобой. Люби меня или ненавидь меня, но не ходи вокруг да около, рассказывая, что хочешь, чтобы мы были друзьями. Я не согласен на платонический брак ни при каких обстоятельствах. — Я тоже не хочу платонического брака. Я хочу тебя, но боюсь последствий. — Тебе всегда было плевать на них, Конрад, — печально сказал я. — И мы заплатили очень высокую цену. — Нет. Это случилось, потому что случилось. Это не наказание свыше. Фридрих был неподдельно счастлив, когда мы поженились. Он сказал мне в тот день: «Не думал, что доживу до того дня, когда Конрад наконец повзрослеет». Конрад опустил глаза, и я обнял его за плечи. — Я люблю тебя несмотря ни на что, — шепнул я ему. — А ты? — Я тоже, — он обнял меня и с силой прижал к груди. Было так хорошо снова оказаться в его объятиях… когда тебя обнимают абсолютно искренне. Просто обнимают. Без подозрений, обид, обвинений — нет ничего, есть только мы. Не знаю, сколько мы так просидели, но довольно долго. — Я хочу быть с тобой, но твое сердце… — Я не прошу секса. Упасть замертво посреди акта вряд ли будет весело, — сказал я и поцеловал его в губы, и он едва не вышиб из меня дух, с лихорадочной страстью вернув мне поцелуй. Я покачнулся и чуть не упал на диван. — Просто ляжем в одну постель, как раньше. — Надеюсь, я смогу себя контролировать, — смущенно признался он, и я улыбнулся перед тем, как снова поцеловать его. — У тебя или у меня? — Сегодня у тебя, а завтра у меня, — лукаво ответил он. — Мы должны дать людям тему для разговоров. — Факт нахождения двух мужчин в одной постели уже не так шокирует, как раньше. Мы плюс попугай — другое дело, — сказал я, и он фыркнул от смеха. — Ты извращенней меня, Maus, — вынес он вердикт, и я потянул его за руку в мою спальню. Он начал меня раздевать еще до того, как я закрыл за нами дверь. Неловко, через голову, он стащил с меня джерси и бросил его на пол, целуя меня в шею и медленно перемещаясь вверх, именно так, как я люблю. Я прыгнул на него, толкнул на кровать и забрался сверху, целуя. Это что-то невероятное — снова видеть его под собой и снова чувствовать себя живым. Я целовал его снова и снова и едва услышал, как его туфли свалились на деревянный пол. Я сходил с ума от ощущения его языка в своем рту. Он игриво столкнул меня и мгновенно оказался надо мной. Мы продолжали целоваться и сбрасывать одежду, а он в это время говорил мне, как сильно он меня любит и что жить без меня не может. Я был совершенно уверен, что он пошлет запреты врачей к черту и наконец покончит с этим платоническим браком, который мне навязал. Мои руки уже были у него в штанах, и я был более чем готов сделать то, что он очень любит, когда он спрыгнул с постели. Я был поражен до глубины души. — Стоп, — сказал он. — Хватит. Я потерял дар речи и только мог смотреть, как он подбирает с пола свои туфли и пиджак. Меня словно окатили холодной водой. Он ведь по-настоящему завелся, а сейчас бросает меня в постели? Ничего себе переменчивость! — Почему? — пробормотал я, когда он был уже у двери. — Спокойной ночи, — сказал он и закрыл за собой дверь. Остаток поездки прошел хорошо. Мы осмотрели много достопримечательностей и вообще не ругались. Нет, скрипки не играли для нас, но мы были счастливы, что снова вместе и что чувство неловкости в итоге исчезло. Для нас это определенно улучшение. Конец VIII части