Заместитель 2-3

15 июня 2015 года Аэропорт Абу-Даби — Отец! — воскликнул Курт, дергая Гунтрама за пиджак, чтобы привлечь его внимание. Услышав незнакомое слово (в оригинале Курт кричал по-русски. — Прим. пер.), Гунтрам удивленно взглянул на малыша, и его взгляд проследовал за маленьким пальчиком, указывающим куда-то ему за спину. Он обернулся и, увидев, кто там стоит, почувствовал, как стынет в жилах кровь. Курт вырвал у него руку и, бросившись к этому человеку, прыгнул ему в объятья. «Он не может его помнить, не может», — Гунтрам тряхнул головой, повторяя про себя это снова и снова. Его затошнило, пришлось привалиться к девственно-белой мраморной стене коридора. Холод камня мгновенно пробрался сквозь пиджак и рубашку; позвоночником он чувствовал каждый выступ поверхности. Гунтрам поднял глаза, взглянул за спину Константина и увидел Диму и еще троих мужчин, которых смутно помнил по Сибири. Константин уже болтал с малышом по-русски, и хотя Курт знал мало слов, а тем более не мог составить предложение целиком, по тому, как он цеплялся за шею Константина, было понятно, насколько он рад его видеть. Константин улыбнулся, поцеловал ребенка в щеку и быстро передал его Диме, тот тоже сказал Курту несколько слов, отчего мальчик разулыбался. С Куртом на руках и в сопровождении своих людей он пошел прочь; Гунтрам встрепенулся и ринулся было за ними, но выразительный взгляд Константина заставил его замереть. — Из всех глупостей, которые ты совершил в своей жизни, Гунтрам, эта, вне всякого сомнения, величайшая, — сказал Константин с расстановкой, тем менторским тоном, который всегда предвещал у него смертельно опасную вспышку жестокости. Гунтрам попятился, провожая взглядом людей, уносящих его сына. — Ты действительно собираешься закатить скандал в мусульманской стране, Гунтрам? Вспомни, Дима мусульманин, и он априори в более выигрышном положении, чем ты, — тихо сказал Константин, бросив на него презрительный взгляд. Гунтрам заставил себя успокоиться и не обращать внимания на тысячи вопросов, крутящихся у него в голове. «Паника мне не поможет», — сказал он себе. Увидев, что Гунтрам взял себя в руки, Константин кивнул: — Так гораздо лучше. — Ты поклялся больше не появляться в моей жизни. Никогда. — Я обещал оставить тебя в покое, пока ты жив, но твоя жизнь быстро подойдет к концу, как только ты приблизишься к стойке паспортного контроля. О чем ты думал, когда решил сбежать и приехать сюда? Ты вообще включал мозги? Да ты — живой труп с той самой минуты, как позвонил своему приятелю-шейху. — У Конрада здесь нет никакого влияния, — оправдываясь, сказал Гунтрам. — Я не его имел в виду. — Я тебя не понимаю. — Тебе уже за тридцать, а ты всё еще на редкость глуп. Нет, ты действительно был Гроссмейстером? Я начинаю в этом сомневаться. — Где Курт? Верни мне моего ребенка. — Конор и мой ребенок тоже. У меня такие же права на него, как и у тебя, если не больше: как оказалось, я его единственный вменяемый родитель, — возмущенно заявил Константин, и Гунтрам заставил себя сдержаться, чтобы не высказать всё, что кипело у него внутри. Спорить с Константином всегда было бесполезно. — Тебе лучше? — насмешливо спросил тот, увидев, что Гунтрам восстановил свое аристократическое спокойствие. — На твоем месте я бы не доверял местным врачам. Я больше, чем ты, имел дело с мусульманами, и они забегают вперед, если ты меня понимаешь. — Да, — прошептал Гунтрам. — Где Ку… Конор? Безопаснее поддакивать. Константин явно был на взводе, и то, как он откашливался, не предвещало ничего хорошего. — На пути в мой самолет. Ты тоже можешь пойти со мной, и не воображай, что я позволю тебе забрать ребенка в город. Русские со дня на день поджарят это место. Они просто ждут подходящего предлога, а арабы так заносчиво тупы, что очень скоро им его предоставят. — Никто не посмеет их тронуть. Зачем? Эмираты ни в чем не замешаны. Константин закатил глаза. — Иногда я просто не могу поверить, — пробормотал он. — Может, одаренность гораздо ближе к идиотизму, чем принято считать, — сказал он Гунтраму, который непонимающе смотрел на него. — Мой милый Гунтрам, если ты вдруг не заметил, тебе уже перевалило за тридцать. И сейчас твое юношеское обаяние начинает таять с невероятной скоростью. Ты больше не котируешься. Это возраст, когда ты сам начинаешь охотиться за молодыми мужчинами, и если кто-то бегает за тобой, то он либо полуслепой, либо безобразен настолько, что никакой кошелек не может этого искупить. Твой эмиратский друг не подпадает ни под одну из этих категорий, и он точно не охотится за твоими деньгами, потому что для него это жалкие крохи. Что же у нас остается? Не твои постельные умения, это уж точно. Так в чем же причина? Дай-ка подумать, — Константин насмешливо наморщил лоб. — Знаю! Причина в человеке, с которым ты состоишь в браке, и — сюрприз, сюрприз! — в должности, которую ты занимал несколько месяцев. Предполагается, что ты много знаешь о лучшем союзнике русских в Швейцарии. Как минимум, ты должен иметь хорошее представление об его ресурсах и планах. Так давай поухаживаем за этим маленьким идиотом. — Всё совсем не так, — в смятении сказал Гунтрам. — Отрицаем, как всегда. Дай-ка я угадаю. Он предложил тебе рабочую визу в своей компании, — фыркнул Константин. — Но как только ты подпишешь эти бумаги, ты окажешься его легальным рабом: он будет держать у себя твой паспорт, и ты станешь вроде бесправной непальской прислуги. Даже не сможешь уехать из страны без его разрешения! Таков их закон! И люди еще осуждали меня! — гнев Константина в итоге выплеснулся наружу, и ему понадобилось несколько раз вздохнуть, чтобы успокоиться и вернуть самообладание. Даже после столь малого усилия в горле возникли неприятные ощущения, а настроение упало. Такой вопиющий идиотизм просто выводил Константина из себя. — Поступай как знаешь, Гунтрам. Это больше не моя забота. Меня волнует только Конор. Можешь воспользоваться приглашением и отправиться со мной, а можешь войти в ту дверь и проверить, что с тобой будет после вашего грандиозного траха. — Альтаир не такой, — Гунтрам помотал головой, но тут ему вспомнились прочитанные статьи об эксплуатации иностранной рабочей силы в арабских странах. «Конрад никогда не вел с ними дел, и не из-за их религии. А Константин знает арабов очень хорошо». — Кстати, ты не говорил ему, что творил в Марселе? Не думаю, что эти люди хорошо воспримут надругательство над их святынями. Ты в самом деле думаешь, что арабы ничего не знают? Что они ездят по миру, чтобы просто сорить деньгами? Что они умственно отсталые? Вчера родились? — Нет, — внутренне ужаснувшись, смущенно признался Гунтрам. — Если в этот раз тебя не убил Линторфф, то это сделает твой приятель, когда ты не сообщишь ему то, что он хочет знать. Слова Константина были для Гунтрама как удар в живот. — Он сказал мне, что ему это нужно, чтобы всё уладить с моим въездом в страну. — Ты действительно вчера родился, Гунтрам, — Константин покачал головой и пошел вслед за Димой. Ему очень хотелось придушить Гунтрама за глупость, поставившую под удар его сына. Гунтрам в полной растерянности смотрел на удаляющуюся фигуру. При взгляде на арабские и английские указатели в животе у него все перевернулось. Неужели Альтаир действительно?.. Он не хотел до конца формулировать вопрос, потому что не хотел знать ответ, таившийся у него в подсознании с тех пор, как он уехал из Женевы. Однако куски мозаики складывались с математической точностью. Альтаир не был безумно влюблен — как думал Гунтрам. Он слишком много знал о нем, чрезвычайно много — об отце и обстоятельствах его жизни. Даже Файрузе не было известно и половины этого, а ведь она работала у Мишеля очень давно. Мишель никогда не поставил бы ее в опасное положение сознательно. Осведомленность Альтаира о нем и о Конраде требовала слишком больших усилий ради того, чтобы пару раз покувыркаться в постели. Но сам он не видел этого, потому что ослеп от горя и гнева и слишком жаждал быть любимым. Хотя внутренний голос и кричал ему, что Альтаир не предал бы его, но опыт Гунтрама напоминал ему о том, как его всю жизнь предавали. Он не мог позволить себе роскошь совершить ошибку — только не сейчас. Сейчас, когда его сын у Константина. Поддельные документы, которые имел при себе Гунтрам, — хотя и зарегистрировался в авиакомпании под их настоящими именами, — послужили бы отличным поводом для ареста. Если кто-нибудь найдет у него мальтийские паспорта с фиктивными именами, то у него будут большие проблемы. До этого он не задумывался о последствиях «спонсорских» законов*, но Константин был прав. Гунтрам тихо выругался и быстро пошел по длинному коридору за Репиным, почти скрывшимся из виду. Когда между ними оставалось метров пятьдесят, он, задыхаясь, окликнул Константина: — Подожди меня! Тот остановился и обернулся. Чтобы нагнать его, Гунтраму пришлось почти бежать, морщась от острой боли в груди. Он шумно дышал, и ему пришлось опереться рукой о стену, чтобы удержаться на ногах. — Надеюсь, ты не собираешься падать замертво прямо здесь. От этого не будет никакого толку, — холодно сказал Константин. — Почему ты помогаешь мне, если так сильно презираешь? — Я помогаю не тебе. Я помогаю своему ребенку. Но, к сожалению, к нему в придачу идет неприятная нагрузка. Это ясно? Гунтрам сердито уставился на Константина, но его внутренний голос весело напомнил ему: «Чего уж там, ты перетрахался с половиной Сибири прямо у него под носом. Парень имеет право злиться». — Вполне, — пробормотал он и опустил глаза. — Думаешь, мы сможем от них ускользнуть? — Я был торговцем оружием, Гунтрам. Одним из лучших. У моих людей свободный доступ сюда. Господи, нельзя быть настолько тупым! — ухмыльнулся Константин. — Скорее всего, я лучше знаю, как тут всё устроено, чем этот твой… Альтаир? — Константин прошел несколько шагов вперед и остановился у запертой двери с табличкой «Только для персонала». — Мы не сможем покинуть аэропорт, — возразил Гунтрам, но Константин вздохнул и провел картой по картридеру. Дверь автоматически открылась, за ней виднелся пролет лестницы, выходящей на аэродром. — Не волнуйся, мы уже передали груз. Теперь в самолете нет ничего нелегального, — Константин стал спускаться, и Гунтрам послушно последовал за ним. — Что? — хрипло ужаснулся Гунтрам. «Что за черт?!» — Нельзя же приезжать в гости к старым друзьям с пустыми руками, так ведь? Просто новое вещество, чтобы добавить немного огня на поле битвы. Я, должно быть, старею, потому что либо полтонны таблеток уже не так просто произвести, либо лаборанты стали ленивей. В любом случае их саудовские кузены будут очень счастливы получить наш груз. Гунтрам встал как вкопанный. Слово крутилось у него на языке, но так и не слетело с губ. — Не надо смотреть на меня с праведным возмущением, Гроссмейстер, — ухмыльнулся Константин, и Гунтрам отвернулся. — И нет, это не каптагон**. Каптагон — дешевка. Мой товар в сто раз лучше и не имеет почти никаких побочных эффектов вроде тех, что мешают тебе явиться в мечеть вовремя. Константин остановился у двери из толстого стекла, снова прокатал карту через ридер, и нетерпеливо топнул ногой, потому что Гунтраму потребовалось больше времени, чем ожидалось, чтобы одолеть лестничный марш. Стоявший снаружи черный «бентли» показался Гунтраму зловещим, и он в нерешительности остановился. — Тебе действительно не понравится в этой чертовой дыре, когда русские начнут ее бомбить. Ты и понятия не имеешь, что может устроить боеприпас объемного взрыва***. Водитель бросился открывать дверь машины для Константина, и тот, занося ногу в машину, сказал: — Решайся быстрее. Я не собираюсь долго торчать на этой очаровательной пятидесятиградусной жаре. Палящий зной всосал Гунтрама, как только он ступил из здания на тротуар. Он часто задышал, чувствуя, как сзади по шее стекает пот. «У меня есть выбор? По крайней мере, он не пристрелил меня». Он подошел к «бентли» и забрался в салон. — Ладно, капля здравого смысла у тебя все-таки осталась, — с гримасой сказал Константин, и Гунтрам сердито посмотрел на него, но тот лишь усмехнулся. Водитель закрыл дверь, и в салоне начала восстанавливаться изначальная прохлада. Наличие в машине кондиционера казалось благословением свыше. — Ну что, поездка в «бентли» не похожа на дорогу к мученической смерти? — злорадно поинтересовался Константин. Гунтрам отвернулся, игнорируя издевку. Пока они ехали, он смотрел на стоящие на приколе самолеты, и это немного успокоило его нервы и помогло вернуть самообладание. В его голове крутились разные предположения, но он не знал, что еще делать. Лететь в ОАЭ было огромной ошибкой, но он не видел никакого другого выхода. Сейчас он официально попал в черный список Ордена. Машина остановилась у частного «Гольфстрима», и один из Диминых людей ринулся открывать Константину дверь. Гунтрам тихо вышел за Константином и спохватился, что снова забыл свой багаж. — Это становится привычкой, — пробормотал он. — Что? Заталкивать тебя в самолет? Ты всё еще можешь развернуться и пойти домой, — сухо сказал Константин. — Терять свои чемоданы. Это, наверное, пятый или шестой, который я потерял. Я их собираю, а потом где-нибудь оставляю, — пожал плечами Гунтрам и, одним движением отстранив Константина со своего пути, стал подниматься по трапу. «Всё такой же полоумный, — подумал Константин. — Некоторые вещи не меняются, но надо держать его на коротком поводке, как это делал Линторфф, тогда он не кричит и не устраивает сцен». В салоне самолета, рядом с девушкой в чадре, сидел Курт и с довольным видом рассматривал книжку. Она что-то говорила ему по-английски с сильным акцентом. — Это Димина старшая дочь, Зейна, — сказал Константин Гунтраму, и тот хотел было к ней подойти, но Константин удержал его за локоть. — Подожди, пока ее отец не представит тебя. Ты хоть что-нибудь знаешь?! — шепнул он ему на ухо и потянул в другую сторону салона. Гунтрам нахмурился, но потом вспомнил, что Дима — мусульманин, шиит: он постился в Рамадан, но выпивал каждый субботний вечер со своими друзьями, утверждая, что «это во мне говорит русский». Гунтрам кивнул девушке, и она быстро отвела глаза. Когда он сел в кресло лицом к Константину, его позвоночник запротестовал. Боль безжалостно простреливала спину, но он не обращал на нее внимания, зная, что это просто последствие стресса. Молоденькая стюардесса, ничего не спрашивая, подала ему стакан минеральной воды, и он его благодарно выпил. Константин снова был поглощен какими-то своими делами; намеренно игнорируя Гунтрама, он читал что-то у себя в мобильном телефоне. — Как мне теперь тебя называть? — спросил Гунтрам, когда Константин убрал телефон в карман. — А, да. Я отзываюсь на имя Франсуа Арсеньев. — Француз? Ты? — А почему нет? Ребенком я жил во Франции почти десять лет. А моя мать прожила в Париже всю свою жизнь. — Арсеньев — это по матери? Конрад говорил, что вы из старой российской знати. — Мой прадед был министром и царским советником, так что да. Мы владели землей; ее унаследовал бы отец Мальченко, если бы не красные. Наша семья оказалась достаточно мудрой, чтобы понять, что если какой-то жалкий студент может выстрелить в императорского советника и отделаться только казнью, значит, дело плохо, и переехала во Францию. К 1917 году в Санкт-Петербурге не осталось никого из Арсеньевых. Я был первым, кто вернулся туда, это произошло в 1979 году, — ответил Константин. «Всё это время Линторфф был прав. А мне потребовалось время, чтобы это понять. Не показывай интереса — и Гунтрам будет есть у тебя с рук. Прояви хоть малейшую заботу, и он сведет тебя с ума. Теперь я знаю, что пошло не так». Гунтрам лишь кивнул и слабо улыбнулся, отвлекшись на сына, который открыл коробку с «Лего» и теперь уверенно сортировал детали по размеру, сопровождаемый изумленным взглядом девушки, сжимающей в руке инструкцию от конструктора. — Художника из него точно не выйдет, — тихо сказал Гунтрам. — Скорее инженер. Он всегда что-нибудь строит и ищет в вещах внутреннюю логику. Он охотится за моими «Бреге», просто чтобы их разобрать. — Дети получают от своих родителей в наследство склонности, но потом всё зависит от них, — мягко ответил Константин. — В них есть некоторые из твоих талантов. — Моих? Нет, ты не понимаешь, Константин. Он перескочил через три года и теперь хочет в тот же класс, где учатся его братья. Он крадет их домашние задания — нельзя сказать, что они их сильно прячут от него, — и выполняет их. Правда в том, что я за ним не поспеваю. Это ненормально. Константин усмехнулся: — Ты всегда стремишься к скучной норме, хотя на самом деле ты не можешь существовать в ее пределах. Когда ты морочишь голову человеку, чтобы обеспечить эту нормальность, ты уничтожаешь его, потому что не можешь скатиться в посредственность. Это корень твоих неврозов, Гунтрам. Посмотри правде в глаза и не требуй, чтобы другие сдерживали свои стремления. Если Конор хочет блистать, позволь ему испытать свои пределы и просто контролируй опасные моменты. Самоограничение не поможет тебе: сколько бы ты себя ни одергивал, в конце концов ты взорвешься и перейдешь все свои границы. Константин устало вздохнул и потерял интерес к разговору, так как Дима что-то начал ему нашептывать на ухо. Потрясенный его словами, Гунтрам отвернулся и стал смотреть в овальное**** окно. Впереди его ждала полная неизвестность, но он не хотел об этом думать; наблюдение за тем, как экипаж хлопочет вокруг самолета, давало ему хорошую возможность отвлечься. Запредельная жара снаружи тоже притупила его чувства, и он гадал, смог бы он выжить в таких условиях. Он едва заметил стюардессу, которая подала ему блюдо с фруктами и еще воды. Усталость крутила кости и засасывала его в свою воронку, и он даже не чувствовал в себе желания сопротивляться. Звук голоса сына, играющего с девушкой, немного успокоил его и вызвал ложное чувство безопасности, которого ему так не хватало с тех пор, как он уехал из Цюриха. — Не хочешь узнать, куда мы летим? — нарушил молчание Константин. — Думаю, что в Россию. — Нет, я не планирую туда возвращаться. Мои интересы находятся в другом месте. — Никак не отойдешь от дел? — Я ушел в отставку с действительной службы, если ты об этом, Гунтрам. Но в моей сфере деятельности выход на пенсию — не вариант. Мы пользуемся большим спросом, так сказать. — К несчастью… — Гунтрам взглянул на фрукты. — Знаешь, я же не какаду. — Она не знала, будешь ли ты завтракать на борту, и, уверяю тебя, ты не притронешься и к половине из того, что у них на кухне. Конор получил то же самое и съел без возражений. Не будь таким сварливым, Гунтрам. — Прошу прощения, — механически извинился Гунтрам. — Не называй его так. Его зовут Курт — сокращение от «Конрад». Он не откликается на Конора. В глазах Константина блеснула ярость. — Пусть будет Курт, — буркнул он. — Не придется тратить время на переделку метки на полотенцах. На русском мы пишем букву «K» вместо вашего «C». Так что «К» меня устраивает. Гунтрам нахмурился из-за его резкого тона и повернулся к окну. Он не хотел ругаться с Константином, который, похоже, спокойно воспринял изменение имени и не стал устраивать из-за этого скандал. Гунтрам на секунду удивился почему, но не стал ломать голову. Из задумчивости его вырвал звук заводящихся двигателей и Курт, тянущий его за рукав. Мальчик показывал ему робота, которого сам собрал. Константин похвалил его, и Курт, обрадовавшись, что на него наконец-то обратил внимание человек, который его понимает, прямо как папа Конрад, забрался Константину на колени и начал рассказывать ему по-английски о своем омаре и модели поезда, которая осталась в Цюрихе. Следующие два часа Гунтрам почти не двигался, так он устал. Он едва отмечал, что происходит вокруг, но его это устраивало. То, как обыденно его бывшие «тюремщики» поздоровались с ним и как Дима представил его своей дочери, вызвало у Гунтрама ощущение нереальности происходящего. Для чеченцев он был посторонним человеком, которого их босс на несколько лет пригласил пожить у себя. Им и в голову не приходило, что для Гунтрама они похитители и мучители. Он был всего лишь «прихотью босса». Все это отдавало мрачным сюрреализмом. Подали обед, и Курт снова сел рядом с девушкой, весьма довольный ее обществом. Дима устроился рядом с Гунтрамом и гордо сказал ему, что она станет прекрасной матерью. — Она отлично ладит с детьми. Я собираюсь найти ей хорошего мужа, но если он не будет хорошим, она станет вдовой и сама выберет нового. Одного жеста Константина хватило, чтобы Дима ретировался. — У всех разные представления о родительских обязанностях, — пожав плечами, сказал он шокированному Гунтраму и вернулся к чтению. Время шло, и Курт несколько раз подходил к нему, но Гунтрам не обращал на него внимания. Так и не добившись реакции от отца, Курт ушел и уснул на одном из сидений. — Ну и как ты жил все это время? — с деланым равнодушием спросил Константин, мысленно готовясь услышать обвинения. «Лучше покончить с этим сейчас, чем выслушивать дома». Гунтрам не ответил. Он смотрел на облака, о чем-то размышляя или, возможно, обдумывая свои слова. Прошло двадцать минут, но Константин так и не получил ответа. Уже не скрывая раздражения, он сказал: — Молчанка со мной никогда не срабатывала. — Всё стало сложно после того, как я признался себе, что любил тебя так же сильно, как люблю Конрада, — пожал плечами Гунтрам. — Нелегко смириться с тем, что влюблен и нуждаешься в таком говнюке, как ты. Константин уставился на Гунтрама, забыв об оскорблении: он не ожидал, что Гунтрам будет настолько откровенен. — Не буду отрицать — первый год, когда я пытался забыть тебя, стал для меня адом. Я даже посещал психиатра, но он мне мало чем помог. Потом я женился, и стало немного лучше, но ты всегда присутствовал в моих мыслях. Каждый мазок, который я наносил на холст, приводил к тому, что я вспоминал тебя. «Что сказал бы Константин?» — единственное, что меня волновало. Работы получались довольно дерьмовыми, потому что я хотел забыть тебя. Я твердил себе, что ты не стоишь моих мучений, но это не помогло. Думал обо всех людях, которые погибли из-за тебя, но ты прочно засел у меня в голове. Я пытался быть Конраду хорошим мужем, но ты всегда был здесь, прямо здесь, в моих мыслях. Каждая нарисованная деталь болезненным уколом напоминала о тебе, — Гунтрам глубоко вздохнул и посмотрел Константину в глаза. — Знаешь, почему я отказался от своих картин, которые мне предлагали вернуть из России? Это не ПТСР, как утверждал тот мозгоправ. Просто мне не хотелось признавать, что ты меня вдохновлял. Это именно то, что ты сказал: друзья подталкивают друг друга вперед, испытывать свои пределы, чтобы совершенствоваться, и мы делали это друг для друга. Безумие, да? — Гунтрам ухмыльнулся и снова перевел взгляд на облака. — Как только я признал это, дела пошли лучше. Я смог вернуться к рисованию, и я снова почувствовал себя живым. Потом с нами случилось все это дерьмо, и в итоге я оказался в больнице, а что было дальше, думаю, ты и сам знаешь… И я до сих пор не понимаю, почему я здесь. Разве не проще было бы пристрелить меня и забрать с собой Курта? — Нет, — хрипло ответил Константин. — Слишком много потом убирать, — сказал он уже тверже, скрывая за агрессивной фразой попытку восстановить пошатнувшееся самообладание. — Я всегда это знал, поэтому-то я всегда возвращаюсь к тебе. Не потому что я зациклен на тебе, как тебе хочется думать. Я остаюсь рядом, потому что уверен, что у меня есть шанс с тобой. — Из этого ménage á trois ничего не выйдет, потому что каждый из вас будет планировать, как избавиться от другого, — вздохнул Гунтрам. — Ты не можешь посадить двух львов в одну клетку, Гунтрам. Или установить им расписание посещений. Это так не работает. — Либо один лев, либо другой. Знаю, — тихо согласился Гунтрам. — Я действительно лучше понял тебя во время своей интерлюдии в качестве Гроссмейстера. На самом деле у тебя нет особого выбора, как поступить, когда имеешь дело со стаей гиен. — Это уж точно, — по-волчьи оскалился Константин. — Я рад, что тебя настигло прозрение. — Я понял, что не так уж сильно от тебя отличаюсь. Этот опыт заставил меня снять розовые очки. — Несмотря на твое мнение обо мне, я более искренен, чем ты, Гунтрам. Ты разыгрываешь свои карты, а потом жалуешься, что не получил четырех тузов. — В то время как мы знаем, что они все у тебя, — сухо ответил Гунтрам. — Моя репутация меня опережает, — невозмутимо сказал Константин. — Я не из профессиональных неудачников. Я делаю то, что приходится делать, и никогда не жалуюсь на последствия. Ты всегда знал, кто я есть и чем занимаюсь. — И то, как ты играешь. Да, верно. — Сейчас ты, объяснившись в любви, поменял нас ролями. Забавно. Константин, казалось, потерял интерес к разговору и снова занялся своим планшетом. Гунтрам нахмурился, поскольку никак не ожидал от Константина подобной реакции. «В прежние времена после такого объяснения он бросился бы к моим ногам». «Но то в прежние». — И тебе совсем нечего сказать? — не удержался он. — А, да, — Константин отложил планшет. — Как там поживает Линторфф? — Ты спрашиваешь про Конрада? — недоуменно переспросил Гунтрам. — Я всегда считал итальянского Линторффа идиотом, и его уход не станет огромной потерей для этого мира. — Конрад, кажется, поживает хорошо, — пробормотал Гунтрам. — Уже со всеми разобрался и обнимается с Путиным. — Вот как? — ухмыльнулся Константин. — Я всегда знал, что Линторфф любит сложные задачи, но здесь он только зря потратит время. У Путина уже есть симпатичная девушка. Гимнастка, если я правильно помню. Не ревнуй, Гунтрам. — Не надо придуриваться передо мной, Константин. Ты уже знаешь, что он убил моего отца, и тебе известно о его интересах в России. — Ничего страшного не случится, если мы будем держаться в цивилизованных рамках, правда, Гунтрам? — Да что с тобой такое? — Неужели ты стал таким вульгарным из-за того, что провел несколько дней с великими комтурами? Их вонь въедается сильнее, чем я считал. — Гунтрам сердито зыркнул на него, и Константин рассмеялся: — Что? Ты к тому же лишился чувства юмора? — В этой ситуации нет ничего смешного. Мой отец мертв. — Почти год, — парировал Константин. — У тебя было достаточно времени, чтобы его оплакать. — Еще неделю назад я ничего не знал! — вскипел Гунтрам, и Константин раздраженно вздохнул. — До тебя всегда медленно доходит. Разве нет? Что на этот раз? Папочка пытался захватить власть в Ордене? Или он продал нашего славного Гроссмейстера? Некоторые люди ничему не учатся. — Первое. А насчет второго — возможно, я до сих пор выгляжу виновником всего, — холодно ответил Гунтрам. — Мой отец всего лишь воспользовался бардаком, который устроил ты, Константин. — Око за око, Гунтрам. Мне пришлось ночевать в смоленской тюрьме благодаря кое-кому, кто передал властям не те документы обо мне. — Ты и недели там не провел. — Просто хорошие связи и продуманный запасной план. Хотя, должен признать, я недооценил степень готовности Конрада обниматься с Путиным, когда он донес на меня. Mea maxima culpa (Моя величайшая вина (лат.). — Прим. пер.). — Так что ты сейчас сводишь счеты! — взорвался Гунтрам. «Дело никогда не было во мне. Всё дело в их отношениях. И всегда так было». — Это не так, и ты это знаешь. — Не могу поверить — вы двое как дети! Когда придет твоя очередь помочиться на меня? —Я не страдаю таким извращением и, честно говоря, нахожу его отвратительным. Неужели Линторфф приобрел вкус к этому делу? — Нет! Почему ты так со мной? Три года назад ты бы подарил мне целый мир, просто чтобы услышать, как я говорю, что люблю тебя. — Да, четыре года назад, если быть точным. Люди меняются, и я не лгал, когда сказал, что пресытился тобою. Под конец я просто устал от тебя и решил не бегать за тобой, после того как Обломов принялся изображать героя. Потом я уехал во Францию и стал жить своей жизнью. Когда Линторфф женился на тебе, я даже думал послать ему свадебный подарок. Ты не представляешь, насколько свободным я себя почувствовал, когда прочитал об этом в газетах: мне больше не нужно было за тебя отвечать. Но потом ты все испортил, явившись сюда в своем паническом бегстве. — Для того, кто меня на дух не выносит, ты слишком пристально следишь за мной. — Ну, после того как Линторфф вызвал священника дать тебе последнее благословение, я начал беспокоиться о благополучии моего ребенка, и я не ошибся, не так ли? Мои люди просто отслеживали его перемещения и слегка обеспокоились, когда ты вдруг начал ездить на такси, садиться на поезда до Женевы и спать с коммерческими представителями Эмиратов. Мне пришлось привести всё в движение менее чем за сорок восемь часов. Радуйся, что я человек, который любит посидеть и подумать над планами, и всё было организовано более или менее заранее. Знаешь, совсем непросто разбудить старого клиента в четыре часа утра, чтобы предложить ему новый продукт. Хорошо, что я до сих пор пользуюсь популярностью у арабов и люблю заниматься здесь бизнесом. Был ли я неправ, когда предположил, что у тебя были проблемы с дорогим Конрадом? — Нет, не был. — Я рад, что ты наконец принял вещи такими, какие они есть. Не исключено, что это поможет тебе выздороветь. Я всегда считал, что вся драма, которую нам приходилось терпеть, была из-за того, что ты не хотел признаться себе, что ты счастлив со мной и Конором. Ты так упорно цеплялся за свое прошлое, что отвергал настоящее, — Константин прочистил горло. — Ты? Беспокоился из-за кучки второсортных бандитов, ты, который обедал за одним столом с Павичевичем? После всего того, что я наслушался о твоих методах на должности Гроссмейстера, я очень сомневаюсь, что ты боялся тех деревенских лузеров — как ты мне все время говорил. Если ты был так напуган, почему ты имел дело с этими людьми? И не будем забывать про тех двух бедолаг, которых ты убил выстрелом в голову. Диму очень впечатлило твое хладнокровие. Дела пошли бы гораздо лучше, если бы ты просто перестал делать трагедию из мелочей. — Мелочей? Ты называешь мелочами похищение и убийство? — Я вижу, что ты жив и руки-ноги на месте. А если ты имеешь в виду то, что случилось в Буэнос-Айресе, я бы сказал, что происшествие с твоими телохранителями — это еще довольно слабый ответ за то, что было в Чечне. Спроси Диму, почему его люди там сорвались. Этот швед не был святым. — Лучше не буду, — пробормотал Гунтрам. — Гунтрам, ты знаешь, что всё гораздо сложнее, чем то, что видно на поверхности. — Всё выглядит скорее как Марианская впадина, — пробормотал Гунтрам, и Константин, к его большому удивлению, рассмеялся. — Рад видеть, что ты, проведя так много времени среди свечей и ладана, не утратил своего чувства юмора, — усмехнулся Константин, и Гунтрам бросил на него мрачный взгляд. — Прошу, только не говори, что ты не думаешь так же, как я. Если я тебя хоть немного знаю, ты всё это ненавидишь. Если кто-нибудь и взорвет Ватикан, то это будешь ты, а не террористы. Гунтрам открыл рот, чтобы запротестовать, но передумал. — Я бы сначала вынес оттуда предметы искусства, — тоскливо признался он. — В точности мои мысли. А потом Санта-Марту*****, да? — Вполне возможно, — ухмыльнулся Гунтрам. — Ты действительно хорошо меня знаешь. — Как и ты меня. Мы через многое прошли вместе. — Разумеется, — автоматически ответил Гунтрам и хмыкнул, когда понял, что сказал. — Господи, я начал выражаться как Конрад. — Это хорошо или плохо? — Зависит от того, на ком сейчас корона. Так как я вне игры, это плохо. В этот раз Конрад нарушил все правила и перешел все границы. — Почему? Ты ведь уже свыкся с мыслью, что он вынудил твоего отца покончить жизнь самоубийством. Я это помню. Сейчас он просто завершил дело, не законченное в 1989 году. — Теперь ты говоришь почти как он, — устало вздохнул Гунтрам. — Но ты прав. Для Ордена это было незаконченным делом. Всегда было. Конрад просто дал ему второй шанс, но он его упустил. Всё закономерно. Как метеорит, следующий своей траекторией. — Тогда зачем этот панический побег? Он был убит, но тебя-то пощадили и выходили, вытащив с того света, если я правильно понимаю. — Меня даже соборовали в больнице, — Гунтрам нервно улыбнулся. — После этого я начал поправляться, и еще после иконы, которую мне прислал русский босс в качестве предложения мира. Думаю, это его способ сказать, что претензий ко мне нет, после того как моего отца устранили. Что за… — Как ты можешь быть уверен, что он знает об этом? — КГБ? Я тебя умоляю, Константин. Ты всегда всё знаешь, хотя якобы не у дел. Конечно, он знал и, вероятно, заставил Конрада разобраться с этим вопросом. Никому не понравится, когда у него пытаются отнять миллиардный бизнес. — Что я могу сказать… Люди любят разговаривать со мной. Я как исповедник и могу выполнить ваши пожелания достаточно быстро. «Да» на твой вопрос. Уверен, он знал и прежде всего хотел вычистить свой двор. Это наш метод. — Константин открыл бутылку с водой и налил в стакан Гунтрама, а потом себе. — Ты так и не ответил на мой вопрос. — Я не знаю. — Услышав это, Константин нахмурился, и Гунтрам сказал: — Ладно. Я думал, что буду следующим, и не хотел, чтобы мой ребенок жил в этом дерьме. К тому же, ты будешь делить постель с парнем, который убивает твоих родных? — Только чтобы перерезать ему горло, пока он спит, но это не твой стиль. Ты мог это сделать со мной, но не сделал. Даже ни разу не пнул меня, когда мы вместе спали. — Ты никогда не отбирал у меня одеяло, вот почему. — Только поэтому? — Константин поднял брови. — Ладно. Даже в наши самые темные времена я не хотел тебя убивать. Я просто хотел сбежать, но я никогда не причинил бы тебе вреда. — И отчего так? — настаивал Константин. — Я уже достаточно унизился на сегодня, — сухо ответил Гунтрам. — Я сказал, что люблю тебя, а ты стал читать свой проклятый айпад. Совершенно ясно, что какие бы чувства ты ни питал ко мне в прошлом, теперь они мертвы, поэтому можешь забыть, что я начал кампанию по твоему соблазнению. Награда того не стоит. — Совершенно ясно, что дипломатия и такт не по твоей части, Гунтрам, — ответил Константин, недовольный таким исходом разговора. — Ты изменился. — Два месяца в роли крестного отца мафии изменят кого угодно. — Добро пожаловать в наш клуб. Они погрузились в дружелюбное понимающее молчание. Гунтрам снова глубоко задумался, а Константин в это время изучал его. «Он бледен — явно не очень здоров. Как и предупреждал Свердлов: “От пяти до десяти лет в сложившихся обстоятельствах. Тогда пересадка будет неизбежна”. Умный доктор. Жаль, что мы не можем его больше использовать. Гунтрам действительно выглядит потрепанным». «И всё же в его глазах свет, какого я никогда раньше не видел. Возможно, он наконец принял все свои страхи и неуверенность; и это было бы здорово. Впервые с тех пор, как мы узнали друг друга, он говорит со мной без боязни и открыто». «Он сжег все мосты». «Я не хотел бы оказаться на месте Линторффа, если Гунтрам когда-нибудь решит пойти против него. Он изобретателен и верит, что благословлен Богом, — это самый опасный враг». — Что насчет твоей маленькой армии? — небрежно спросил Константин. — Я, глупый, не сознавал, что ты уже всё знаешь, — усмехнулся Гунтрам. — Нет, я не хочу полномасштабной бандитской войны в Европе. Нам это не нужно. У нас хватает забот с новыми соперниками, и рано или поздно война неизбежно начнется. Я дал своим людям то, что они хотели, и, надеюсь, это придаст им отваги, и они смело встретят всё, что бы ни случилось. — Слова истинного политика. — Слова труса, который не может смотреть, как проливается кровь. Ты бы затеял войну, Константин? — Всё зависит от цены, Гунтрам, — Константин немного поколебался, прежде чем продолжать. — В этом случае — нет. Ваши силы примерно равны, поэтому трудно сказать, кто из вас победит. Вы бы только вызвали нежелательные беспорядки. Выглядело бы просто как ребячливая мстительная истерика. И ты бы никогда не добрался до сути того, что хочешь уничтожить, только нанес некоторый побочный ущерб. — Я тоже так думаю, — вздохнул Гунтрам, немного расстроившись, что образ мыслей Константина совпадал с его собственным. — Тебе не стоит волноваться, что армия крестоносцев постучится в твою дверь в поисках меня. Я никому не сказал, куда собираюсь. Мне тоже не хочется, чтобы мой сын был в центре этого безумия. И им достаточно своих проблем с Гораном. Кстати, куда всё-таки мы летим? — Сначала в Окленд, но там нам придется пересесть на вертолет. — В Новую Зеландию? Это же край света. — Мне казалось, что ты так называл Сибирь. — Ханты-Мансийск был в сердце неизвестности, но Новая Зеландия — это далеко даже от Австралии. — Не будь таким провинциалом. Это чудесное место: там не слишком холодно и не слишком жарко. Или ты предпочитаешь Аргентину? Сейчас я не хочу находиться ни в Европе, ни в Америке. В любой момент всё может обернуться в нехорошую сторону. Не вешай нос — там очень много киви. Они тебе понравятся. — Не будь расистом*****, — сердито сказал Гунтрам. — Не при ребенке. — Хорошо, если я скажу «комочков черных перьев», это тебя устроит? — хмыкнул Константин, и Гунтрам озадаченно воззрился на него. — С тех пор как ты покинул меня, на меня словно какую-то порчу навели. Куда бы я ни отправился, везде птицы. В Уругвае мой дом заполонили нанду и чахи. Здесь же на моем чудесном острове находится охраняемая зона, где живут киви. Должен признать, они гораздо симпатичней, чем все предыдущие пищащие создания, но я всё еще окружен странно выглядящими птицами. Не так я представлял свой уход от дел. В довершение всего я вынужден терпеть идиотов-экологов, которые убирают за птицами, свободно гуляющими по части моей земли. И с этим ничего нельзя сделать. — Вот как? — всё, что мог сказать Гунтрам, занятый перевариванием всей этой информации. — Эти идиоты зеленые убеждены, что цель их жизни — сохранить генетическую линию киви, обитающую только на моем острове. На самом деле тамошние птицы выглядят точно так же, как и все остальные куры, но эти люди отчаянно пытаются устроить для них секс-шоп. Единственное, чего они добьются, — еще больше кузенов из курятника, генетически говоря. Вместо этого им бы стоило собрать птиц и переправить их на континент. Я предполагаю, что кто-то завез их на остров для туристов еще в пятидесятые годы. Теперь я вроде как обязан обеспечивать им кормовую базу. Вот почему земля продавалась так дешево. Я настроился на полную реконструкцию — это еще одно проклятие, с которым мне приходится жить: строительные рабочие в каждом уголке дома (и это не так горячо, как некоторые воображают) — но нет, нельзя. Так что птицы доставляют мне немало хлопот. — Я удивлен, что ты не прибег к радикальному решению проблемы. — Я ничего не имею против черных бескрылых кур. Проблема — эти хиппи, но я изолировал их на одном участке, подальше от меня. Дима заявил им, что для его женщин харамно находиться в одном месте с ними, кажется, так, и это помогло. Эти безмозглые либералы были просто счастливы продемонстрировать, как они уважают его традиции и культуру. Уверен, Дима всё это выдумал, но он никогда не признается. — Где это место находится? — Острова Кавалли. Я купил один из них. Поблизости водятся афалины и киты. Прежде там был гостиничный комплекс, но они разорились. Это маленький остров, всего 24 гектара и около 60 гостевых домиков. Мы не используем их все, и я собираюсь половину снести — пусть лучше зарастет лесом. Мне так много не нужно, и уверен, что тебе бы не понравился дом-монстр. Остальные я ремонтирую для семей Диминых ребят. Они с удовольствием переедут туда. Мне нужен кто-то, кто будет отстреливать этих орнитологов-любителей; как будто нам не хватает проблем с чайками. — Ты ничуть не изменился, — улыбнулся Гунтрам. — Но я совсем не представляю тебя в гавайской рубашке. — Пристрели меня, если увидишь, что я ее надеваю. — Договорились. Продолжение следует Примечания переводчика *«Спонсорские» законы — видимо, имеется в виду государственная программа некоторых стран, в том числе Мальты, в соответствии с которой предоставляется гражданство в обмен на инвестиции в экономику этой страны. ** Каптагон (Fenethylline) — мощный психостимулятор, соединение амфетамина и теофиллина (Вики). *** Боеприпас объемного взрыва — боеприпас, использующий распыление горючего вещества в виде аэрозоля и подрыв полученного газового облака. Боеприпасы объёмного взрыва больших калибров по мощности сравнимы со сверхмалыми тактическими ядерными боеприпасами, но у них отсутствует радиационный эффект поражения (Вики). **** Овальные иллюминаторы https://ru.wikipedia.org/wiki/Gulfstream_G650#/media/%D0%A4%D0%B0%D0%B9%D0%BB:Qatar_Executive,_A7-CGC,_Gulfstream_G650_(39240420515).jpg ***** Domus Sanctae Marthae (рус. Дом Святой Марфы, ит. Casa Santa Marta) — пристройка к базилике Святого Петра в Ватикане, которая в настоящее время служит резиденцией папы Римского, а также местом проживания собирающихся на конклав кардиналов Римско-католической церкви (Википедия). ****** Киви — кроме птицы и фрукта, это еще и прозвище новозеландцев.