Заместитель 2-3

16 июня 2015 года Окленд Мерцающие на горизонте огоньки, казалось, жили собственной жизнью. Гунтрам никогда раньше не бывал в Окленде, но сейчас его ничто не трогало. Возможно, тому виной были усталость, беспокойство и сомнения, гложущие его душу. Залив у подножия стеклянной башни, где располагался пентхаус Константина, вызвал у него приступ тоски по дому. Море внизу незаметно превращалось в его воображении в Женевское озеро — как оно выглядело из дома Альтаира. Он прижался лбом к холодному стеклу, но это не приносило успокоения. В голове роились бесчисленные вопросы. Гунтрам никак не ожидал, что Константин отвезет его из аэропорта в этот пентхаус, предложит поужинать с ним, а потом просто оставит одного в его комнате. «Альтаир не предал бы меня». «Я не мог так ошибаться. Никогда я не чувствовал в нем никакой лжи». «А мой муж сказал мне, что отец меня бросил». Он взглянул на свой мобильник, сомневаясь. Константин не отобрал у него ни телефон, ни документы, ни карту памяти. Никто не проявил никакого интереса к его делам. «Только не звони Линторффу или кому-либо из его дружков. Хочется хоть немного поспать этой ночью». Гунтрам вызвал последний номер в списке звонков и глубоко вздохнул. — Альтаир, — сказал он прежде, чем ему успели ответить. — Где ты? — раздался в трубке взволнованный голос. — Ты в порядке? — Да, со мной все нормально. «Странно, он не кричит на меня». Гунтрам прочистил горло. — Кое-что произошло, — не очень убедительно соврал он, чувствуя себя школьником, которого поймали с невыполненным домашним заданием. — Где ты? Ты сел на самолет, он приземлился, но ты исчез по пути к паспортному контролю. Ты здесь? — Нет, я в другой стране. Это трудно объяснить. — Почему? Проблемы с мужем? — Нет, он не знает, где я, — ответил Гунтрам. — Я… не смог пройти через те двери. Мне очень жаль, но кое-что случилось, и мне пришлось уехать. — Гунтрам, ты говоришь какую-то бессмыслицу. С тобой действительно всё хорошо? Твои слова звучат странно. Я не знаю, что на это сказать. Ты меня не любишь? — Я не знаю, — сказал Гунтрам серьезно. — Ты не знаешь, кто я. Иначе полюбил бы кого-нибудь другого. — Я просто не понимаю тебя. Это была ложь? Я что-то не так сделал? Я оскорбил тебя? Как я могу тебя узнать, если ты все время захлопываешь передо мной дверь? С тобой действительно все в порядке, или это очередная ложь? От этой лавины вопросов Гунтрам остро почувствовал свою вину. — Нет, я не лгал, когда говорил, что люблю тебя. — Сейчас всё, что ты сказал, кажется просто пустыми словами после хорошего секса. — Нет, это не так. Я не стал бы… Просто… — Гунтрам громко вздохнул. — Возможно, ты не для меня. В мире тысячи мужчин, Альтаир. — Мне нужен только ты. Уверенность в его голосе ошеломила Гунтрама. У него пропали все слова, и он лихорадочно подбирал ответ. — Ты еще там? — спросил Альтаир. — Я в Окленде. — Что? — голос Альтаира сорвался. — Я со старым другом, которого встретил в аэропорту, — Гунтрам презирал себя за ложь, но так было лучше. Конрад уже ненавидит Альтаира; тому не нужны проблемы еще и с Константином. — Я знаю его много лет. — Кто он? Что он у нас делал? — Какие-то поставки для Саудовской Аравии, — устало ответил Гунтрам. — Больше я ничего не знаю. Он поджидал меня и забрал Курта с собой. Курт очень обрадовался, он до сих пор помнит его, хотя прошло несколько лет. Я не знаю, как это возможно, но помнит. Курт всегда был привязан к своему отцу. — Твой друг — отец твоего сына? Я был уверен, что он твой, — озадаченно сказал Альтаир. — Не биологический, но именно он… заплатил за процедуру. Я ничего не знал о ребенке, пока он не родился. Мы знакомы пятнадцать лет. Думаю, он был влюблен в меня, а я в Конрада, который, кстати, был одним из его партнеров по бизнесу, и после того, как я переехал к нему, они стали врагами. Ему нравилась моя живопись, я был неравнодушен к нему, но между нами ничего не было, кроме одного раза в Париже. Потом я думал, что ненавижу его за то, что он сделал мне и моим друзьям, но правда состоит в том, что мне нужно, чтобы он был в моей жизни. — Тебе нужно, чтобы он был в твоей жизни? — обиженно повторил за ним Альтаир, не желая верить услышанному. — Ты же сказал, что любишь меня. — Люблю, но всё это бессмысленно. Я не ангел. Ты ничего обо мне не знаешь и даже не представляешь, в какое дерьмо ты вляпался. Беги, пока можешь, Альтаир. — В твоих словах нет никакого смысла, Гунтрам, — запротестовал Альтаир. — В этой ситуации вообще нет смысла, — вздохнул Гунтрам. — Будем реалистами, Альтаир. Я умираю, и моему сыну нужно место, где он сможет жить. Я не хочу оставлять его Конраду, и я не назначил ему опекуна. А этот человек, Франсуа, всегда хорошо с ним ладил. Я уехал с ним только из-за этого. Он умеет оставлять свои проблемы за порогом дома. — Ты собираешься отдать ребенка своему… другу? Ты в своем уме? — Я не могу оставить сына с Конрадом, а Франсуа никогда не отдаст своего ребенка. И я не могу бросить своего малыша. Прости, Альтаир, но ничего не получится. Мы не можем быть вместе. Мне пришлось сделать выбор, и отыграть назад я уже не могу. — Как я узнаю, что с тобой все в порядке? Мы не можем вот так просто расстаться. — Я не хочу расставаться, но не вижу, как бы мы могли быть вместе. Прости, — Гунтрам нажал отбой, чувствуя, что вот-вот расплачется. Услышав стук в дверь, он быстро спрятал мобильник в карман. — Просто хотел узнать, чувствуешь ли ты в себе силы взять Конора, то есть Курта, в магазин, чтобы купить ему одежду и вещи, которые ему могут завтра понадобиться. Ребенку требуется больше, чем флешка и паспорта, — холодно спросил Константин и, увидев покрасневшие глаза Гунтрама, сразу заподозрил, что происходит что-то не то. — Пожалуйста, только не говори мне, что у нас новая трагедия из-за того, что Линторфф повел себя как Линторфф, — устало вздохнул он. — Нет, не в этом дело, — всхлипнул Гунтрам, и Константин закатил глаза. — А похоже, что в этом, — проворчал он, садясь в кресло. — Гунтрам, я действительно так больше не могу. Ты и святого сведешь с ума, а я не святой. Контролируй как-то себя, пей таблетки или что там тебе нужно для этого, но держи себя в руках. Это не полезно для Курта. — Это не имеет отношения к Конраду, — вскипел Гунтрам, раздраженный снисходительным тоном Константина. — Вы двое не центр Вселенной. — Так что на этот раз? Ты же не звонил старине Конраду? Я действительно хочу этой ночью спать, а не смазывать оружие. — Да не звонил я ему! — крикнул Гунтрам, и Константин выразительно приподнял бровь. — Я не верю в то, что ты сказал об Альтаире. Он не шпион. — Может, и нет, но это самое логичное предположение, — пожал плечами Константин. — В любом случае мусульманская страна не место для моего сына по многим причинам, которые я сейчас не буду называть, потому что слишком устал. — Он некоторое время изучал Гунтрама, а потом фыркнул: — О, да ты действительно спал с этим арабом. — Это не твое дело! — А ты признался старине Конраду? Может, мне самому ему рассказать? — ухмыльнулся Константин. — С ними очень забавно заниматься сексом. Все эти запреты и подавленные желания делают их весьма изобретательными в постели. Кроме того, из-за разделения полов они уже с нежного возраста многое умеют. — Значит, у тебя тоже есть такой опыт. И любовь к сплетням. Валяй, звони Конраду. Ведь это доставит тебе огромное удовольствие. Едва сдерживаемая ярость в голосе Гунтрама заставила Константина рассмеяться. — Рад, что ты пробовал восточную кухню, — ухмыльнулся он. — И как тебе? — Уж лучше, чем русская, — не удержавшись, рявкнул Гунтрам. — Ну, это должно было быть чем-то особенным, если вспомнить, как ты кончал подо мной. Гунтрам покраснел. — Я притворялся, — пробормотал он. — Женщины умеют имитировать оргазм. А вот мужчинам сделать это немного сложнее, по моему скромному разумению. Физиология… — И ты даже не ревнуешь? — С чего бы? Я не страдаю от обсессивно-компульсивного расстройства, как Линторфф. Мужчины трахаются и любят это дело. Это в нашей природе. — Как с тем блондином, который у тебя тогда был в городе, — буркнул Гунтрам. — Ты молодец, Константин. — С Мишей? Это так, ерунда. Не больше того, что ты делал с теми охранниками, только немного изысканнее. Честно говоря, я не стал наказывать тебя, потому что если вспомнить, с кем ты это все делал, то напрашивается вывод, что ты явно был не в себе. — Я тебя ненавижу! — Шесть часов назад ты сказал, что жить без меня не можешь, — притворно вздохнул Константин. — Истеричная примадонна нервно курит в сторонке, когда на сцену выходишь ты. — Ты чудовище. — Ну и ты не сказочный принц, каким притворяешься, — невозмутимо ответил Константин. — С того момента, как ты это признаешь, жизнь окружающих тебя людей станет гораздо проще. — Я люблю Альтаира, — тихо заявил Гунтрам. — Возможно, мне лучше уехать к нему. — Прекрасно, одним нахлебником меньше, — ухмыльнулся Константин. — Курт остается здесь. Второй раз я его не отдам. Скажу Диме, чтобы утром купил тебе билет на самолет. Гунтраму хотелось накричать на него, но он сдержался, потому что именно этого Константин от него и ожидал. — Почему ты так со мной поступаешь? — устало спросил он. — Ты ненавидишь меня, но хочешь, чтобы я остался — ты прекрасно знаешь, что я не брошу Курта. — Это не так, Гунтрам. Ты не видел, что я делаю с теми, кого ненавижу. — Константин непроизвольно побарабанил по подлокотнику кресла и провел пальцами по леске, придерживающей подушки. — Я просто больше не играю в твои игры. — Я только что сказал тебе, что люблю другого человека, но тебя это не волнует, — сказал Гунтрам больше себе, чем Константину. — Волнует, но я реалист. Я не пытаюсь прогнуть реальность под свои желания, как это делает большинство людей. Я принимаю ее такой, как есть, и смотрю, что это может мне дать. Вот как я вижу ситуацию сейчас: ты вернулся с ребенком, который не говорит на родном языке; твое здоровье ухудшилось — ты одной ногой в могиле, откровенно говоря; у тебя новый бойфренд и развод с миллиардером. Для романтики ты не очень годишься, Гунтрам. — Ты забыл упомянуть, что целый Орден христианских фанатиков охотится за моей головой, — сухо добавил Гунтрам. — А, и это тоже. Да, я не собираюсь падать к твоим ногам, моля об одном твоем взгляде. Те времена прошли, Гунтрам. Смирись с этим. — Так что шоколада я от тебя не дождусь. — Возможно, ты получишь его в подарок от отеля. Но чтобы наверняка, лучше сходи за ним в магазин. — Твоя метафора с шоколадом — это уже немного лучше, чем сравнение меня с неприятной нагрузкой. У нас прогресс, Константин. — Я не буду дразнить тебя, если от шоколада ты растолстеешь, — поддел Константин Гунтрама, и тот усмехнулся в ответ. — Но на самом деле тебе надо побольше есть. Ты выглядишь болезненным. — Я все еще теряю некоторое количество крови через прореху в сердце. Пью таблетки. — Вполне ожидаемо. Это должно было случиться. — Ты знал об этом, верно? — После операции Свердлов давал не очень оптимистичные прогнозы. Он сказал, что мне надо дать тебе прожить счастливо то время, что тебе осталось. Тебе говорили, что требуется трансплантация? Гунтрам кивнул и опустил глаза. — В ближайшие годы или даже раньше. То, что сейчас, — просто заплатка. — Тебе надо записаться на прием к местным врачам. Свердлов порекомендовал кого-то из них. — Он до сих пор жив? — Еще как жив. Он в Лондоне, работает в частной клинике. Убивать его было бы расточительством. — А ты ненавидишь напрасно тратить ресурсы. — И уничтожать красоту. — В той клинике, где родился Курт? — И да, и нет. Он родился в России, но медперсонал был оттуда, да, — сказал Константин. — Несмотря на свой возраст, Галина Константинова (Так у автора. — Прим. пер.) — значительная фигура в своей сфере. — Константинова? — спросил Гунтрам, чувствуя ком в горле. — Я ее крестный. Я знал ее мать много лет назад, до того, как мне в голову пришла безумная идея жениться на Ольге. У нее есть только мать, а в России все дети получают отчества от мужчин. Отец отрекся от нее, когда узнал, что она беременна и живет с другой женщиной. — Ясно, — тихо сказал Гунтрам, но ком в горле стал еще больше. — Она очень умна, как ее мать, которая тоже была инженером, но старше меня, — рассказывая, Константин наблюдал за выражением лица Гунтрама. — Любой мужчина гордился бы такой дочерью. — Я познакомился с ней в Лондоне, — рассеянно сказал Гунтрам, быстро забыв последнее замечание Репина. Он не хотел обдумывать его ни на секунду дольше, чем необходимо. — Умная, но холодная как айсберг. В ее присутствии я чувствовал себя лягушкой, которую собираются препарировать. — На самом деле это не ее вина. Возможно, ты возбудил ее любопытство. Обычное поведение для людей с аспергером. — Понятно, — Гунтрам все еще чувствовал смутное беспокойство, но не хотел задавать вопросы. Тема разговора его очень нервировала — что-то в ее лице его тревожило, но он не мог понять что. — Я ей тоже не понравился, — добавил он тихо. — Очень жаль, потому что она подходящий для тебя тип женщины — если бы ты вдруг решил обратить внимание на женщин. — Что? — только и мог сказать Гунтрам. — Умная и с нулевой терпимостью к истерикам. Она управляла бы тобой железной рукой, а ты, скорее всего, считал бы себя счастливчиком, что нашел такую женщину. Ты бы с удовольствием сидел дома и присматривал за детьми. Она же, со своей стороны, получила бы мужа, который не станет завидовать ее мозгам и карьере и обладает достаточным интеллектом, чтобы поддержать достойный разговор. К тому же ваши дети будут иметь генетические преимущества на фоне большей части человеческой популяции. — На этот раз ты превзошел сам себя, Константин! — вскипел Гунтрам. — Ты назвал меня девочкой, потом идиотом, а затем кратко изложил расистскую теорию, и все в одном абзаце. Ты долго практиковался, подбирая способ меня взбесить? Или это экспромт? Лучше уж конфликтовать, чем размышлять над пунктирными намеками, которые заставят его увидеть полную картину отношений Галины и Константина. Он уже почти похоронил ее лицо в дальнем уголке своего подсознания и не желал снова его вспоминать. — Это получается само собой, — ухмыльнулся Константин, втайне обрадовавшись, что Гунтрам так энергично ему возражает, но в то же время расстроившись, что тот упрямо гонит от себя правду. — В любом случае правило таково: ты можешь разговаривать с арабом, но ради своей же собственной безопасности не звони Линторффу. И не делай такое лицо — ты не похищен и никто тебя тут не удерживает. Дверь вон там. Но, думаю, что Павичевич и его приятели поджарят тебя живьем, когда узнают, что ты держался за руки с мусульманином. Ладно, до завтра. — Константин поднялся из кресла и поморщился от боли в пояснице: — «Феррари» уже не те, что прежде. Проклятые сиденья. — Ты просто стареешь, вот и всё, — тихо сказал Гунтрам. — О, начинаешь использовать тактику партизанской войны, Гунтрам? Со мной это не работает. — Даже и не мечтал. Кроме того, наверняка ты был основным поставщиком для большинства партизанских войн. — Ирония? Это уже намного лучше, чем твое прежнее слезливое самокопание. Взросление идет тебе, Гунтрам. Увидимся утром. Я знаю два детских магазина, где смышленые и расторопные продавщицы. Гунтрам нахмурился, удивившись, что Репин разбирается в детской одежде. В этот момент Константин быстро наклонился и поцеловал его в губы. Красный от ярости, Гунтрам хотел оттолкнуть Константина, но тот уже был в добрых двух метрах от него. Гунтрам открыл рот, чтобы наорать на него, но Константин с усмешкой сказал: — Вот те на! А где же та великая любовь ко мне, о которой ты твердил? — и закрыл за собой дверь.