Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 19 декабря 2015 года Окленд Первое мое впечатление после пробуждения в больнице — жужжащие надо мной, как пчелы, медсестры и доктора. Позже я понял, что жужжание это исходило от присоединенной ко мне аппаратуры и что медсестры и врачи просто пытались со мной говорить. Полагаю, они боялись, что двадцать с лишним дней в искусственной коме превратили мои мозги в пюре, но нет, всё до сих пор в порядке. Сперва я не понимал, что со мной произошло; слышал только: «Всё обошлось», «Вам сейчас намного лучше», «Это был сложный случай» и так далее, но потом я наконец увидел две трубки, идущие из меня, прямо из грудной клетки, к прибору на колесиках. Я не знал, что это такое, а может, просто не хотел этого знать. В те дни я предпочитал сон всему остальному. Врачи посчитали, что мне стало лучше, и перевели в палату вместе с аппаратом, который ехал рядом со мной. Это небольшой кубик на колесиках, с мигающими лампочками и жидкокристаллическим экраном. Я ухитрился сесть, хотя мне потребовалось много сил, чтобы оставаться в таком положении, — казалось, тело весит не меньше тонны. Голова закружилась, и меня вырвало. Медсестра велела мне лечь и спать, и я подчинился. Не могу сказать, происходило ли это днем или ночью, потому что я практически все время спал как сурок. Когда я снова открыл глаза, то увидел Конрада, сидевшего на кожаном диване рядом с моей кроватью. Я несколько раз моргнул и помотал головой, потому что он — последний человек в мире, которого я ожидал здесь увидеть. Он отложил свой iPad и посмотрел на меня тем холодным сосредоточенным взглядом, который у него обычно бывал перед заседаниями совета директоров. — Я понимаю, что мое присутствие могло удивить тебя, — сказал Конрад, поднявшись со стула, и наклонился, чтобы поцеловать меня в лоб. — Сделай вид, что счастлив меня видеть, потому что в данный момент всё висит на волоске, — шепнул он мне, касаясь губами моей кожи. Я замер. Он снова сел и принужденно улыбнулся. Я отзеркалил его улыбку. — Твои дети у меня дома, — сказал он. — Довольны и жаждут поскорее с тобой увидеться. Я присматриваю за ними, как ты и просил. Я несколько секунд гадал, не рехнулся ли я из-за всех тех лекарств, которыми меня здесь напичкали. — Костя очень хорошо играет на пианино, — Конрад, должно быть, заметил мою растерянность и намекнул мне, чтобы я следовал его примеру. Мы годами играли в эту игру на званых обедах и других подобных мероприятиях в тех случаях, когда я понятия не имел, с кем разговариваю. — Спасибо, — тихо сказал я, и у меня было такое ощущение, будто по мне протанцевали слоны. — Если врачи разрешат, завтра я приведу мальчиков. Операция прошла очень удачно, и устройство работает хорошо. Я снова впал в ступор. — Это временная мера — пока мы не получим донора, — спокойно сказал Конрад и подошел к столу, чтобы взять несколько документов. — Донора? — я был совершенно сбит с толку, потому что врачи никогда ничего не говорят пациенту в реанимации; они обращаются с тобой как с двухлетним ребенком, а всё дерьмо вываливают на семью. — У тебя в конце концов отказало сердце. Больше ничего нельзя было сделать, поэтому я разрешил операцию. В настоящий момент ты жив благодаря искусственному сердцу, и это чудо, что ты снова разговариваешь со мной. Врачи говорят, что ты адекватно воспринимаешь окружающую действительность. Кто еще кроме Конрада фон Линторффа способен объявить вам, что вы помесь зомби и киборга, и добавить во всё это искрящийся оттенок оптимизма, который вызывает у вас острое желание сигануть с крыши. — Это что же... у меня нет сердца? — пробормотал я. — Ну, старая рана открылась сама по себе, и, судя по тому, что мне рассказали, началось кровотечение и ты едва не захлебнулся собственной кровью у регистратуры, когда приехал сюда. Сердце было настолько повреждено, что тебя записали на пересадку. — Где Константин? — спросил я. Ведь он знал, что я отказался от такого рода процедур. Конрад это тоже знал. — Господин Арсеньев скончался до того, как я приехал сюда, — спокойно ответил Конрад. — Мне жаль. Он начал просматривать документы, а я глядел на него и задавался вопросом, не дают ли мне психоделические препараты. — Как? — кажется, спросил я. — Это было ограбление, которое пошло не так. Полиция ведет расследование. К счастью, господину Антонову удалось взять твоих сыновей под свое крыло до того, как это случилось, и они ничего не видели. Господин Арсеньев был в очень тяжелом состоянии, когда он ему позвонил. Черта с два я в это поверю. Константин мертв? Быть того не может! Я взглянул на Конрада, и он вытащил свой мобильный телефон из кармана пиджака; его палец затанцевал по экрану. — Вот! — он сунул телефон мне под нос. Пришлось взять его в руки, чтобы посмотреть, что там у него. Это была фотография моих мальчиков, сидящих у него на коленях, и они выглядели великолепно. — Фердинанд сделал этот снимок в саду у дома. Они хотят тебя увидеть. — Они в порядке? — спросил я, потому что чувствовал, как ужас поднимается из самых глубин моего разума, но мое «сердце» никак не реагирует. — Разумеется! — возмутился Конрад. — Они грустят из-за тебя, но мы делаем всё возможное, чтобы поддерживать их дух. — Они знают? — О твоем сердце. Курт считает, что когда внутри искусственные части, как у робота, это круто. Если подумать, это устройство — современное чудо. Мне хотелось плакать, но поскольку я знаю его крутой нрав, а мои дети сейчас у него, мне лучше ему подыграть. Я закрыл глаза, чтобы спрятать от него боль. — Спасибо, — прошептал я. — Они замечательные дети, — сказал Конрад и протянул мне папку. Я не мог ее взять, поэтому он положил ее мне на живот. — Мне нужно, чтобы ты подписал эти формы и назначил меня ответственным за твоих детей на то время, пока тебе оказывают медицинскую помощь. Сейчас ты не можешь покинуть больницу, а тем более выполнять свои отцовские обязанности. Это просто формальность для здешних властей. — Что? — хрипло переспросил я. — Это формальность. Чтобы социальные службы оставили нас в покое. Так они смогут побыть со своими братьями в Цюрихе, — сказал он мне, словно это была какая-то мелочь, и вложил мне в пальцы ручку. — Подпиши на каждой странице. Я разрывался на части, потому что поклялся никогда больше не подпускать его к моим мальчикам. Но я здесь, крепко прикручен к какой-то железке. Мне не хотелось, чтобы Курт и Костя оказались на улице. Открыв папку, я подписал первую страницу. Перьевая ручка Montblanc показалась мне знакомой. — Это моя. — Ты бросил ее, когда уехал, и я ее взял. Надеюсь, ты не против. — Нет, — я закончил подписывать бумаги, и он забрал их у меня. Писать оказалось почти непосильной задачей, и я так устал после этого, что мне хотелось лишь спать. — Это временное решение, пока тебе не станет лучше и ты не сможешь путешествовать. — Ты не останавливаешься, пока наголову не разобьешь врага. Теперь у тебя мои дети. — Как я уже сказал, это временное решение. Ты увидишь их завтра, — спокойно сказал он мне и убрал бумаги обратно в портфель. — Даст Бог, ты поправишься и вернешься к нам в Цюрих. У меня было, что ему сказать — тысяча вещей, но я не мог. Я был так вымотан, что у меня не было сил с ним спорить. У меня не было сил даже ненавидеть его. Я не мог прямо сейчас плюнуть ему в лицо за то, что он сделал с моим отцом. — Я заберу их назад. Это была пустая угроза, потому что теперь у него было то, что он хотел, и вполне возможно, что какой-нибудь «брат» в эту же ночь введет немного воздуха в мою вену и я никак не смогу этому помешать. — Конечно, заберешь. Я ничуть не сомневаюсь в твоем умении выживать. Не знаю, была ли это ирония или похвала. Что? Меня не волнует, что он думает! — Врач придет через несколько минут, он лучше сумеет объяснить тебе медицинские вопросы, связанные с твоим текущим состоянием. До завтра. Сказав это, он ушел. С какой стати ему оставаться?.. Мы, по сути, находимся в процессе развода, и я должен быть рад, что он забрал моих мальчиков после того, как ушел Константин. Я буду очень по нему скучать, но сейчас у меня нет сил его оплакивать. Я до сих пор не верю, что его больше нет. Он нормально себя чувствовал тогда, в ресторане, когда я поругался с Альтаиром. Позже его врач сказал мне, что причиной его постоянного кашля был рак горла, и я чувствую себя ужасно виноватым за то, что меня не было рядом, когда он нуждался во мне. Почему, черт возьми, он не сказал мне, что болен? Ведь мы были друзьями и любовниками. Как ни странно, хотя он и мертв, я не чувствую, что во мне чего-то не хватает. Константин ушел, и я скучаю по нему, но чувствую, что могу продолжать жить без него. Как будто закрылась дверь, и у меня есть ключ, но я не испытываю желания воспользоваться им. У меня остались хорошие воспоминания о последних месяцах, которые мы провели вместе, и мысль о его смерти сейчас не причиняет мне боли. Может быть, она придет позже, но сейчас я принял то, что он ушел, и просто верю, что он был счастлив со мной в конце. Верный своему слову, Конрад на следующий день снова приехал, на этот раз с моими сыновьями. Курт запрыгнул на кровать и устроился у меня на груди, но медсестра очень быстро сняла его с меня. Я почувствовал разочарование, но я ее понимаю. Курт очень расстроился, но Конрад отвлек его, позволив мне обнять более спокойного Костю. Увидев детей, я немного приободрился. Если честно, я думал, что на этот раз умру. Ради них я должен смириться с этой дрянью, которую врачи вставили в меня, но я ненавижу ее всей душой. Ради них я не могу позволить себе отдаться печали по Константину. Я не могу себе позволить оплакивать его сейчас. Он бы этого не хотел. Он бы хотел, чтобы я боролся за его мальчиков. Я сожалею о том, что в прошлом так поспешно решил, что я против этого устройства. Моим детям было очень плохо, потому что меня с ними не было, и без Константина о них никто бы не позаботился. По словам полиции, чеченцы исчезли за одну ночь, и страшно подумать, что мальчишки могли оказаться в приюте, если бы не вмешательство Конрада и его армии адвокатов. Я знаю, что Конрад рисковал собственной шкурой из-за фальшивого разрешения на опеку, которое Константин якобы подписал перед смертью. Я в долгу перед ним, и, возможно, его твердое решение закрыть глаза на мой выбор партнеров восстановит хрупкое равновесие между нами. Без Конрада я был бы уже мертв, и он тактично не стал упоминать об этом. Когда человек помогает своему противнику, оказавшемуся в трудном положении, это говорит в его пользу. Мой отец простил бы его, потому что он защищал моих мальчиков. Я знаю, что после этого не смогу пойти против него. Я лишь хочу поправиться и убраться от него подальше. На третий день Конрад пришел с мальчиками и Фердинандом. Странно, но я был рад видеть Фердинанда, хотя мне не полагалось этого чувствовать, потому что он ненавидел моего отца и никогда не скрывал этого, но его искренняя улыбка заставила меня вспомнить те старые времена, когда он был для меня как отец. Я думал, смогу ли я когда-нибудь ненавидеть Конрада, Фердинанда, Горана, Алексея и Михаэля. Они всегда были моими друзьями и поддерживали меня в прошлом и настоящем. Но они же устроили заговор против моего отца. — Конрад, я хотел бы поговорить с тобой, — сказал я, и Фердинанд увел мальчиков из палаты. Конрад сел на стул, который теперь «его», потому что никто больше не осмеливается им пользоваться, и молча ждал. Я знал, что должен немедленно перейти к делу, потому что за эти дни его холодность и отстраненность нисколько не уменьшились. Он делает работу, и ему это не нравится. — Я думал о том, что случится, если я умру, — сказал я, но его лицо, как обычно, ничего не выражало. Иногда мне кажется, что они с Путиным вырезаны из одного дерева. Вы ни за что не догадаетесь, о чем они думают или чего хотят от вас. — Что касается Марвина… — Он нахмурился, пытаясь вспомнить, кто такой Марвин. — Детище Лаврова, — подсказал я. — Он огромная дыра в вашей системе безопасности. Я готов вернуть коды доступа и дать тебе возможность полностью контролировать его. — Что ты хочешь взамен? — спросил он меня. — Две вещи. Развод, если я выживу, или твое обещание, что ты будешь присматривать за моими детьми. — Второе у тебя уже есть, — холодно напомнил он мне. — Курт носит мою фамилию. Насчет первого пункта нужно посмотреть. В настоящий момент я не могу этого сделать. — Почему нет? Мы не можем снова быть вместе. Я согласился отдать Марвина. Подпиши бумаги, и я больше не буду иметь отношения к твоим компаниям. Ничего другого просить я не собираюсь. — По закону ты имеешь право на 2,6 миллиарда швейцарских марок. Это половина моих доходов за те годы, когда мы состояли в законном браке. На данный момент у меня нет свободных средств на такую сумму. Тебе придется подождать. — Я откажусь от этих денег. Они мне не нужны. — Позже ты можешь пожалеть об этом. Представь себе ситуацию: ты заявляешь в суде, что практически умирал в чужой стране и подписал всё, лишь бы я присматривал за твоими детьми. Нет, спасибо. У меня и так плохое паблисити. Кроме того, мы не должны слишком отдаляться. Некоторым людям это может не понравиться, особенно нашим партнерам в Италии и Испании. Выходит, это политический вопрос. Если мы разведемся, Энрико и Горгасали примут мою сторону более демонстративно. — Как там наши компании? — спросил я. — В настоящий момент они недовольны моим руководством. Некоторые люди предпочли бы, чтобы ты вернулся в исполнительный совет, — ответил Конрад; это типично для нас — говорить иносказаниями, даже когда я стою одной ногой в могиле. — Тогда я должен поговорить с ними. В такое время мы не можем делить производственные мощности или менеджмент, — заявил я. — Есть ли шанс, что они приедут сюда? Я не могу сейчас покинуть эту больницу. — Письма будет достаточно, — сказал Конрад. — И того, что ты отдаешь Костю мне на попечение. — Не знаю, смогу ли я это сделать. Конст... Франсуа думал подписать бумаги, которые позволят мне усыновить Костю. — Эти бумаги были подписаны за две недели до того, как ты заболел, — сказал Конрад. — А также завещание, по которому ты и мальчики его единственные наследники; с этими документами судья передаст детей под мою опеку. Полагаю, Франсуа давно знал о своей болезни и решил ничего не предпринимать. Это был подлый удар, потому что к тому моменту мы разобрались со всеми нашими проблемами. Константин мог бы сказать мне, и мы бы вместе подумали, что делать, вместо того чтобы действовать за моей спиной и всё решить заранее. — Кроме того, тест ДНК показал, что ребенок твой, — сказал Конрад и достал из портфеля стопку бумаг. — Судья, ведущая дело, говорит, что твоя подпись и заявление под присягой — это всё, что ей нужно. — Я ничего подобного не делал. — Делал — в первый раз, когда мы говорили, — сказал Конрад и положил на меня бумаги. — Так ты подпишешь или нет? Это последние формы, которые им нужны. — Теперь всё? — я вывел свое имя на документах и, честно говоря, мне не удавалось сфокусировать зрение достаточно долго, чтобы прочесть то, что там написано. — Доволен? — Вполне, — Конрад убрал документы. — Что касается другого... — Ни одного письма без документов о разводе. — Нет, другое, — раздраженно сказал он. — Дай мне бумагу и карандаш. Ты можешь забыть. Он снова дал мне мою собственную перьевую ручку, и я записал то, что ему нужно было знать. — Google Диск? — в шоке спросил он меня. — Чем он плох? Он выхватил ручку у меня из рук. — Разве она не моя, или ее нужно внести в список имущества, которое следует разделить? — спросил я, досадуя, что он позволяет себе лишнее. Перемирие не означает, что мы снова «лучшие друзья». — Тебе ведь она сейчас не нужна, — он хорошенько припрятал ручку в карман пиджака. — Она может потеряться. — А вдруг мне захочется что-нибудь написать? — Воспользуйся своим iPad, — сказал он мне тем директорским тоном, который я так ненавижу. — О, не трогай то, что находится на Google Диске, потому что пароли там закодированы, — сладко сказал я. — Закодированы? — Да, Лавров преодолеет только первую стену безопасности. Он может объяснить тебе, что произойдет, если вы облажаетесь дальше. — Твоя порядочность оставляет желать лучшего, — проворчал он. — Верни мою ручку, и я расскажу, как сломать защиту. Он не вернул ее и только посмотрел на меня. — Ну в самом деле! — фыркнул я, уже понимая, что он и не собирается возвращать эту дурацкую ручку. Хотя может купить тысячи таких! — Давай сделаем всё по справедливости, Конрад. Мы даже не друзья. Это ребячество. — Ты утаивал информацию. Верно, я и забыл, что мы ведем переговоры а-ля Линторфф. — Ты тоже не полностью выполнил мои условия. Ты получил от меня подписанные документы, а я получил от тебя лишь неопределенное обещание. Ты отказал мне в разводе по самым нелепым причинам, которые я когда-либо слышал, и теперь ты еще и оскорбленная сторона. — Я делаю как лучше для всех нас, — сказал он мне тем заносчивым тоном, благодаря которому однажды над его головой просвистит ваза из-под цветов. — В настоящий момент ты юридически недееспособен. — Небольшое противоречие. Если, как ты говоришь, я «недееспособен», то ты можешь засунуть эти документы себе... — Ладно! — оборвал он меня и вынул ручку из внутреннего кармана. — Когда я подарил ее тебе, это было извинение от чистого сердца, — прорычал он и вернул ручку мне. — Я действительно хотел наладить отношения между нами, — пробормотал он. — Когда ты мне ее подарил? — спросил я, потому что понятия не имел, о чем он говорит. — В тот раз, когда ты рвался ехать в тот дурацкий тур с автографами по Англии и Штатам, а я отменил его. Мы поссорились из-за того, что ты собирался рисковать своим здоровьем ради ничего не стоящей ерунды, и я отдал тебе эту ручку, когда исправил твое расписание. — Теперь я вспомнил, — тихо сказал я. Да, тогда я поехал в Лондон, столкнулся с Мальченко, и с этого момента все завертелось. Теперь я понимаю, что я никогда по-настоящему не забывал Константина, даже после похищения, и, думаю, даже сейчас, хотя я смогу отпустить его. — Можешь оставить ее себе, — я вернул ему ручку, стыдясь своей переменчивости в том, что касалось Константина, Конрада и меня. Я никогда не был таким твердым, как он, в наших отношениях. Логично, что он хочет вернуть ее. Мы ссоримся, я злюсь, он извиняется и ждет, когда я справлюсь со своим гневом. Конрад сунул ручку обратно в карман. — Я пришлю тебе новую, — пробормотал он. — Не надо, в этом нет необходимости, — сказал я. — Ты не должен пытаться всё исправлять. Я сам несу ответственность за собственные ошибки. — Так или иначе, это ограбление, — пожал он плечами. — Воровство, — вздохнул я. — Ты можешь оставить ее себе. Она твоя. На самом деле я не заслужил ее... потому что, честно говоря, я не простил тебя, хотя и сказал, что простил. — Я знаю, — сказал Конрад. — А прощали ли мы друг друга хоть когда-нибудь... — Думаю, что нет, — согласился я. — Мы только подписывали перемирие и поддерживали его, руководствуясь политикой добрососедских отношений. — Было ли это вообще для тебя браком? — спросил Конрад, и его вопрос меня по-настоящему задел. Я любил его. — Да, — сказал я. — Во всяком случае, я так думал. — Я видел твои картины отсюда. Я попросил отправить их обратно в Цюрих. — Конрад снова сел на стул, он выглядел старым и усталым. — Давай будем честны друг с другом. Ты был свободен и счастлив, только когда жил с ним; ты работал с максимальной отдачей — в отличие от того времени, когда ты жил со мной. Я прав? — Счастье — это не то слово, которое я бы использовал для описания своих... отношений с Константином. У нас было глубокое родство душ, хотя он всё время сходил с ума. Когда я был с тобой, я не мог жить без него, но когда я был с ним, я мог жить без тебя. — Это самое честное из того, что ты мне когда-либо говорил. — Я никогда не хотел причинять тебе боль, Конрад. — Нет, это моя вина, — покачал головой Конрад. — Было глупо надеяться, что ты навсегда останешься моим просто потому, что я был первым и держал тебя в изоляции. Я только душил и заставлял тебя мучиться от чувства вины, когда ты задумывался о том, чтобы бросить меня. — Это правда, — согласился я. — Но я любил тебя, пока мы не расстались. Я любил твоих сыновей. — Нет, не любил, — он печально покачал головой. — Если бы это было так, ты бы остался и боролся со мной в суде. Но ты просто уехал с тем, что считал своим. Точно так же, как сделал твой отец, когда ты был маленьким. Я должен был бы плюнуть ему в лицо за то, что он сказал, но я не сделал этого, потому что он был прав. Я всегда знал, что если бы мой отец действительно любил меня, он взял бы меня с собой, вместо того чтобы оставить в школе или в двухмесячном возрасте — с няней. Фердинанд как-то рассказал мне, что даже Конраду пришлось возиться со мной-младенцем, потому что мои отец и дядя были чем-то заняты. Он не подозревает, что мне это известно, но хотя он думает, что я расстроюсь, если когда-нибудь узнаю об этом, это доказывает, что он хороший человек. — Ты прав, — тихо признал я. — Мы не об этом должны были говорить сейчас, — сказал Конрад. — Есть еще кое-что. — Я не пойду против тебя. Попроси Федерико помочь тебе с кодом. Он тот же самый, что мы использовали в школе. — Я знаю, что ты не станешь мне вредить, — сказал он. — Но я хотел поговорить не об этом. Я ждал, когда он начнет, и заметил, что он с трудом подбирает слова. — Я разговаривал с шейхом аль-Мадани, — сообщил он, и я чуть не упал в обморок. — Он беспокоится о твоем здоровье и нашел способ, который поможет тебе выздороветь. — Вы с Альтаиром разговаривали и не убили друг друга? — С чего бы нам это делать? — удивленно спросил он. — Между нами ничего нет. Я здесь только как твой опекун. После того как мы расстались, ты выполнил свою часть сделки, а я свою. Так или иначе, шейх нашел донора и врачи уверены, что он тебе подходит. Они думают отправить тебя в Абу-Даби, когда тебе станет немного лучше. — Как можно найти донора и заставить его ждать? — Этот человек — нефтяной трейдер, который разбился в машине на скорости сто миль в час. Его вдова по настоянию шейха согласилась держать тело своего мужа подключенным к системе жизнеобеспечения как можно дольше. Я не знаю, что он сделал, чтобы убедить ее, — он не говорил, — но это возможность, которую ты не должен упустить. Я потерял дар речи. Альтаир это сделал? Для меня? — Доктор Вагеманн прилетит сюда и будет сопровождать тебя вместе с медицинской бригадой. Кардиологическая клиника в Абу-Даби — одна из лучших в мире, и немец, который ею руководит, разбирается в своем деле. Ван Хорн беседовал с ним и со здешними врачами. Мы с шейхом договорились, что я оплачу твои расходы до операции, а остальные — он. — Не нужно. У меня есть собственные деньги, — автоматически возразил я. — Ты можешь попытаться переубедить его. Но он упрям и влюблен в тебя. — Почему он это делает? Мы же расстались. — Отчего-то он решил, что это его вина… Но я хотел узнать, готов ли ты рискнуть. Я не знал, что думать и делать. — Клиника хорошая, — добавил Конрад. — А здесь твои шансы невелики. — Я не могу так поступить с Альтаиром, — медленно проговорил я. — Если ты думаешь, что это что-то вроде взятки, чтобы заставить тебя остаться с ним, ты ошибаешься. Он достойный человек, несмотря на то, кто он есть. Он действительно готов разрешить любые недоразумения между вами. — Почему ты на его стороне? Ты ведь его ненавидишь. — Я до сих пор считаю его своим врагом, — твердо сказал Конрад. — Но с моей стороны было бы очень нехорошо помешать тебе воспользоваться этой возможностью. Я просто хотел сказать, что если сравнивать его и Арсеньева, то заметно определенное улучшение в твоем умении выбирать партнеров. — Весь Орден вцепится мне в горло. — Полагаю, что да, — спокойно сказал Конрад. — Тебе придется уехать из Европы, если ты собираешься жить с ним. — Это то, чего ты хочешь? — не знаю, почему я это спросил. Я идиот! — Мои желания в этом вопросе не имеют значения. Я не поеду с тобой, это рекомендация моих юристов и Совета. Ты знаешь, какие там законы. Фердинанд, должно быть, захочет тебя сопровождать. Я вернусь с мальчиками в Швейцарию, если операция пройдет не так, как ожидалось. Мальчики не должны застрять в той стране в случае твоей смерти. Конрад всегда умел внести кристальную ясность в вопрос. — Ты заберешь мальчиков, когда почувствуешь себя лучше. Я привезу их сюда, или ты можешь забрать их из Цюриха, но я бы предпочел, чтобы ты там не появлялся. Твои появления и исчезновения могут причинить Клаусу и Карлу еще больше боли. Когда придет время, мы найдем решение. — Что, если я хочу, чтобы они поехали со мной? — спросил я обиженно, потому что это было действительно гадко с его стороны. — Если ты умрешь там, мне грозит юридическая неразбериха. В любом случае я не позволю тебе взять Курта с собой в ту страну. Не забывай, что я тоже его законный отец. Тебе стоит радоваться, что я не стал преследовать тебя первый раз. — И не мечтай, — запальчиво ответил я. — По швейцарскому законодательству максимум, на что ты можешь рассчитывать, — это график посещений. — Я усыновил его так же, как ты усыновил моих. Пятьдесят на пятьдесят, дорогой, — едко сказал он. — Забудь о том, чтобы взять моих мальчиков в мусульманскую страну. — Ты не имеешь права. — У меня есть все права, и я делаю то, что лучше для них и для тебя, — сказал он. — Врачи сообщат тебе, когда ты уезжаешь. До свидания. Он встал, взял свои документы и ушел. В последующие дни ко мне приходили дети, но сопровождал их или Фердинанд, или Михаэль. На третий день я осмелился спросить Фердинанда, где Конрад, и он сказал мне: — А чего ты ожидал? Он ушел, и на этот раз навсегда. Как только мы вылетим в Абу-Даби, он отвезет мальчиков в Швейцарию. Он больше не хочет тебя видеть. Итак, всё кончено. На этот раз совсем. Я правда не могу думать об этом прямо сейчас. У меня слишком много всего в голове, чтобы волноваться о нем. Сейчас я могу сосредоточиться лишь на том, чтобы выжить, а там посмотрим...