Заместитель 2-3

Дневник Фердинанда фон Кляйста 29 декабря 2015 года, Абу-Даби Ну вот я и здесь, в Абу-Даби. Сесилия неоднократно приставала ко мне, чтобы мы съездили в Дубай, но по очевидным причинам я не хотел тратить здесь свои деньги. Она то ныла, то стервозилась: «Ты меня не любишь», «Думаю, мы могли бы быть там так счастливы!», «Маленькая Сесилия очень хочет туда поехать». (??? Малышке в ту пору было всего три года! Да все песочницы на свете похожи одна на другую!) Сука, я собираюсь смотреть новогодний фейерверк в семизвездочном отеле. Я не удержался и отправил ей селфи на фоне нашего люкса с тремя спальнями в Emirates Palace. Всё равно судебное решение о разводе уже принято. Я спрошу дворецкого, продают ли они гостиничные полотенца и бутылочки с шампунем, и пришлю ей милый сувенирный наборчик. Во время полета Гунтрам держался молодцом, но я знаю, что для него это путешествие стало тяжелым испытанием. Врачи сделали всё возможное, чтобы он чувствовал себя комфортно, но осознание, что ты прикован к этой штуке, может свести с ума любого. К медицинскому самолету претензий нет, но перелет был очень долгим. Гунтрама повезли в клинику, как только мы приземлились; врачи решили дать ему денек отдохнуть, прежде чем делать операцию. Она запланирована на сегодня. Я беспокоюсь о парнишке, но мало что могу сделать. Он в надежных руках, и мне остается лишь молиться. Сейчас с ним в больнице аргентинец, ждет новостей, а мы с Миланом пока вернулись в отель. Это двенадцатичасовая операция, но я уверен в успехе. Если старый Ротшильд, которому уже больше ста лет и у которого шестое по счету сердце, всё еще жив, Гунтрам выдержит. Я позвоню Конраду, как только станут известны результаты. Ему тоже нелегко одному с четырьмя мальчиками. Бедняги очень боялись уезжать от Гунтрама, но тот уговорил их пойти с их отцом. Я очень надеюсь, что дети смягчат сердце Конрада и у Гунтрама появится второй шанс. Я думаю, они оба любят, но слишком упрямы, чтобы признать это. Оба обижены и ведут себя как бараны. По крайней мере, они помирились, а это уже много. Ди Маттеи готов начать с нами переговоры в зависимости от итогов операции Гунтрама. Этот парень унаследовал от отца способность убедительно писать, и это благословение. Он мгновенно усмирил итальянца. Единственная проблема здесь, помимо здоровья Гунтрама, это то, что поблизости притаился тот араб. Он неплохой парень — даже Конрад уважает его, — но он хочет «съехаться» с Гунтрамом, а это ни в какие ворота... Ни в коем случае! В довершение всего Конрад предоставил арабу полный карт-бланш, и теперь тому ничто не мешает изображать из себя рыцаря в сияющих доспехах на белом верблюде. Гунтрам такой идиот, что непременно на это купится. Мы не можем этого допустить. Я не могу позволить парнишке испортить себе жизнь. Он не вправе разрушать будущее своих сыновей, забыв об осторожности, и не должен портить репутацию де Лилей, «тусуясь» с мусульманином. Мы все проголосовали. Какого бойфренда вы бы выбрали для Гунтрама: Репина или шейха? Все предпочли русского. О мусульманине не может быть и речи. Что дальше? Гунтрам примет ислам? Только через мой труп. Горан скорее придушит его, чем позволит сотворить такую глупость. К счастью для Гунтрама, Горан сейчас занят с младшим, учит его играть на пианино. На данный момент лучше держать его на расстоянии от наших дел. Так что исправлять этот непорядок предстоит Ратко, Милану и мне. Альберта лучше не привлекать — у него дома своих проблем хватает. Проклятые предательницы! Что бы ни говорил Конрад, Гунтрам прав: они не пошевелили ради нас и пальцем. Только Моника. Повезло же этому засранцу Михаэлю! Дневник Гунтрама де Лиля 29 декабря 2015 года, Абу-Даби Второй раз в жизни я в ОАЭ. Не знаю правда, считается ли первый, потому что тогда я пробыл здесь всего часа два. На этот раз я летел на частном медицинском самолете, с Фердинандом и Ратко. Для них это не очень-то удобно, и я ценю то, что они делают для меня. Ратко всю дорогу сюда кривился и несколько раз спрашивал, уверены ли мы, что мой донор христианин или хотя бы атеист. Фердинанд велел ему помолчать. Когда я приехал в больницу, первым сюрпризом для меня стало присутствие Федерико в моей палате. Похоже, они с Конрадом помирились и Конрад попросил его приехать сюда. Джон остался в Женеве. Я был рад видеть Фефо, но немного волновался за Альтаира, потому что они терпеть друг друга не могут. После того как меня устроили и объявили, что операция назначена на завтра, медицинский персонал испарился из палаты, как и Фердинанд с Ратко, которых уже всё в этой стране начало напрягать. Думаю, они пошли в свой отель. — Конрад спрашивал тебя о нашем детстве? — О коде? Ага, но ты знаешь, я такой болван. Возможно, я его подзабыл. А может, и нет. Есть только один способ выяснить это. — Фефо, это серьезный вопрос, — упрекнул я его. — Отдай его Конраду. — И позволить ему прочитать мои дневниковые записи, сделанные, когда мне было четырнадцать? Ты хоть представляешь, сколько памятных дрочек там упомянуто? — Ты отвратителен! — рассмеялся я. — Только если он поцелует и извинится за то, что обращался со стариной Фефо как мудак. — Он не вернет вам семьсот миллионов, — сказал я ему на этот раз серьезно. — Они уже поделены между ассоциатами и родственниками. Мне жаль. — Да мне плевать на это. На самом деле мне это даже понравилось. Нет, он должен быть милым и признать наконец, какой я умный. Послушай, прямо сейчас я держу его за яйца, и я планирую сполна насладиться этим моментом. Мы наконец-то нашли общий интерес, Гути. — Смотри, а то в один прекрасный день проснешься с пулей в голове... Федерико, скажи ему код, если... если меня завтра не станет. — Этого не случится, потому что ему нужна моя голова. А насчет второго… Этот парень, трейдер, погиб в автокатастрофе, но выдержал многолетнее злоупотребление алкоголем, которое неизбежно при его работе. Так что сердце, которое тебе досталось, — премиум-класса. У него получается меня рассмешить, хотя у него специфическое чувство юмора. Хорошо, когда он рядом. В каком-то смысле он был моей единственной семьей, когда мой отец решил «покончить с собой» первый раз. Мы поболтали еще немного, и сам не знаю, как незаметно пролетело четыре часа. Мне нужно было с кем-нибудь поговорить о Константине и Косте. Фефо меня не осуждал и понимал. — Гути, мы не выбираем, кого любим. Это просто случается, и ничего не попишешь. Если ты был счастлив с ним, значит, всё было правильно. Бери пример с меня, старого эгоиста, делай то, что тебе хочется, а не то, что тебе говорят. Мир огромен и странен. — Можно войти? — у порога стоял Альтаир. Я улыбнулся ему. Фефо извинился и, прежде чем уйти, обнял меня. Оставшись наедине с Альтаиром, я занервничал. Мне нужно было так много сказать ему, что я не мог решить, с чего начать. Он тоже выглядел скованным, когда садился рядом с моей кроватью. — Я очень сожалею о том, что тебе наговорил, — сказал я, когда затянувшееся молчание стало убийственным. — Я обязан тебе жизнью. — Нет, ты мне ничем не обязан. Это всё моя вина. Я должен был понять, что к чему, — в отчаянии сказал Альтаир. — Никогда себе не прощу. — Нет, это не твоя вина. Это просто стечение обстоятельств. Я болен уже так давно, что даже не помню, когда всё началось, — сказал я ему. — Ты боролся за меня, когда все остальные от меня отказались. — Я люблю тебя, — тихо сказал он мне. — Я идиот, что пытался на тебя давить. И встал между тобой и твоими детьми. — Альтаир, не надо. Я принял решение и не жалею об этом. Я искренне любил тебя, но это невозможно для нас обоих. — Разве ты не любишь меня? Даже сейчас? — Альтаир подошел к кровати, сел на нее и взял мою правую руку в свою. Хорошо, что врачи решили поставить всё — и кабели, и капельницы слева. Меня даже заставляют спать на правом боку, и медсестры думают, что я как новорожденный, которого нужно с одной стороны подпирать подушками, чтобы не перекатывался. — Как я могу не любить тебя? — сказал я. — Но это невозможно. Мы — из разных миров, и они очень скоро столкнутся. — Необязательно должно быть так. Мы можем быть счастливы. — Здесь? — воскликнул я и сразу понизил голос. — Закон предельно ясно говорит о таких людях, как мы. Конрад сюда даже ногой не ступит. — Это не так, — пробормотал Альтаир и стиснул мою руку. — Но я согласен с тобой. Моя семья не поймет. — В Европе нас тоже не примут. — Кто сказал, что мир заканчивается в Европе или здесь? Мы могли бы отправиться куда-нибудь еще. Может быть, в то место, где прошло твое детство. Я всегда хотел уехать туда и разводить лошадей. Лошадей для поло. — Один из моих школьных друзей переехал в Дубай и заработал здесь себе имя и состояние. В Аргентине тебя будет окружать много-много Фефо, — я пытался заставить его выкинуть из головы эту глупую, но такую чудесную идею. — Он помог тебе, когда никто не помог. Он хороший друг. Мы помирились, — поведал мне Альтаир. — Хотя он мог бы сдерживать свой вспыльчивый нрав. — Никогда. Это его фирменный стиль, — я искренне улыбнулся. — Бьюсь об заклад, с тобой еще никто так не разговаривал. — Даже в британской школе-интернате, — Альтаир улыбнулся мне в ответ. — Так ты говоришь, там много таких, как он? — И не сосчитать. — Я слышал, Патагония — довольно пустынное место. Я рассмеялся, и он в ответ сжал мою руку.  — Для начала я должен выйти отсюда на своих двоих, — сказал я ему. — Не рано ли строить планы? — Ты не хочешь быть со мной? — Конечно, хочу, — не задумываясь, сказал я. Теперь, когда Константин умер, ничто больше не мешает мне быть с Альтаиром, и я буду, что бы там ни говорил Конрад или этот проклятый Орден. Пусть сидят в своих замках и целый день строят заговоры — мне всё равно. Если я переживу операцию, я увезу своих мальчиков как можно дальше оттуда.  — Тогда давай будем вместе. Я тоже сыт всем этим по горло; всю жизнь я делал то, что от меня требовалось, но никогда не был счастлив, пока не встретил тебя. Я счастлив, когда думаю о тебе, смотрю на твои рисунки или читаю твои письма. — Ты покупаешь кота в мешке, — смущенно сказал я. — Мы ведь практически не встречались и мало общались. — Зато мы писали друг другу. Было очень приятно получать твои электронные письма и рисунки. — Ты меня очень поддержал, — сказал я ему. — Я радовался, как ребенок, получая каждое письмо, — я прервался и глубоко вздохнул. — Но я не уверен, подойдем ли мы друг другу. Мы из разных миров. — Мы можем попытаться. Я готов всё бросить, чтобы попробовать. Ради собственной души. Разве ты не можешь сделать то же самое, если любишь меня? Я молчал, размышляя. Конечно, я хотел, но как насчет всего остального? Вернуться в Аргентину и жить с ним и моими мальчиками? Без Конрада и всех этих лицемеров вокруг него? И никакого Ордена? Я словно заглянул в бездну. От этой мысли я испытал внезапный прилив счастья. И всё же я боялся, что всё закончится слишком быстро, потому что мы не подходим друг другу. — Сможешь ли ты жить с человеком, у которого двое сыновей, который везде разбрасывает тюбики с маслом и который христианин? — спросил я. — Я буду любить твоих детей всем сердцем, ты станешь хранить свои краски в одном крыле дома, и я уверен, что смогу справится с чудовищно обильным обедом на Рождество, — улыбнулся Альтаир. — Я постараюсь не выходить из себя во время Рамадана. Пост не идет мне на пользу. — Я постараюсь присоединяться к тебе или, по крайней мере, не есть у тебя на глазах. В это время года в Аргентине зима*. Думаю, я смогу это пережить. — Мы должны дать себе шанс на счастье. — Да, должны, — согласился я и снова сжал его руку; мне захотелось его поцеловать, но я не стал — вдруг в его стране это неприемлемо и мало ли что может из-за этого случиться. Он тоже меня не поцеловал, но долго сидел со мной, разговаривая обо всем на свете, пока не пришла медсестра с моим ужином и вежливо, но с опаской не попросила его уйти. Я беспрестанно думаю об открывающихся передо мной возможностях и практически не вспоминаю о завтрашней операции, что странно. Вместо этого я с упоением воображаю, какой могла бы быть моя жизнь с Альтаиром, если бы мы оба оставили позади прежнюю жизнь. Он замечательный человек, хотя у него и бывают «шейхские» дни, но, по сути, он добрый. Он делает меня счастливым, и я думаю, что тоже смогу сделать его счастливым. Мои мальчики полюбят его. Месяцы, проведенные с Константином, помогли мне понять, что мне совсем не нравится жить в Европе. Я плыл по течению, потому что «так было правильно», но я был глубоко несчастен, обманывал сам себя и мирился со всем, что творил Конрад. Мне пришлось разгребать его собственное дерьмо, и я ушел от него только тогда, когда он убил моего отца. Не могу отрицать, что он спас мне жизнь, но это только сравняло наши счеты. Меня с ним ничего не связывает. Даже его дети. Естественно, я скучаю по Клаусу и Карлу, но они никогда не были по-настоящему моими. Мои сыновья будут скучать по ним, но рано или поздно они это перерастут. А какой у меня еще выбор? Вернуться в Цюрих? Четверо мальчишек у меня в квартире по будням, а у Конрада — по выходным? Рождество с ним и Новый год со мной? Садиться в самолет и лететь куда-то каждый раз, когда я захочу увидеть Альтаира? Чушь какая-то. Конрад наверняка начнет против меня кампанию под девизом «показательное наказание» за то, что «бросил его», и сведет меня с ума. Это в его стиле. Лучше всего полный развод без оговорок, и мы с ним в разных концах света. Если повезет, он еще сильнее привяжется к Кристофу, а меня оставит в покое. Фердинанд сказал, что они регулярно обедают вместе, а у Кристофа терпение Меттерниха. Да, это было бы наилучшим вариантом для нас всех, но я не думаю, что это когда-либо случится, — просто потому, что Конрад не умеет проигрывать. Он пропустил этот урок в школе. А теперь он выдумал эту чушь о том, что должен заплатить мне за те годы, что мы были женаты. Как только я выйду отсюда, сразу же позвоню Маргарет Розенберг, адвокату по разводам, которую однажды порекомендовал мой отец. Она уже ставила Конрада на место. Обидно, что он думает, будто я отложу свое решение из-за денег. Нам они не нужны. Было бы хорошо вернуться в те края, которые я знаю лучше всего. Но даже если Аргентина мне не подойдет, я всегда могу поехать в Америку. Несмотря на обстоятельства, при которых я был в Техасе, тамошние люди мне понравились. Я подумаю об этом послезавтра. Дневник Фердинанда фон Кляйста 2 января 2016 года Как будто мало того, что я торчу в этой пыльной дыре, здесь еще и Михаэль Делер — чтобы оказывать «моральную поддержку» (и заодно жить в семизвездочном отеле). Торговый центр не здесь, а в Дубае, глупый. По словам врачей и Вагеманна, операция Гунтрама прошла хорошо. Вагеманн позвонил Конраду и сообщил результаты; бедный старик был удивлен холодностью Конрада, услышавшего эту новость. Если все пойдет хорошо и организм Гунтрама не отторгнет орган, его выпишут через десять дней. Я тоже позвонил Конраду, но он не взял трубку. Я знаю это, потому что Моника сказала, что он свободен, а потом долго извинялась передо мной. Я знаю, что с ним такое. Он считает, что Гунтрам прогнал его, и спрятался в свою раковину, отказавшись от естественного права бороться за то, что принадлежит ему. Идиот! Вдобавок вокруг шныряет этот паскудный шейх. У меня нет никакой уверенности в том, что Гунтрам устоит против этого человека. Нам с Ратко нужно действовать быстро. 4 января 2016 года Абу-Даби — Мы уверены, что это безопасное место? — проворчал Ратко, оглядывая зал китайского ресторана. Микроскопическое пятно соевого соуса на скатерти заставило его усомниться в том, насколько этот ресторан подходит его желудку. — Если мы переживем эту еду, то да, — весело пошутил Михаэль. — Мне рассказал о нем Алексей. Русские постоянно сюда ходят. — Разве нет других мест? — Фердинанд поморщился от жирного запаха фаршированных блинчиков, принесенных официанткой. — Это не Европа, и кто знает, когда сюда в последний раз заходил санитарный врач. — Здесь едят русские, — Михаэль расстроился из-за типичного для этих двух сухопутных крыс поведения. «Как обычно — вечно ноют, в отличие от нас, моряков». — На самом деле это не гарантия, сам знаешь, — покачал головой Фердинанд. — Помню, когда я был в 1990 году в Москве... — Фердинанд, хватит, — оборвал его Ратко, и Фердинанд нахмурился, услышав его тон. — В этом вопросе я провожу линию Горана. — Лапша очень вкусная, — пожал плечами Михаэль, рассматривая содержимое своей золотисто-коричневой тарелки. — Не знаете, что это? — он показал им пластинчатый гриб. — Неважно, — пробормотал он, когда друзья покачали головами, и съел его. — Вопрос состоит в том, что мы должны вернуть Гунтрама в Цюрих, а герцог может согласиться отправить детей в Лондон. Гунтрам уезжает с этим арабом, и мы должны что-то с этим сделать, — обрисовал проблему Ратко. — Горан расстроен. — Гунтрам думает об этом, — быстро вмешался Фердинанд. — На самом деле это довольно сильно раздражает. — Герцог сдался, — сказал Михаэль и добавил в жареную лапшу еще немного устричного соуса. — Но не мы, господа, — прорычал Ратко. — С этим нужно что-то делать. — Можешь попытаться отговорить Гунтрама — удачи тебе, — пробормотал Фердинанд и отпил минеральной воды. — Он находится в эйфорической фазе, видит мир в розовом цвете, и, честно говоря, я никогда не думал, что эта штука, пересадка сердца, приводит к такому резкому улучшению состояния. Через два дня после операции он разговаривает и ходит. Я думал, он будет дольше... прикован к постели. — Ладно, представь себе, что твой двигатель работал на четверть мощности, и вдруг тебе установили новый карбюратор и сделали хорошую очистку трубок, — прокомментировал Михаэль. — Я ожидал чего-то подобного, поэтому поговорил с Алексеем, и сегодня мы встретимся кое с кем из его друзей. Горан тоже думает, что скатертью дорожка. — Это не чересчур? — ужаснулся Фердинанд. — Не для него! — вздохнул Михаэль, он устал от тупости Фердинанда во многих вещах. Начнем с того, что это было его предложение, а теперь он не может его вспомнить? — Мы должны вывезти мальчика из страны одного, без верблюдов на хвосте, а потом, и только потом действовать. Алексей говорит, что самому ему надоела эта свистопляска, но кое-кто в Москве сделает нам пару одолжений, — объяснил тоном он учителя. — Это звучит как три одолжения, — фыркнул Ратко. — Неужели у нас такой большой кредит? — Да, благодаря тому, что кто-то взорвал российский туристический самолет. — Шейх не имеет к этому никакого отношения, — покачал головой Фердинанд. — Этот засранец — приличный бизнесмен. — Если забыть о том, что он гей. Половина их занимаются этим, и все закрывают на это глаза, — Ратко фыркнул, разозлившись еще больше. — Отвратительно! — У тебя никогда раньше не было с этим проблем, — удивленно сказал Михаэль. — Твое свидание пошло не так, как планировалось? — Всё, Делер, ты покойник! — рявкнул Ратко, и Фердинанд с любопытством посмотрел на него. — Один из этих верблюжатников подбивал ко мне клинья. Я женат, мне уже за сорок! — Может, ему нравятся дедушки, — хмыкнул Михаэль. — Ты так хорошо пахнешь, Ратко. — Эти духи мне дала Мирьяна, — сердитым шепотом сказал Ратко. Попытавшись представить себе человека, который флиртует с Ратко, Фердинанд с трудом сдержал улыбку. Невероятно. — Мы так ничего и не решили, — сказал он. — Некоторые из его родственников были связаны с незаконной деятельностью в Сирии, — сказал Михаэль ровным тоном, утягивая с тарелки Фердинанда блинчик и съедая его. — Контакт Алексея сообщил, что через месяц около тридцати шейхов отправляются на соколиную охоту к иракской границе. Это семейное мероприятие, которое он не может пропустить. Вот удобный момент для нас. — Это сделают русские? — Не русские, — с ухмылкой ответил Михаэль. — Слишком рискованно для них. Чеченцы. — Чеченцы? — потрясенно спросил Фердинанд. — Они же на стороне верблюжатников. — При поддержке России, — хитро улыбнулся Михаэль. — Помните Клячко? Похоже, он думает, что шейх как-то причастен к уходу Репина. — Интересно, почему, — злобно улыбнулся Ратко. — Клячко разговаривал со своими людьми в России. Лучший друг Кадырова — тоже наш лучший друг, и он тоже хочет отомстить за эти два самолета**. Он не может просто так пойти против саудовской знати, но ИГИЛ может. — Собаки укусят руку, которая их кормит? — с ухмылкой спросил Фердинанд. — Никто не поверит в это. — Возможно, но для них это прекрасный шанс. Клячко и его люди сделают грязную работу за Путина, саудиты получат серьезное предупреждение, а Кадыров отличится перед Кремлем. — Шейх не саудит. — Но его покойная жена — да. Он вынужден будет поехать на охоту. Из уважения, — сказал Михаэль. — Ты, Фердинанд, должен убедить Гунтрама, что для их отношений полезно, если его «бойфренд» будет продолжать поддерживать хорошие отношения с семьей его бывшей жены. Его пригласили на вечеринку, но, возможно, наш шейх захочет следовать за Гунтрамом, как влюбленный щенок. — И откуда ты это знаешь? — От Алексея, и не спрашивайте меня, откуда он это знает. Думаю, он дружит с неофициальным бойфрендом шейха, — смущенно сказал Михаэль. — Что? Когда Гунтрам был болен, герцог встречался с той змеей, Стефанией, и вы это знаете не хуже меня. Как говорится, с глаз долой… — протянул Михаэль. — Алексей также устроил нам встречу с одним из своих бывших приятелей. — Старина Алексей... На секунду мне показалось, что он запаниковал, — хихикнул Фердинанд. — После того как один из мальчиков вымазал его шоколадным мороженым, — ухмыльнулся Ратко. — Двадцать четыре часа вдали от этих детей — и он придет в норму. Он пока не готов к отцовству. — Кому ты это рассказываешь. Вы бы видели выражение его лица в зоопарке, — хмыкнул Фердинанд. — Я полюбовался этим зрелищем, когда передавал ему ключи от машины. Он всё еще был в шоке, — позлорадствовал Ратко. — Надо было попросить его посидеть с нашими детьми. Мужчины обменялись веселыми взглядами и вернулись к своему обеду. Они молча ели, пока за их стол не подсел мужчина лет пятидесяти. — Петр Владимирович, — поздоровался Ратко с мужчиной и положил салфетку на стол. «Алексей всегда ведет дела с друзьями». — Кузен Ратко, — мужчина энергично похлопал Ратко по спине и сунул пальцы под салфетку Михаэля, чтобы взять спрятанную под ней карту памяти. С широкой ухмылкой он быстро спрятал ее за манжету. — Как поживает Мирьяна? — Отлично. Навещает родственников и хотела бы знать, приедете ли вы к нам в конце месяца, — ответил Ратко по-русски. — Конечно, приедем, — мужчина снова улыбнулся и трижды похлопал его по спине. — Хорошо проводите здесь время? — спросил он Фердинанда по-английски. — Отлично. Немного дороговато, но приемлемо, — ответил Фердинанд. — Нам сто́ит взять один из тех туров в пустыню. Чтобы увидеть соколов и все такое. — Несомненно, сто́ит. В это время года тут очень красиво, и птицы здесь великолепны. Через месяц я привезу из Грозного нескольких родственников посмотреть пустыню. Это то, что нельзя пропустить. — Верим тебе на слово, — Фердинанд улыбнулся и протянул мужчине руку. — Вы не пожалеете, — русский пожал Фердинанду руку и встал из-за стола. — Рад был тебя повидать, Ратко. — Передавай привет вашим братьям, — Ратко похлопал мужчину по плечу. Он посмотрел, как тот уходит, а потом повернулся и попросил счет. На этом чипе было достаточно денег, чтобы заплатить и за обед русского. — Тебе осталось убедить Гунтрама вернуться в Цюрих и отправить шейха в поход, Фердинанд, — повторил Михаэль. — Сыграй в отца. — А ты что собираешься делать? — Я буду держать гаучо подальше отсюда, чтобы он не начал забивать Гунтраму голову романтическими идеями, — ответил Михаэль. — Ратко навестит своих кузенов. Мы должны уехать через шесть дней, как было согласовано. Это ясно? — Очень хорошо, — сказал Фердинанд. — Частный самолет. Наш, — серьезно сказал Ратко. — Если потребуется, затолкай парня внутрь. — Не проблема, — сказал Фердинанд. — Значит, договорились? — Да, — ответил Ратко. 5 января 2016 года — Ты выглядишь гораздо лучше, — с улыбкой сказал Альтаир, увидев, что Гунтрам, одетый в обычную пижаму и синий халат, сидит за маленьким столом и работает со своим iPad. — Разве тебе не следует лежать? — Нет, мне можно ходить. — Гунтрам улыбнулся Альтаиру, когда тот сел рядом с ним. — Заканчиваю несколько писем своему юристу и юристам Франсуа в Новой Зеландии. — Я никогда раньше не видел тебя таким активным. — Я давно не чувствовал себя настолько хорошо, — ответил Гунтрам. — Раньше я обычно думал что-то вроде: «Ох, я должен начать это делать», а теперь: «Что бы мне еще сделать?». Никогда не думал, что когда-нибудь смогу отказаться от бета-блокаторов, но теперь я принимаю только ту штуку против отторжения*** и гепарин. — Рад это слышать. — Что насчет тебя? Как дела? — Отлично. Этот твой немецкий друг даже не спустил меня с лестницы, когда увидел вчера. Может быть, однажды я приглашу его на ужин. — Не волнуйся из-за Фердинанда. Он лучший друг Конрада и очень сердит на меня из-за развода, — Гунтрам коснулся руки Альтаира и смущенно улыбнулся. — Я разговаривал со своими мальчиками по скайпу. С ними всё хорошо. — Ясно, — пробормотал Альтаир. — Всё в порядке. Я договорился с Конрадом — через адвокатов, — что я полечу в Лондон и заберу своих сыновей из его дома. — Ты можешь воспользоваться моим лондонским домом. Полагаю, ты не захочешь останавливаться у него. — Я поживу в отеле или сниму что-нибудь, — покачал головой Гунтрам. — Я не хочу сейчас брать мальчиков к тебе домой. Давай они побудут со мной какое-то время, а потом ты сможешь с ними познакомиться. — Разумно, — Альтаир был совсем не в восторге от этих планов. — Альтаир, это всего на несколько дней или недель. Мне нужно со всем разобраться и навестить кое-каких людей в Лондоне. Как душеприказчик Франсуа, я должен встретиться с его адвокатами и открыть несколько банковских счетов для мальчиков. И мне нужно проверить кое-какие дела отца, — вздохнул Гунтрам. — Я сниму что-нибудь в Буэнос-Айресе и перееду туда через месяц. — Как Линторфф это воспринял? — Не знаю, — серьезно сказал Гунтрам. — Он не даст мне развода ни при каких обстоятельствах — это то, что он сказал Маргарет, моему адвокату. Он привезет мальчиков в Лондон, потому что у него нет выбора, но, вероятно, заставит меня дольше оставаться в ЕС из-за опеки над мальчиками. Маргарет всё еще думает, что делать. — Я должен тебе кое-что сказать, — вздохнул Альтаир, и Гунтрам нахмурился. — Нет, ничего плохого, — быстро добавил он, нашел две бутылки с минеральной водой и поставил на стол. — Если мне понадобится вода, это определенно что-то плохое, — Гунтрам заставил себя улыбнуться, чтобы сгладить свои слова. — Нет-нет. Это не так уж и плохо, — повторил Альтаир. — Немного неловко обсуждать с тобой такие вопросы. — Скажи как можно прямее, — мягко сказал Гунтрам. — Я буду всё отрицать. — Это касается твоего... бывшего мужа. — Что он сделал на этот раз? — вздохнул Гунтрам. «В этом весь Конрад. Не может и минуты сидеть спокойно». — Нет-нет, — Альтаир нервно отпил воды и кашлянул. — Это касается... больничного счета. — Я совершенно забыл об этом. Попрошу медсестру прислать кого-нибудь из бухгалтерии и сделаю переводы, — смущенно сказал Гунтрам. — О нет, дело не в этом, — сказал Альтаир. — У нас было соглашение, но он его не выполняет. Он сказал, что позаботится о счетах в Новой Зеландии и о самолете, а я — обо всем, что будет выставлено здесь. Но сегодня утром я узнал, что он уже перевел значительную сумму на твои расходы здесь. Ты мой гость, и я оскорблен его действиями. — Я понятия не имел, — пробормотал Гунтрам, краснея и чувствуя, как внутри накатывает волна жара. — Никто из вас не должен этого делать. Я поговорю с адвокатами Конрада и всё заплачу сам. — Нет-нет! — сказал Альтаир. — Ты мой гость. Мне будет неприятно, если ты это сделаешь. — Альтаир, у меня есть медицинский полис и достаточно денег, чтобы всё это оплатить, и ты не должен платить за меня ни цента. Я бесконечно благодарен тебе за то, что ты помог мне использовать эту возможность. — Гунтрам, позволь мне заплатить. Кто знает, во сколько тебе обойдутся адвокаты, — Альтаир взял Гунтрама за руку. — Всегда неловко говорить о деньгах. — Альтаир, пожалуйста. Я должен сам сделать это. Уступи мне в этом вопросе, — улыбнулся Гунтрам. — Впервые слышу, что бизнесмен неловко себя чувствует, говоря о деньгах. Как тогда предлагать условия? — В старые времена у вас, среди ваших людей, было принято писать свое предложение на листе бумаги, а затем продавец принимал его или нет путем пожатия руки. Говорить о деньгах — признак плохого тона, — с улыбкой сказал Альтаир. — Рынок золота до сих пор так работает. — Мне всегда советовали снижать цену наполовину, если я иду на восточный базар. — Только наполовину? — Альтаир медленно покачал головой. — Впрочем, в ближайшее время ты не будешь ходить на базары. Гунтрам улыбнулся: — Вот зачем мне жадный арт-агент. Переговоры — это не моё. — Ты заставил меня несколько раз менять свое предложение цены за здание. Я всё еще не прочь его купить. — Тебе не удастся заставить Конрада оттуда съехать. Он не сдвинется с места — его отец сидел там, его дед бывал там, и его дети тоже будут сидеть там. Он унаследовал отцовский фарфоровый сервиз для банка, — Гунтрам покачал головой. — Я поговорю с его адвокатами. — Гунтрам, я не хочу, чтобы у тебя было еще больше неприятностей с ним, но его поведение меня беспокоит, — Альтаир погладил руку Гунтрама. — Он чувствует... ответственность за меня, — сказал Гунтрам, тщательно подбирая слова. — Он, наверное, считает, что мы всё еще женаты, поэтому его долг — заплатить за всё это. Не думай, что это неуважение к тебе. — Почему бы тебе не поговорить с ним? — Потому что он не берет трубку, когда я звоню. Я разговаривал со своими мальчиками по скайпу, с моим двоюродным братом Эберхардом (он их воспитатель), но с Конрадом? Нет. Он разорвал со мной все связи. — У тебя есть двоюродный брат? — Мы вместе написали книгу. Вроде того, — Гунтрам улыбнулся. — И есть вроде как дедушка. Удо Гуттенберг-Заксен, брат моей бабушки, и он был очень добр ко мне. — Надеюсь, мое присутствие в твоей жизни не осложнит твои отношения с семьей. — С Удо? — Гунтрам рассмеялся. — Его внучка вышла замуж за саудита и приняла ислам. Нужно что-то большее, чтобы шокировать его. Не говори ничего плохого о его виноградниках, и всё будет в порядке. — У тебя есть... в твоей семье есть братья или сестры? — потрясенно спросил Альтаир. — Это ветвь хиппи в нашем генеалогическом древе, — сказал Гунтрам. — Костя играет на пианино, как моя бабушка. — Когда тебя отпустят? — спросил Альтаир. — Через два-три дня. — Ты должен переехать ко мне, и я покажу тебе свою страну. — Я планировал переночевать в отеле с Фердинандом и остальными и на следующий день сесть на самолет. — Ты выздоравливаешь после серьезной операции! — запротестовал Альтаир. — Ты не должен так делать, любовь моя. — И я не должен останавливаться в твоем доме. Мое присутствие может вызвать проблемы в твоей семье, и, честно говоря, это было бы оскорблением ваших обычаев. Ты можешь поговорить с ними издали. — Гунтрам, я не собираюсь отказываться от тебя! — Ты не откажешься от меня, — мягко сказал Гунтрам. — Я знаю, что ты любишь меня, но, пожалуйста, не вступай в разногласия со своей семьей. Мы можем встретиться в Лондоне и подумать, что хотим делать дальше. — Я не хочу, чтобы ты уезжал. Не таким образом. — Я бы очень хотел остаться подольше, но мне нужно вернуть своих сыновей. Не хочу, чтобы они так надолго оставались с Конрадом. Если я задержусь здесь, он может создать мне проблемы. Я не знаю, что он замышляет на этот раз, но каждую минуту, когда я не слежу за ним, он использует в свою пользу. Сейчас он слишком «мирный», и это затишье меня беспокоит. — Он обращается с тобой как с имуществом. Почему ты терпишь это? — Не хочу ссориться с ним, пока он не подпишет бумаги и мои мальчики не окажутся под моей единоличной опекой. Возможно, он уже подал заявление на опеку, и какой-нибудь судья уже принял решение, не разрешающее мне вывезти их из Швейцарии. Я до сих пор не знаю, почему он так легко согласился (если он действительно согласился, потому что у меня есть только слова его адвокатов) отвезти их в Лондон. Конрад любит играть грязно — как сейчас с больничными счетами. Он сделал это для того, чтобы хорошо выглядеть в моих глазах, или чтобы я чувствовал себя виноватым, или еще зачем — кто знает… — Я понимаю. — Мне очень жаль, но я вынужден как можно скорее вернуться в Цюрих. Я разговаривал с Фердинандом, он всё устроит. Я всегда мечтал увидеть пустыню ночью, но не хочу раздражать своих друзей. Встречаться с тобой — это вызов, потому что они также друзья Конрада. Мне нужно окончательно развестись, прежде чем я смогу быть с тобой. Гунтрам взглянул на расстроенно притихшего Альтаира и почувствовал себя виноватым за то, что причинил ему такую боль. Он протянул руку, слегка погладил его ладонь и ободряюще улыбнулся: — Это ненадолго. — Пустыня не похожа ни на что, — мечтательно проговорил Альтаир, оправившись от удара, нанесенного его надеждам. — Звезды и луна. Тебя окружает тишина, словно нечто материальное. Ее можно почувствовать физически. — Ты часто ездишь туда? — Несколько раз в год, когда я не путешествую, — Альтаир застенчиво улыбнулся. — Может быть, настало время признаться, что дискотеки — это не моё. Не люблю скопления людей. К сожалению, деловые встречи здесь могут длиться до часу ночи. Меня доводит до белого каления внезапный телефонный звонок, и где бы ты ни находился в этот момент, тебе просто нужно ответить, потому что это кто-то из твоей семьи. Семья здесь — всё. Ты должен исполнять их просьбы, иначе окажешься не у дел и последствия могут быть очень серьезными. — У тебя большая семья? — Шестеро братьев, три сестры, все женаты, имеют детей. Сотня двоюродных братьев и больше тетей и дядей, чем я могу сосчитать. Бывает неловко, когда их имена ускользают из моей памяти. — Календарь Google — твой надежный друг, — пошутил Гунтрам. — Знаешь, что случилось в один из айтов (айт — праздничный день у мусульман)? — сказал Альтаир. — Предполагалось, что я позабочусь о подарках примерно для двадцати детей моих родственников. Мне пришлось путешествовать во время Рамадана, и я забыл дома список имен. Я не мог вспомнить, сколько там было мальчиков и сколько девочек, и я забыл, какого они возраста. — И секретаря под рукой не было? — Нет, потому что я действительно потерял этот лист, и мне было очень неловко звонить матери или ее сестрам, чтобы спросить у них. — Что же ты сделал? — Они все получили одинаковые коробки шоколада «Леди Годива». Дети любят шоколад, не так ли? Кроме того, он халяльный. — Значит, ты выкрутился. — Вообще-то нет. Половину моего списка составляли младенцы, потому что моя мама думала, что я закажу одинаковых плюшевых мишек для всех и так мне будет легче. — В ту ночь твои акции действительно упали, — весело сказал Гунтрам. — Поэтому моя семья предпочитает, чтобы я занимался бизнесом, а не семейными делами. Так намного проще. Сквозь закрытую дверь тихо прозвучал призыв к молитве. — Это азан (призыв к совместной молитве). Тебе пора идти, — Гунтрам прервал рассказ Альтаира. — Я тебя завтра увижу? — Увидишь, — Альтаир наклонился и трижды поцеловал Гунтрама в щеки, отчего тот покраснел. — Ты свихнулся? — в ужасе спросил Гунтрам. — Кто-нибудь мог нас увидеть! — Это традиционный способ приветствия у мужчин. Я могу гулять, держась за руку с другим мужчиной. А вот если я возьму за руку женщину, которая не является моей женой или близкой родственницей, у меня будут проблемы. — Так мы можем идти по улице рука об руку? — скептически спросил Гунтрам. — Если бы ты был арабом, то да, это обычное дело и ничего не значит, — весело ответил Альтаир. — Мы не такие уж монстры, и почему вы всегда думаете о людях с Ближнего Востока самое худшее? — Ну если ты так говоришь… — протянул Гунтрам, не зная, что и думать. — На улице, рука об руку? — Завтра я принесу тебе бутылку бурбона. У меня есть ассистент из Шотландии, который может его купить, — пошутил Альтаир. — Нет уж, спасибо. Я пока не готов к пересадке печени. — Не верь всем рассказам, которые ты о нас слышал. Вот почему я хочу, чтобы ты увидел мою страну вместе со мной. — Я обязательно сделаю это, как только верну своих мальчиков. Обещаю. Самая драгоценная реликвия моей семьи была сохранена и передана нам мусульманином, визирем Каира в XI веке. — И что это было? — с любопытством спросил Альтаир. — Я расскажу тебе позже, — устало улыбнулся Гунтрам. — Сейчас она в Бари. Даже Конрад не знает об этом. Ты видел меня, когда я ее туда вез. Может быть, это был знак свыше. Просто знай об этом на случай, если со мной что-нибудь случится, и сохрани ее для моих мальчиков. Федерико знает, что это такое. — Для меня большая честь, что ты делишься со мной этим секретом. — Я доверяю тебе, — решительно сказал Гунтрам. — Я знаю, что ты будешь уважать ее, потому что один из ваших людей заботился о ней задолго до того, как она попала к нам, и я также знаю, что ты будешь уважать мою волю и станешь искать ее только в случае необходимости, — очень серьезно сказал Гунтрам. — Ты хороший человек, Альтаир. А теперь ступай. Комментарии переводчика: *Мусульмане постятся от рассвета до заката, поэтому зимой, когда световой день короткий, это легче. Последние несколько лет Рамадан приходился на весну-лето в северном полушарии (что соответствует осени-зиме в Аргентине), а далеко Гунтрам не загадывает. ** Два самолета. Катастрофа A321 над Синайским полуостровом — крупная авиационная катастрофа, произошедшая в субботу 31 октября 2015 года над центральной частью Синайского полуострова, ставшая одновременно крупнейшей авиакатастрофой в истории Египта и самолётов семейства Airbus A320, крупнейшей авиакатастрофой 2015 года, а также самой массовой гибелью граждан России в авиакатастрофе за всю историю мировой авиации. Уничтожение российского Су-24 в Сирии — инцидент, произошедший 24 ноября 2015 года. Фронтовой бомбардировщик Су-24М ВКС Российской Федерации, входивший в российскую авиационную группу в Сирии, был сбит ракетой «воздух-воздух», выпущенной истребителем F-16C ВВС Турции в районе сирийско-турецкой границы. (Википедия). *** Иммуносупрессоры — лекарственные препараты, применяемых для искусственного угнетения иммунитета (чтобы не отторгался донорский орган, например).