Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 12 января 2016 года Цюрих Я знаю эту шайку уже почти пятнадцать лет, но до меня до сих пор не дошло. Когда я наконец уясню, что они самые подлые существа, которые только ползают по этой земле? Никогда. Гунтрам слишком глуп, чтобы раскусить их ложь. Я должен был что-то заподозрить, когда позапрошлым вечером они так любезно повели себя со мной и Альтаиром. В полдень меня выписали из Кливлендской клиники, и Михаэль «приказал» Фефо свозить меня на люкс-тур по городу. Я слегка удивился, потому что они все ненавидят туризм, но мысль о том, что иначе придется весь день сидеть в одном номере с кислым Фердинандом, капризным Ратко и весельчаком Михаэлем, решила вопрос. Я поехал. Мы вернулись к ужину, и должен заметить, что Абу-Даби — самый большой и роскошный город, в котором я когда-либо был. Небоскребы, пристани для яхт, торговые центры — всё здесь очень большое, если не сказать огромное. Если что-то здесь выглядит как золото, то, скорее всего, это золото и есть.  Они были так милы во время обеда, и когда пришел Альтаир — без предупреждения, — все трое были исключительно вежливы и не возражали против того, чтобы я встретился с Альтаиром вообще без охраны. Вероятно, они подумали: «Пускай Гунтрам последний раз трахнется», или что-то в этом роде. Да, черт возьми, секс через неделю после пересадки сердца!  Мы ехали примерно час и к закату очутились в пустыне. Дюны здесь необыкновенные — никогда не видел ничего подобного. Некоторые из них достигают высоты двухсот-трехсот метров. Ехать без дороги было немного страшно, но Альтаир знал, что делает. Наконец он остановился и заглушил мотор. Было нежарко, дул приятный прохладный ветерок, и шелковистый песок ласково перекатывался под моими ногами.      Пока я любовался умирающим солнцем, Альтаир вытаскивал из Range Rover`а вещи. Он расстелил большое одеяло, положил подушки и достал что-то вроде большой корзины для пикника. Я улыбнулся: последний раз я ел из корзины для пикника лет в семь, это была школьная экскурсия, и мы все получили по теплому бутерброду на обед. — Жаль, что ты уже поел. — Немцы. Они умрут, если не поужинают в семь, — улыбнулся я. — Но завтра я уезжаю в Лондон.  — Тогда это твоя последняя ночь здесь. Тебе обязательно надо это увидеть. — Тебя не хватятся? — я сел рядом с ним и смотрел, как он достает из корзины посуду, столовые приборы, стаканы и пластиковые контейнеры.  — Моим сотрудникам прекрасно известно, что я нелюдим. Они привыкли к тому, что я могу удрать в пустыню на несколько дней. Но в этот раз мы вернемся уже завтра утром, чтобы ты успел на свой самолет. — Разве это не план заставить меня его пропустить? — я поцеловал его в губы, прежде чем он успел возразить. — Я знаю, что это не так. Грязные уловки не в твоем стиле.  — Нет, в моем стиле заваливать тебя безвкусными часами, — пошутил он, и это стало приятным сюрпризом: оказывается, он способен посмеяться над собой. Альтаир всегда выглядит таким чопорным и царственным, что на его фоне я чувствую деревенщиной.  — Есть кое-что, что ты обязательно должен увидеть перед отъездом, — сказал он, когда мы прервали поцелуй. Я уже хотел спросить, о чем он говорит, но он опередил меня: — Жди и смотри.  Потом мы молча поели. Нас постепенно окружала темнота. Похолодало, и Альтаир сходил к машине за одеялом. Мы легли на подушки, накрылись одним на двоих одеялом и смотрели друг на друга.  Было потрясающе потеряться в его глазах. Они рассказали мне о нем так много, гораздо больше, чем я смог бы узнать из разговоров. Он долго гладил мои щеки и молча целовал, пока зрительный контакт между нами не прервался и я не посмотрел в небо.          Впервые в жизни я увидел Млечный путь. Казалось, что звезды падают к нам, и хотя была ночь, подсвеченное звездами небо было темно-синего цвета. Моя голова закружилась от этой картины, и я потерял дар речи, потому что глаза были не в силах охватить так много красоты.  Альтаир откуда-то знал, что я чувствовал в тот момент, и не мешал мне. Мы почти не разговаривали. Лишь смотрели на плывущие над нами разноцветные звезды.  — Я люблю тебя, — сказал я ему, и он поцеловал меня. — Пообещай мне, что через семь лет мы повторим эту ночь и ты скажешь мне эти же слова. А потом через сорок лет, — сказал Альтаир, и я смог только кивнуть.  Через некоторое время я наконец собрался с духом, чтобы спросить о том, что мучило меня в течение нескольких недель:  — Думаешь, у нас с тобой что-нибудь получится? — У нас получается, когда мы забываем об остальном мире, — сказал он мне. Для меня это была волшебная ночь. Более романтичная, чем когда мы с Конрадом женились или когда я встретил его. Ну, если подумать, наше с ним первое свидание было полной катастрофой. Интересно, о чем я тогда думал. Прямо здесь и сейчас я осознал, что никогда не был по-настоящему влюблен — так, как сейчас. Я любил Конрада и Константина, но это было совсем не так, как с Альтаиром. Я теряю голову, читая его письма, и могу вести себя как засранец, если захочу, потому что Альтаир принял меня со всеми моими неврозами.  Насколько иной могла бы быть моя жизнь, если бы я встретил его в двадцать!  Но что теперь плакать над сбежавшим молоком... Я могу лишь надеяться и молиться, чтобы новая жизнь с ним дала мне всё то, чего у меня никогда не было. Чистую любовь, без долга и вины. Ничем не омраченную. Такую, как та, когда ты впервые влюбляешься и всё кажется новым и сверкающим, когда ты убежден, что твой любимый не способен причинить тебе боль.  Когда ты доверяешь тому, кого любишь.  Альтаир отдавал мне всё, что у него есть, и ничего не просил взамен, и это было невероятно, потому что я никогда не испытывал ничего подобного с Конрадом или Константином. Конрад хотел от меня непоколебимой преданности и послушания, а Константин любил мою способность создавать для него миры.  Альтаиру от меня ничего не надо. Он лишь хочет, чтобы я был счастлив и быть счастливым со мной. Это окрыляет — я никогда не думал, что любовь может подарить тебе свободу, несмотря на то, что ты отдаешь себя другому человеку.      Мы вернулись в город на рассвете, как раз, чтобы я принял душ, дал медсестре сделать мне перевязку и успел переодеться перед полетом. Я позавтракал с нашими ду́шками, и они вели себя очень хорошо. Никаких споров не было, а Фердинанд даже согласился со мной, что если я хочу оплатить счет больницы сам, я должен это сделать. Он помог мне с переводом денег, чтобы расплатиться с Конрадом.  Мы приехали в аэропорт, и я удивился, заметив, что лимузины не остановились у вестибюля, проехав прямо в зону частных рейсов.  — Я забронировал рейс Etihad в Лондон, — сказал я сидевшему рядом со мной Фердинанду. Остальные трусливо попрятались в других машинах.  — Ничего подобного, — сказал он мне. — Мы летим на Bombardier* обратно в Цюрих.  — Я просил Монику забронировать мне билет на рейс до Лондона и сказал, что это за мой счет.  — Это дорого, мой мальчик, — высокомерно просветил меня Фердинанд. — Билет в первый класс стоит около 25 000 на человека. У нас, дай-ка подумать, девять человек, возвращающихся в Цюрих. Час полета Bombardier стоит около 7 000, а нам лететь восемь часов. Получается примерно 225 000 против, скажем, 100 000 — если брать с запасом. Вывод: используя собственный самолет, мы экономим много денег, и нам не придется лететь с плебсом. Тут воняет туристами.  — Я не собираюсь лететь в Цюрих! — Удачи в поиске самолета в Лондон. Всё уже раскуплено. О, вот мы и на месте.  Фердинанд вышел из машины как король, и я увидел, как мои вещи загружают в контейнеры, в том числе портфель с документами и iPad. Мне пришлось поспорить с огромным сербским телохранителем, чтобы вернуть их обратно. В самолете у Ратко внезапно появился интерес к дизайнерским сумочкам и он стал делиться своими открытиями с Вагеманном и моей медсестрой. Я имею в виду, эти двое показывали друг другу подарки женам — вещи, которые продаются только в ОАЭ. Михаэль вдруг заделался трудоголиком, а у Фердинанда хватило наглости сказать мне:  — Мальчик, на твоем месте я бы не послал человека, который возится с моим сердцем, в эконом-класс. Я сел на место Конрада и всю дорогу до Швейцарии ни с кем не разговаривал. Вдобавок у нас случилась пятичасовая задержка, потому что все взлетно-посадочные полосы были заняты, а у поставщика бортового питания возникли какие-то проблемы. Впервые слышу о подобном.  Мы прилетели на следующий день, очень рано утром, и когда я собирался отправиться в главное здание аэропорта, чтобы купить билет в Лондон, Фердинанд любезно сообщил мне, что мои сыновья всё еще в Цюрихе.  — Скажи Линторффу, если он не хочет меня видеть, пусть отправит их в мою квартиру, — рявкнул я.  — Почему бы тебе не поехать со мной? Я отвезу тебя домой, и ты повидаешься с ними там. Сейчас они, скорее всего, в школе. Каникулы закончились.  — Это меньшее, что ты можешь сделать, — бросил я, не задумываясь, потому что очень разозлился на Фердинанда. Ненавижу, когда он притворяется тупым, потому что это не так. Они с Конрадом наверняка что-то замышляют, но, увы, с этой стороны аэропорта нет такси.  У Дитера, дворецкого, чуть не случился сердечный приступ, когда он увидел меня; он заикаясь, пробормотал, что его светлость в библиотеке.  — Не беспокойте его. Я здесь не для того, чтобы с ним повидаться. Приведите моих детей и вызовите такси, — сказал я ему, и Дитер побледнел.  — Гунтрам, перестань капризничать как девочка, — сказал Фердинанд и вошел в дом. Издалека я услышал, как он крикнул: «Кофе!» Мне оставалось лишь последовать за ним в гостиную.  * * *  — Здесь виконт, ваша светлость, — осмелился прервать своего разъяренного хозяина помертвевший от страха Дитер. День не мог начаться хуже: рано утром позвонила секретарь герцога и сообщила, что его кабинет пострадал из-за протечки трубы. Настроение хозяина стало еще более скверным, чем обычно в последнее время — с тех пор, как уехал виконт. Герцог жаловался на шум, производимый уборщицами, поругался с шеф-поваром из-за завтрака, уволил садовника и наорал на телохранителей за то, что они не вывели погулять его собаку, хотя до этого сказал, что собирается сделать это сам. — Кто здесь? — холодно переспросил Конрад, не отрывая взгляда от документов.  — Виконт де Мариньяк, — в этот момент Дитеру захотелось провалиться сквозь землю. — Господин фон Кляйст тоже здесь. Конрад захлопнул папку, резко отодвинул стул и прошагал мимо потрясенного Дитера.  Две уборщицы присели в реверансе, увидев герцога, большими шагами направляющегося к гостиной, но он не обратил на них внимания. Конрад кипел от возмущения. Даже его покойная мать не осмелилась ослушаться прямого приказа. Гунтраму было запрещено появляться в доме, однако он здесь, явился без предупреждения!  Конрад распахнул дверь и, как ураган, ворвался в гостиную.  У него перехватило дыхание, когда он взглянул на стоящего у камина Гунтрама. Конрад будто снова увидел того мальчика, в которого влюбился много лет назад в Нотр-Даме. Гунтрам стоял, гордо расправив плечи, и его глаза блестели, чего Конрад не видел с тех пор, как Гунтрам впервые заболел. А сейчас он был такой живой... Конрад открыл было рот, чтобы обругать его за неподчинение, но слова умерли у него на языке.  — Избавь меня от своей истерики, Линторфф, — холодно сказал Гунтрам. — Мы бы могли избежать этого неприятного момента, если бы ты отправил моих детей в Лондон, как договаривались. Пожалуйста, попроси их няню их собрать. — Лондон? — недоуменно переспросил Конрад. Зачем бы ему отправлять малышей в Лондон в разгар лыжной недели? — Боюсь, произошло недоразумение, — сказал он и впился взглядом в сидящего на краю стула притихшего Фердинанда. — Курт и Костя уехали в Ленк. Катаются на лыжах со своими одноклассниками. Конрад и Гунтрам обескураженно переглянулись, не зная, что сказать или сделать дальше. Оба были сбиты с толку, и каждый смотрел на другого, словно не понимая, кто перед ним.  Внезапно оба они не смогли вспомнить, почему так сильно ненавидят друг друга.  «Он стареет, — подумал Гунтрам. — Мы оба стареем».  — Ну ладно, я пошел, — весело объявил Фердинанд, когда Конрад и Гунтрам уставились друг на друга, как будто видели первый раз в жизни. Это был хороший знак. В самой атмосфере было что-то иное, чем во время множества других их столкновений, свидетелем которых Фердинанд был за эти годы.  — Подожди меня, пожалуйста, — с холодной вежливостью сказал Гунтрам. — Я еду в свою квартиру. Извини, что побеспокоил тебя, Конрад.  — Я сейчас не в офис. Я собираюсь навестить мать, — поспешно сказал Фердинанд и элегантно рванул к двери. — В Берне.  Но ему пришлось остановиться — Конрад перегородил путь к двери, хмуро глядя на него.          — Видимо, я не ошибусь, если предположу, что завтра мой кабинет будет в полном порядке, — прорычал он, и Фердинанд нервно улыбнулся. — Передавай от меня привет твоей матери... в Люцерне. — Да, точно, в Люцерне. В свои девяносто три она соображает лучше, чем я, — Фердинанд рывком открыл дверь и быстро ушел.  Конрад ужаснулся: Фердинанд снова ведет себя как идиот и пытается их свести. «Гунтрам тут ни при чем. Я должен был догадаться. Грязная игра — не в его стиле».   Гунтрам повернулся к Конраду спиной, поднял свою сумку и повесил через плечо.  — Я тоже уезжаю.  Он тоже понял, что Фердинанд и остальная стая очередной раз решили сыграть «в сваху», и, как обычно, их попытки закончились трагедией или дешевой комедией. Конрад был прирожденным лжецом, но он никогда не впутывал в свою ложь мальчишек. Адвокаты просто говорили то, что им велел человек, выписывающий чек, и на этот раз Фердинанд, должно быть, написал там что-то очень красивое.          — Через полчаса шофер отвезет тебя обратно в город, — Конрад захлопнул дверь перед носом дворецкого. Гунтрам казался настолько другим и настолько живым, что Конрад не мог не разглядывать его. Сейчас в его глазах не было той ненависти, с какой он смотрел на Конрада, когда узнал о гибели своей семьи.  — Я вызову такси.  — Таксисту потребуется столько же времени, чтобы добраться сюда, сколько тебе, чтобы дождаться шофера. Сядь, — холодно сказал Конрад, быстро стряхнув наваждение. «Что со мной такое? Это всего лишь Гунтрам!»        — Дитер, чаю! — крикнул он дворецкому, ожидающему за закрытой дверью.  «Теперь я понимаю, почему все так жаловались на его характер, когда я впервые приехал сюда». Гунтрам сел на отдельный диванчик, надеясь, что Конрад поступит так же и журнальный столик будет верно служить им барьером. Дитер подал чай, но Гунтрам не проронил ни слова. Конрад увидел вишневое печенье, которое так любил Гунтрам, и на мгновение задумался, насколько масштабен заговор, если в нем замешан даже шеф-повар. Хотя Гунтрам даже не взглянул на печенье, Конрад знал, что он единственный его ест, поскольку его мальчики предпочитали шоколадное.  — Сейчас ты выглядишь намного лучше, — нарушил тяжелое молчание Конрад.  — Спасибо, — ответил Гунтрам после долгой паузы. — Я и чувствую себя намного лучше. Послеоперационный период оказался легче, чем я ожидал.  — Да, Фердинанд говорил мне, — Конрад отпил из своей чашки. Холодность Гунтрама была мощным оружием, и он определенно знал, как разыграть свои карты, чтобы подчинить его своей воле. — Почему ты решил, что Курт и Костя в Лондоне? Они уехали со школой на всю неделю. На лыжную станцию в Ленке. Я думал, ты знаешь. — Фердинанд сказал, что ты согласился отправить их в Лондон, чтобы я здесь не показывался — как ты «скомандовал». Мне нужно уходить сейчас, пока меня не увидели Клаус с Карлом. Мои юристы поговорят с твоими.  — Может быть, нам стоит разобраться во всем самостоятельно, без этих стервятников. На карту поставлено многое, начиная с наших сыновей, — бесстрастно сказал Конрад. Внутренний голос вдруг завопил: «Он мой!», но Конрад решил не обращать на него внимания. — Мои дети — мои, — твердо сказал Гунтрам.      — Мне передали полную опеку над Костей, — сообщил новость Конрад и отпил чаю. Гунтрам уставился на него, не в силах понять смысл его слов. — Новозеландский судья и местный. Тебе нужна моя подпись, чтобы вывезти их из страны — кажется, это ты планируешь сделать. Ты увез Курта без моего разрешения, и судья вынес решение в мою пользу, пока ты был в Абу-Даби.  Гунтрам молча поставил чашку на стол.  — Если ты хочешь войны, ты ее получишь, Линторфф, — спокойно сказал он.     — Не угрожай мне, Гунтрам. Я плохо реагирую на угрозы.  — Я тебе не угрожаю. Это просто честное предупреждение, чтобы ты успел привести свои дела в порядок.  — Тебе со мной не справиться.  — Мне будет приятно увидеть тебя в тюрьме, — спокойно сказал Гунтрам. — Я с удовольствием посмотрю, как разваливается Орден, и я буду рад уничтожить большинство твоих компаний.  — Поосторожнее со словами. Это мое последнее предупреждение: я не позволю тебе разделить братьев, словно они какое-то неодушевленное имущество, — прорычал Конрад, и его холодный взгляд заставил Гунтрама замолчать. — Останься в Цюрихе, и давай договоримся, как мы оба будем с ними общаться.  — Хорошо, мы с Альтаиром переедем в отцовский дом, — ехидно сказал Гунтрам, несмотря на то, что в этот момент боялся Конрада; в его глазах сверкал тот стальной блеск, который напугал Гунтрама, когда он впервые увидел его в Венеции. Идеальное порождение льва и кобры.  — Собираешься разыграть трюк леди Ди?** — фыркнул Конрад. — Ты не можешь быть таким глупым. Одно дело — Репин, мы промолчали, в основном, чтобы защитить Антонова, но этот араб? Ты можешь лишиться своей... «военной поддержки». Кажется, ты забыл один неприметный, но важный нюанс: чтобы быть одним из так называемых Сыновей Христа, тебе необходимо придерживаться своих корней. Гунтрам, придумай что-нибудь другое, прежде чем Горгасали, ди Маттеи и их крестоносцы побегут к своим исповедникам за отпущением грехов и начнут искать других детей Марии Магдалины.  Гунтрам затаил дыхание, когда услышал имя Алексея. Разум подсказывал ему, что Константин сам напросился, но все равно получить подтверждение своих подозрений таким грубым образом было больно. Он скучал по Константину каждый день, но тот был мертв и Гунтрам ничего не мог сделать, чтобы вернуть его.  — Хорошо, дорогой, если ты хочешь, чтобы я остался с тобой, — издевательски сладко проговорил Гунтрам, — я останусь с тобой, в каждом твоем совете директоров. В конце концов, я уже делал твою работу и сейчас чувствую себя намного лучше. Я легко смогу заменить тебя. В глазах Конрада на короткий миг блеснула ярость, но железная воля заставила его сохранять спокойствие.  — Будет приятно снова увидеть тебя за работой, — сказал он, передразнивая тон Гунтрама. «Если это то, чего ты хочешь, ты получишь самый темный кабинет».  «Если он будет работать со мной, у Горгасали и ди Маттеи не будет никакого повода воевать со мной. Это даже лучше, чем письмо или разговор. На самом деле, для меня это наилучшая развязка».  — Из-за жульничества Volkswagen*** и грядущего Брекзита я совершенно измотан, — сказал Конрад, чувствуя, как поднимается настроение. — Скандал с Volkswagen неизбежно повлияет на их дочерние компании, и я отчаянно пытаюсь найти решение, как им остаться на плаву и вместе с тем избежать массового увольнения персонала. Я скажу Монике ввести тебя в курс дела и организовать встречи с руководителями компаний, — Конрад поднялся. «Если она смогла так убедительно солгать мне, она сможет добавить к моей истории парочку сирот».  — Прошу прощения? — Гунтрам глубоко вздохнул. Он не мог поверить своим ушам.  — Может быть, я был слишком категоричен в своем предыдущем подходе к нашему расставанию и не имеет смысла запрещать тебе здесь находиться. Можешь остановиться в коттедже и там работать с документами.  Гунтрам растерялся и с трудом мог следить за речью Конрада. Он открыл было рот, но Конрад не обратил на него внимания и продолжил излагать свой план.      — Твои мальчишки вернутся через три дня — я не хочу забирать их из лагеря раньше времени, потому что они хорошо сошлись со своими новыми одноклассниками. Ты можешь использовать эти дни, чтобы всё прочитать и представить совету директоров свое предложение. — Я не буду работать на тебя. Это нелепо! — запротестовал Гунтрам, но Конрад направился к двери, словно не слыша его.  — Я скажу Дитеру отнести туда твои вещи. Видишь, как легко разрешаются дела без юристов над душой? Они любят делать из мухи слона, — с этими словами Конрад закрыл за собой дверь, оставив Гунтрама размышлять о том, что сейчас произошло.  Дневник Гунтрама де Лиля (продолжение) 12 января 2016 года К тому моменту, как мы оказались в гостиной, моя ярость достигла апогея. Сначала Конрад заставляет меня сесть в свой дурацкий самолет, потом, зная, что я приеду, отсылает моих детей, и теперь еще я вынужден его ждать.  Конрад вошел в комнату, и я не ожидал того, что увидел. Он казался каким-то другим, как будто развод пошел ему на пользу. Он и так всегда неплохо выглядел, и сейчас в нем ничего не осталось от пойманного в ловушку человека, какого я запомнил в последние месяцы перед нашим разрывом. Что ж, тогда он чувствовал себя виноватым. Теперь же передо мной был прежний Конрад, такой, каким я впервые увидел его в Венеции. Высокий, самоуверенный, излучающий ту ауру силы, которая всегда завораживала меня. Мне понадобилось усилие, чтобы прийти в себя, но ярость и негодование оказали мне добрую услугу.      После того как Фердинанд сбежал (как всегда), Конрад повел себя обычно — то есть как самоуверенная свинья. Мы поспорили, и он сказал мне, что получил полную опеку над моими детьми, и я до сих пор не понимаю, как он заставил меня решать его собственные проблемы с испанской компанией по производству пружин и обеспокоенными лондонскими трейдерами.  Я понятия не имею, как это случилось. Я был так зол на него, что не заметил, как съел целую тарелку печенья от Жан-Жака.  Да, я превращаюсь в «заедателя стрессов», как Фердинанд. Я позвонил своему адвокату, и она что-то жалко лепетала в свое оправдание; я узнал, что на то, чтобы забрать опеку у Конрада, потребуются месяцы, если не годы. Ублюдок! Я чуть не уволил ее за то, что она этого не предвидела. Мне придется искать другого адвоката, и, к моему несчастью, Конрад решил последовать совету моего отца — избавился от этого бесполезного болвана Меренгетти и нанял новых стервятников, которые, похоже, знают, что делают.  Думаю, не прошло и часу, как мне позвонила Моника, завалила мой почтовый ящик документами и рассказала слезливую историю о маленькой пружинной компании, затерянной среди испанских равнин. Выживание целой деревни зависит от того, перенесет ли Volkswagen производство пружин в Китай.  Мне стало жаль бедняг, и я начал читать материалы на айпаде. Вернулся Дитер и спросил, не хочу ли я использовать свой личный кабинет в наших апартаментах, поскольку герцог занял библиотеку, а коттедж пока не подготовлен. Хотя меня напрягло то, что надо возвращаться в спальню, которую мы когда-то делили, софа в гостиной не нравилась моей спине, мой iPad практически разрядился, и мне нужно было сделать несколько заметок. Итак, я пошел туда.  Там был этот блохастый пес, он завыл, увидев меня, и испортил мне брюки. Хорошо хоть, что он был очень занят — грыз ботинок Конрада. Так ему и надо.      — Йоханнес ужасно скучал по вам, сэр, — сказал мне Дитер, быстро «подчистив» место преступления. Нет, Конрад никогда об этом не узнает, потому что думает, что обувь ручной работы растет на деревьях. Он этого даже не заметит. Все его туфли выглядят одинаково с 1972 года.  Все мои вещи были на месте. Нетронутые и непотревоженные. Конрад действительно страдает консерватизмом. Если с тобой хотят развестись, побросай вещи своего бывшего в картонную коробку и снеси ее в подвал.  Я начал работать и к середине дня вспомнил про Альтаира. Он, конечно, не обрадовался, услышав, что я в Цюрихе, и страшно разозлился на Конрада и мою неспособность ему противостоять. А что я мог сделать? Отравить его? Обвинить его? Меня ждут проблемы посерьезнее.  Альтаир кричал на меня полчаса, и он прав. Хорошо, что мы говорили не по Skype, потому что я сидел примерно в семи метрах от кровати Конрада, с большой дворнягой, пускающей слюни на мои колени, за столом, заваленном бумагами Конрада.  Отличный способ начать честные отношения!          Я снова вляпался в это дерьмо, и, насколько я помню, всё произошло точно так же, как тогда, когда мои «приятели» Горан и Алексей обманом заставили меня уехать из парижской квартиры Константина. «Герцог готов к переговорам», — говорили они.  Ага, конечно! Я проклинал собственное слабоумие, а потом решил, что лучше мне начать работать, прежде чем я испорчу свое новое сердце очередным приступом.  Я работал до ужина, разговаривал по телефону с Сен-Клодом (который был на грани нервного срыва из-за людей Фаража****. Я думал, что мы на их стороне), с испанским политиком, пытаясь убедить его открыть свой кошелек ради системы налоговых льгот маленького городка, Лавровым, Моникой и наблюдал, как переполняется мой почтовый ящик.  Пришел Дитер и сообщил мне, что обед накрыли в ежедневной столовой.  Я спросил, может ли он принести мне что-нибудь сюда, но наш Жан-Жак не желает, чтобы его творения путешествовали по лестнице.  Мне пришлось обедать с этим ублюдком. Жан-Жак приготовил суп в хлебе от L'Élysée, руладен и то яблочное мороженое, которое я так люблю. Настоящий пир, но я всё больше отмалчивался.  Конрад говорил о мальчиках, которые ходят в ту школу, которую я выбрал перед отъездом, о том, что Клаус и Карл теперь ужинают «со взрослыми», поскольку им исполнилось двенадцать (я чувствовал угрызения совести из-за того, что пропустил их день рождения); что они сдали экзамены в гимназию; что он нанял для Кости учителя по фортепиано и что Курт без ума от компьютеров и роботов. У мальчиков сложились прекрасные отношения, но Костя плачет с тех пор, как приехал сюда, потому что скучает по мне. Он очень привязался к Карлу и везде ходит за ним. Также ему очень нравится его «дядя Горан», который учит его музыке.  — Если мы разлучим их, то только травмируем их еще больше, — сказал Конрад, и он прав, но я не вижу другого выхода. Он собирается приглашать Альтаира на ужин? Не думаю, а если и пригласит, то подаст к столу жареного кабана.  Он ничего не спросил о моих планах на будущее, как будто мое присутствие в этом доме было чем-то само собой разумеющимся. Вдобавок к своим навыкам «избирательного слуха» Конрад овладел искусством «избирательного контроля» и «избирательного мышления». Я всю жизнь думал, что он ревнует ко всему, что меня окружает! А оказывается, если ему это удобно, он устраивает сцену, если нет — ну что ж, это не так уж и важно.    На этот раз он не получит того, чего хочет. Я знаю эту игру.  Я вернулся к работе. Какого черта я это делаю? Не то чтобы он платил мне зарплату. Альтаир прав. Я ненормальный.  В половине шестого вернулись из школы Клаус и Карл, и я ахнул, увидев их. Они так сильно выросли. Почти 5,5 фута роста и широкие, как у их отца, плечи. Они очень обрадовались, увидев меня, и мы долго обнимались. Карл несколько раз спрашивал, собираюсь ли я снова уехать. Я уклонялся от ответа, как мог, но все мои утренние решения к шести часам полетели к чертям. Конрад сказал им, что я лежал в больнице и ко мне было подсоединено сложное устройство, и о пересадке сердца. Будто бы мы решили, что лучше всего разделиться, пока мне не станет лучше. Но их больше интересовало, какой будет моя жизнь теперь, когда «мое» сердце работает исправно.  Я никогда не задумывался об этом. Теоретически теперь я могу делать всё, что может делать нормальный человек, если буду принимать новые таблетки. Перспектива нормальной жизни будоражила мое воображение. Я понятия не имел, что им ответить, и осознал, что до сих пор всерьез об этом не думал. Я снова нормальный человек, а не калека, и мне не нужно чувствовать благодарность за то, что кто-то хочет разделить со мной свою жизнь.  — Оставьте Гунтрама в покое, ему нужно закончить свою работу, — прервал нас мистер Зануда. — У вас, наверное, тоже есть домашнее задание.  — Увидимся за ужином, да? — спросил меня Клаус, и прежде чем я успел что-то ответить, Конрад объявил, что я останусь, пока не вернутся мои мальчики. Пришлось согласиться.  Я благодарен Конраду за то, что он не стал настраивать мальчиков против меня. Это говорит в его пользу. Я делал то же самое для него, хотя это было очень тяжело. Но мы не должны втягивать в наше дерьмо детей.  Я продолжил работать в одиночестве. Было поистине странно идти в гардероб Конрада за моими старыми вещами, чтобы переодеться к ужину. Ему надо было отправить их в благотворительный магазин или что-то в этом роде, а не хранить больше года. Завтра скажу Дитеру, чтобы он их вынес.  Ужин с мальчишками прошел хорошо, и я был рад их присутствию. Иначе я бы заколол Конрада костями из второго блюда. Увидев их гримасы при виде вареной рыбы, я вспомнил время, когда они были совсем маленькими и Конрад постановил, что они будут есть ее каждые пятнадцать дней, несмотря ни на что. Хорошее было время. Я уложил мальчиков спать и пошел в гостиную, чтобы найти кого-нибудь, кто подскажет мне, как вызвать такси. Меня отправили спать в голубую комнату в башне — ту, которую я получаю всякий раз, когда мы «недовольны» друг другом. Мои бывшие комнаты в детском крыле были переделаны в музыкальную комнату для Кости и настоящую студию для Клауса и Карла — место, куда малышам путь заказан. Я застал Конрада с бокалом в библиотеке. Я сел на свое обычное место, но отказался от спиртного, удовольствовавшись минеральной водой.      — Думаю, мы должны поговорить как взрослые люди, — сказал я.  — Мне почти шестьдесят, а тебе скоро исполнится тридцать пять, — он поставил стакан на стол рядом с собой.  — Мне еще нет и тридцати четырех. Это было грубо, — не знаю, зачем я это сказал. Его это не касается!  — Я знаю, — мягко ответил Конрад. — Это был наш собственный annus horribilis (ужасный год. — лат.*****), и все же мы снова здесь. Как ты?  Этот вопрос меня озадачил, так как я не знал, что ему сказать, но сейчас он казался вполне адекватным, так что настало время начать переговоры.  — Я не буду тебе лгать. После операции мне стало намного лучше. На самом деле я чувствую себя так, как будто мне снова девятнадцать и я с тобой не знаком, — ответил я и мягко добавил: — Я люблю другого человека. Может быть, любил и раньше, поэтому я хочу развода.  — Этот человек очень тебя любит, — сказал Конрад, и я нахмурился. — В Новой Зеландии я дважды долго разговаривал с ним, и он показался мне хорошим человеком.  — Альтаир — действительно хороший человек, со своими недостатками, как и все мы, но в целом хороший, — сказал я. — Сохранять наш с тобой брак не имеет смысла, это никому из нас не на пользу. Полный разрыв — наилучший вариант.      — Ты действительно хочешь бросить моих мальчиков? Хочешь лишить меня доступа к твоим детям? Это самое суровое наказание, какое ты только мог измыслить, Гунтрам. Я чуть не сошел с ума от беспокойства и страха, когда ты увез Курта. Ты назвал его в мою честь, помнишь? Ты даже просил меня присмотреть за Костей, когда был очень болен. Я не дам тебе развода. Я пойду в суд и буду бороться с тобой до моего последнего вздоха. Делай что хочешь, но будь готов к тому, что тебе придется со мной бороться.      Я сделал глубокий вдох и сказал: — Ты хочешь, чтобы мы стали ненавидеть друг друга еще больше? Детям от этого будет только хуже.  — Я не ненавижу тебя, даже после того, как ты сбежал к Репину и забрал моего малыша. Что-то внутри меня мешает мне ненавидеть тебя.    — Ты меня не ненавидишь? — фыркнул я. — Это смешно, если вспомнить, что ты велел казнить моего отца, а потом сказал мне: «Надо же, Лакруа снова куда-то пропал».  — У меня были веские причины так поступить, — сказал он мне. — Я надеюсь, что тебе никогда не придется принимать подобное решение. Вопрос стоял так: либо он, либо ты и мои дети. Я не колебался и сделал то, чего от меня ждали. Ты никогда не был в большей опасности, чем в тот день.  — Меня это не удивляет, — тихо сказал я. — Ненавижу эти игры. — Ты играл так же, как и я. Я никогда не хотел для тебя такого и не хотел лгать тебе, но сделал это, потому что думал, что так ты легче переживешь то, что он снова предал твое доверие. — Мой отец играл в опасную игру и использовал меня, — сказал я, и Конрад удивленно взглянул на меня. Думаю, он не ожидал, что я когда-нибудь такое скажу, но теперь мне известно, что произошло на самом деле. — Он знал, что делает, когда отправлял деньги не в те руки чеком, на котором стояла моя подпись. Я искренне считал, что это для езидских девушек, но мне следовало задуматься, потому что у нас не имелось работающих благотворительных организаций в том районе. Это была моя ошибка.  — Однако эта цепь ошибок запустила дальнейшие события, — я глубоко вздохнул. — Я лучше узнал Альтаира и влюбился в него. Константин появился буквально из ниоткуда, и у него был Костя. Я остался с ним, потому что он был как отец для моих мальчиков. Он даже сказал мне, кто их мать, и так случилось, что я ее знаю. Может быть, ты думаешь, что я ненормальный, но у нас с Константином некая связь, которая уходит глубже, чем наша с тобой. Я не мог жить без него, зная, что он где-то рядом, и он не мог без меня. Когда мы были вместе, это было... здорово.  — Все эти годы я чувствовал себя вором, потому что перехватил инициативу и первым добился тебя, — печально сказал мне Конрад. — Я знаю, что вы с Репиным идеально подходили друг другу, и я благодарен тебе за твою преданность, которую ты проявлял ко мне, когда мы были вместе.  Это стало для меня настоящей неожиданностью. Он никогда раньше не говорил ничего подобного.   — Я любил тебя, — грустно сказал Конрад. — И я думал, ты любишь меня в ответ.  — Любил, — сказал я ему. — Я любил тебя и Константина одновременно, но по-разному. Это вряд ли можно назвать преданностью.  — Ты всегда действовал открыто. Это и есть преданность. Ты делал меня очень счастливым. Счастливым до такой степени, что я даже не подозревал, что люди могут быть так счастливы.  — Я был очень счастлив с тобой, но я не могу взять и просто забыть то, что случилось с моим отцом. Я здесь не в безопасности, как и мои мальчики.  — Гунтрам, ты один из нас и никогда не предавал нас. Я рискнул нашим браком, чтобы спасти тебя, — решительно сказал Конрад. — Скажи-ка, ты бы сообщил полиции, что это Антонов убил Репина? — Нет, — мгновенно ответил я. — Я не могу. Алексей спасал мою шкуру столько раз, что и не сосчитать, и то, что произошло между ними, это карма. Я также ничего не сказал бы против Горана, Ратко или кого-либо из этих сумасшедших сербов, с которыми мы живем. Если это не мафиозная круговая порука, то я не знаю, что это.  — Вот почему мы тебя не отпустим, — сказал Конрад. — Развод для нас ничего не значит. Это просто бумажка. Ты их Гроссмейстер — и собираешься жить с мусульманином? — Вот почему я уезжаю, — сказал я. — Так что вам больше не придется встречаться со мной. Я был счастлив в Новой Зеландии без вас. Это было лучшее время в моей жизни. — Это был просто отпуск от твоих обязанностей. Нам всем он нужен время от времени. Неужели ты думаешь, что этот человек сможет заменить тебе Репина и вернуть всё то, что ты потерял? Посмотри на себя. В тот самый момент, когда ты услышал об этой маленькой компании в глухомани (я купил ее, чтобы сделать кое-кому одолжение), ты со всей своей энергией взялся за дело, добиваясь, чтобы она снова заработала. И ты всерьез думаешь, что ты не один из нас?  — У меня достаточно денег, чтобы создавать собственные компании в глухомани.  Может быть, Конрад и прав, но для меня это ровным счетом ничего не значит.  — Господь дал тебе новый шанс. Подумай о своем будущем, пока дети не вернутся домой. Предлагаю тебе перемирие. Давай постараемся отбросить наши обиды и вести себя друг с другом цивилизованно. Я не держу на тебя зла.  — Я не могу быть твоим другом после всего того, что произошло, но я знаю, что ты спас мне жизнь, когда нарушил мое медицинское завещание. Я не могу ненавидеть тебя, но я хочу и дальше жить вдали от всего этого.  — Мы не обычные люди, Гунтрам. Я знаю это с самого рождения, а ты понял это с годами. Наши привилегии тесно связаны с обязательствами по отношению к окружающим нас людям, — сказал мне Конрад. — Ты, должно быть, очень устал после полета и работы. Увидимся завтра.      Вот так он отправил меня спать. Я был эмоционально истощен, поэтому безропотно поднялся за ним по лестнице, и он проводил меня до моей комнаты. Мы пожелали друг другу спокойной ночи и всё.  Я никак не могу заснуть, поэтому печатаю всё это на своем ноутбуке. Не знаю, что собираюсь делать. Когда я увидел моих мальчиков, — да, Клаус и Карл — мои дети, как бы я ни отрицал это, мой мир перевернулся с ног на голову.  Поведение Конрада сводит с ума. Я ожидал конфронтации, но он предложил перемирие — и это после того, как отобрал у меня опеку над моим собственным сыном. Мне потребуются годы, чтобы опротестовать судебное решение. Он был «мил», но ударил меня ножом в спину. Он предлагает пряник, но я знаю, что у него где-то спрятан кнут. И не пожалуешься — потому что так было всегда.  Меня одолевают сомнения. Я люблю Альтаира, но это прыжок в бездну. Здесь я знаю всё, знаю, чего от меня ждут, и мои дети в привычном для них месте. Я не могу снова лишить Курта и Костю всего того, что им знакомо и что у них есть. Курт очень расстраивался, потому что больше не ходил в школу, и скучал по своему омару. Только внимание Константина, любопытство и желание озорничать немного отвлекали Курта от переживаний. Конрад не лжет, когда говорит, что Курт счастливее здесь со своими братьями, чем в далекой стране.  Мой Костя, наверное, был в замешательстве и отчаянии. Я в больнице, Константин убит, и какой-то незнакомый человек забирает его от всего того, что он знает.          И вот теперь в довершение всего появляюсь я и хочу увезти его с континента, чтобы он жил с совершенно незнакомым человеком. Наверное, он уже завел друзей в новой школе. Конрад сказал мне, что Костя был поражен, увидев в классе так много детей, и для него было внове, что у него теперь есть учитель.  Костя путешествует с новыми друзьями, и это первый раз, когда он один с детьми своего возраста. Конрад показал мне фотографии, размещенные учителями в Интернете, и мой малыш выглядит очень счастливым. Конрад сказал ему, что я снова здоров и скоро вернусь за ним. Я уверен, что он уже привязался к Конраду, и я с этим ничего не могу сделать. Михаэль и Фердинанд много говорили о нем, когда мы были в Абу-Даби, — он и им тоже понравился.  Я не могу снова бросить Клауса и Карла. Мне не следовало этого делать, но мои собственные страхи ослепили меня. Конрад прав: я делаю их несчастными. Я должен быть очень благодарен за то, что они всё еще разговаривают со мной, хотя я причинил им столько горя. Я всегда убегаю, а они страдают. Они просто дети, и я виноват перед ними.  Я разрываюсь между моими мальчиками и Альтаиром. Он собирается отказаться от своей прежней жизни ради меня и нескольких лошадей посреди Пампы. Я не вправе просить его об этом.  Вопрос в том, смогу ли я жить без него? Я так не думаю. Примечания переводчика * Самолеты канадской компании Bombardier Inc.  ** Принцесса Диана рассматривала возможность принять ислам, чтобы выйти замуж за пакистанского врача, но он слинял. Потом она вовлекала сыновей в общение со своим последним любовником, тоже мусульманином, что очень напрягало Британскую королевскую семью.     *** Концерн Фольксваген с помощью программного обеспечения, установленного в автомобилях, искусственно занижал уровень выбросов при тестировании. Это жульничество вскрылось в сентябре 2015 года, и последовали крупные судебные иски.  Скандал получил название «Дизельгейт». **** Видимо, имеется в виду Найджел Пол Фараж, британский политик. Фараж был известен своими резкими и зачастую скандальными выступлениями в Европарламенте, критикующими евроинтеграцию в рамках Евросоюза и еврозоны. В начале 2019 года основал Партию Брекзита для политической защиты результатов референдума о членстве Британии в Евросоюзе (Вики). Орден тоже против глобализации. ***** Аnnus horribilis — это выражение, например, использовала королева Елизавета II, говоря на юбилее своей коронации об итогах 1992 года в своей так называемой Annus Horribilis Speech. Имелись в виду публичные скандалы, связанные с членами королевской фамилии (прежде всего с леди Ди).  Также это выражение использовал испанский король Хуан Карлос I в 2007 году в сходных обстоятельствах (англоВики).