Заместитель 2-3

Дневник Гунтрама де Лиля 16 января 2016 года Наверное, я помешанный, безумный, чокнутый или просто тупой, потому что я всё еще здесь, в доме Конрада. В свое оправдание могу сказать только то, что завтра я переезжаю… в коттедж, не в свою квартиру. Почему? Потому что детям невыносима одна мысль о том, что я буду жить дальше чем в километре от них. Курт и Костя вернулись в пятницу днем и так обрадовались, увидев меня, что я чуть не заплакал. Костя прижался ко мне и не отлипал до конца дня, поэтому мне пришлось сидеть с ним, пока он не заснул. В субботу они не оставляли меня одного ни на минуту. Клаус и Карл ходили с мрачным видом, и я спросил их почему, предположив, что они ревнуют меня к младшим. — Теперь, когда они вернулись, ты уедешь, — сказал Карл. — Как обычно. Его слова были словно удар ножом в грудь, но я сам дал ему повод так думать. — Знаешь, мы ведь не идиоты, — сказал мне Клаус. — Ты хочешь развестись и уехать. Если ты это сделаешь, то нетрудно догадаться, что ты заберешь с собой Курта и Костю. У нас в школе у некоторых ребят так и было. — И не надо нам впаривать, что ты нас любишь, и задаривать нас подарками, потому что это всё херня! — сказал Карл, и я онемел и даже не смог отругать их за сквернословие. — Но я люблю вас, — возразил я, но это прозвучало неубедительно даже для меня самого. — Просто ваш отец и я совершенно не ладим. — Гунтрам, ты думаешь только о себе, — сказал Клаус. — Знаю, ты долго болел, но сейчас у тебя есть возможность сделать все правильно. Не стоило заводить детей, если не хочешь о них заботиться. Услышав это, я окаменел. Знаю, дети могут быть очень жестокими, когда злятся, но они никогда раньше не говорили мне ничего подобного. Ведь именно я раньше был тем человеком, к которому они бежали со своими горестями искать утешения. Я так и остался сидеть там, в саду, не зная, что мне делать. Позже пришел Конрад и, заметив мое состояние, сказал: — Полагаю, что ты поссорился с нашими старшими. То ли еще будет, когда ты попытаешься ввести комендантский час или забрать у них игровую приставку. — Они ненавидят меня, — тихо сказал я. — Подростки ненавидят весь мир, — пожал плечами Конрад. — Нет, из-за меня они много переживали и теперь не доверяют. — Тебе трудно доверять. Трудно ребенку, я имею в виду. Я сердито взглянул на него, но он снова пожал плечами и взял на руки Костю. Малыш тут же обнял его за шею. — Я могу вести себя как огр, но они знают, что этот огр всегда будет рядом с ними. Ты же словно Санта-Клаус, но если ты в одночасье исчезнешь, не трудись возвращаться. С детьми только так. — Может, мне стоит уехать раз и навсегда, — прошептал я, но, к несчастью, Курт, который в этот момент возился со своим роботом в добрых двадцати метрах от нас, услышал это. Он подбежал к нам и уставился на меня. — Мы больше никуда не поедем! — завопил он. — На хрен! — он с силой пнул меня в голень и как ненормальный бросился прочь. Я вскочил, но Конрад схватил меня за руку и заставил снова сесть на скамейку. — Он ударил меня! — возмутился я. — И сказал «на хрен». Поговори потом с Клаусом и Карлом. Им не следует учить младших таким словам, — лаконично сказал он. Я заметил, что Костя испуганно таращится на меня, и заставил себя успокоиться. — Они против переезда, — сказал я больше себе, чем Конраду. — Можешь перебраться в коттедж, если мое присутствие так тяготит тебя. Будь немного смелее и скажи арабу, чтобы он перестал давить на тебя насчет переезда к нему. Тут перед ним четверо молодых людей стоят в очереди за твоим вниманием. Мне сказали, что протекавшие трубы уже починили. Я снова сердито взглянул на него, но это не возымело никакого действия. — Элементарно, Ватсон, — насмешливо сказал Конрад. — Прежде чем переехать к следующему мужу, подумай, куда ты собираешься поселить детей от предыдущего брака. Ты спрашивал этих юных джентльменов, нравятся ли им арабы и готовы ли они отказаться от свинины? Курт без ума от Schweinbraten (свиное жаркое) с яблоками и ненавидит баранину. Ты хотя бы задавался вопросом, как их примет семья этого человека? — В соответствии с их Священной книгой они даже не придут на мои похороны, — мрачно сказал я. — Попрошу Дитера собрать мои вещи и перенести в коттедж. — Хорошо. Увидимся за ужином. Он ушел, и я остался с Костей, разрываясь между желанием начать новую жизнь и своим долгом перед мальчиками. После чаепития, которое прошло вполне мирно, поскольку я решил не начинать ссору из-за недавней выходки мальчиков, приехал Горан. Он ничего мне не сказал. Только разговаривал с Костей по-русски и учил его играть на пианино. Мой малыш очень ему обрадовался. Курт поцеловал Горана и побежал портить жизнь своим старшим братьям — пытаться стащить у них видеоигры или хакнуть их телефоны и украсть пароли. Не знаю, где он этому научился, но подозреваю, что к этому имеет отношение Youtube. В семь Биргитт увела Костю мыться. — Ты сейчас выглядишь лучше, — заметил Горан. — Возвращаешься в свою квартиру? — Нет. Я остаюсь здесь, в коттедже, — сухо ответил я. Это не его дело. — Хорошо. Верхний сосед съехал, и я купил его квартиру. Шлюшки там больше не появляются, так что можно спокойно поселить туда детей. Я мог бы возразить, что сам живу в бывшей квартире мадам Бижу, но спорить с ним бесполезно. — Мальчишкам нужен сад, а не квартира. Мы остаемся здесь, — сказал я вместо этого. — Похоже, ты наконец-то образумился. — Видимо, нет, если разговариваю с тобой, — меня взбесил его покровительственный, расистский тон: Альтаир ничего не сделал, просто был добр ко мне, и Горан уже готов начать крестовый поход? Что дальше? Он бросит клич: «Deus vult!»?* — Не беспокойся, Summus Marescalus, я решу твои проблемы с ди Маттеи и Горгасали. Мы посмотрели друг на друга, но он не отступил. Конечно, он не отступит. — Избавься от араба, — сказал Горан. — Наше терпение на исходе. — У тебя хватает наглости угрожать мне? — вскипел я от ярости: этот «араб» спас мне жизнь. — Ты глумишься над нашим Кодексом. Это уж слишком. Ты князь нашей Церкви, а не хастлер. Прекращай всё это, потому что война придет раньше, чем ты думаешь. Ты видел, что мы можем, и это мы даже еще не начали отвечать. И когда она придет, там не будет места предателям и им негде будет спрятаться. Горан развернулся и ушел. После этого я долго сидел в музыкальной комнате. Стемнело, но я этого не заметил. — Сегодня вечером мы тут вдвоем — у мальчишек вечеринка по случаю дня рождения, и они будут дома только в одиннадцать, — вернул меня к реальности Конрад. — Это их первая дискотека.  — Я был бы очень признателен, если бы ты держал своих псов на привязи, — сказал я Конраду.  — Проблемы с Гораном? — спросил он, словно был ни сном ни духом.  — Твой Совет считает, что угрожать мне — лучший способ заставить меня прекратить отношения с Альтаиром.      — Гунтрам, ты же знаешь Горана... — Конрад пожал плечами, как будто ничего не случилось.  — Он только что назвал меня предателем и сказал, что я в его «перечне целей», если не образумлюсь. Он намекал на войну в Европе.      Конрад вздохнул и сел рядом со мной.  — Всё идет к тому. Гражданская война, возможно, депортации — если нам повезет, поскольку это будет цивилизованный вариант, — или убийства, в общем, всё то, что он уже видел в Югославии. Еще пара террористических атак — и начнется хаос. — Это ваш способ решить проблему? Облавы в гетто? Где-то я уже это видел. И что? Объявим охоту на мусульман? Большинство из них хорошие и миролюбивые люди.  — Упомянутое тобой молчаливое большинство — как раз те, кого больше всего ненавидит низший класс Европы. Они никогда ничего не говорят, укрывают террористов и отбирают рабочие места и льготы у европейцев, которым приходится оплачивать счета. Не хотел бы я оказаться на месте мусульман, живущих в Европе, в следующие десять лет. Ответная реакция будет стремительной и жёсткой. Люди пока молчат, потому что боятся обвинений в расизме, но этот страх быстро проходит. Однажды ты увидишь, как горят мечети. — Не желаю, чтобы мои дети жили в таком мире, — сказал я. — Наши люди накаляют обстановку. Я хочу, чтобы они оставались в стороне от этого безумия. — Гунтрам, судя по тому, что мне рассказывали, в марсельской ситуации ты действовал далеко не как Ганди. Разве не ты отправлял сербов на курсы по обучению партизанской войне в городах или что-то в этом роде?  — Это были конкретные мишени, — вскипел я. — Не невинные люди. Случайных пострадавших практически не было. Ты же говоришь о гражданской войне. О массовых убийствах.  — Похоже, ты считаешь, что всё это наших рук дело, но ты ошибаешься. Независимо от нас в Европе есть сотни или тысячи небольших группировок, готовых к атаке. Как ты думаешь, это мы сжигаем в Германии в среднем два жилища беженцев в день? Нет, это не мы. Не существует контроля над населением, и я сомневаюсь, что вооруженные силы будут действовать против гражданских, если столкновения приобретут широкий масштаб. Идея о том, что ислам несовместим с нашими ценностями, укоренилась в умах простых людей. После терактов в Кёльне времена под лозунгом «Давайте дружить» закончились. — Могу я тебе напомнить, что скоро в Лондоне будет мэр-мусульманин? — Могу я тебе напомнить о Брекзите? Напомнить рейтинги Марин Ле Пен?** О шведских «Истинных демократах»*** или про Герта Вилдерса**** в Нидерландах? Гунтрам, ты не можешь этого не видеть. Горан дал тебе хороший совет. Это война, которая продолжается уже тысячу лет, и это не мы вторглись в Испанию и сожгли Константинополь.  — Но это твой драгоценный Тони Блэр и Буш вторглись в Ирак. Всё это дерьмо началось там. Фридрих был со мной согласен. — Тебе не кажется, что у нас достаточно своих проблем, чтобы спорить о международных делах? — надменно сказал Конрад; видно было, что его бесят мои взгляды. Здесь вы должны ненавидеть мусульман, если хотите завести друзей. Константин не ошибался, когда называл боевиков Ордена «безумными крестоносцами».  — Ваши международные дела — вот что гонит меня из Европы. Не хочу, чтобы мои дети росли в окружении ненависти, — раздраженно сказал я. — Хочешь сбежать со своей земли? Отлично, Гунтрам. Твои предки гордились бы тобой, — холодно сказал Конрад.  На этот раз он действительно перешел черту.   — Я не трус, и ты это знаешь.      — Нет, ты не трус, — с расстановкой проговорил Конрад. — Ты просто не хочешь признавать истинное положение вещей. Это вполне объяснимо, учитывая, что ты пережил сильнейший шок и за последние два года дважды был на грани смерти. Тебе просто нужно успокоиться и обдумать возможные варианты. Тебя унесло эмоциональным ураганом, но теперь, когда ты здесь и ветер стихает, ты начинаешь понимать, насколько ошибся. Ты сердишься на нас только потому, что мы напоминаем тебе о твоем неправильном решении и ты не знаешь, как выбраться из затруднительной ситуации, причиной которой стало отсутствие у тебя... принципов и убеждений.  Мне стоило бы врезать ему по лицу. Он заслуживал этого. Он убил моего отца, а теперь еще и поучает меня?! Так что я это и сделал. Со всей силы.     — Ублюдок! — крикнул я ему и заметил, что у него из губы сочится тоненькая струйка крови.  — Добро пожаловать домой, Гунтрам, — невозмутимо сказал Конрад, промакивая её платком.  Я пошел в свою комнату.  17 января 2016 года Я много думал. Все воскресенье, если быть точным. Я ходил на мессу и исповедовался отцу Бруно. Мы с ним очень долго говорили, и единственное, что я извлек из нашей беседы, это то, что я заблудшая овца и должен найти свое место в мире. Примечательно, что я не мог сказать, что то, что я делал с Константином или с Альтаиром, было грехом — хотя технически так оно и было, — потому что я не чувствую раскаяния и не собираюсь искупать свою вину. Отец Бруно не стерпел и заявил, что я должен думать главным образом о своей роли родителя, потому что я эгоистичный, безответственный, думаю только о своих желаниях и так далее. — Фридриху было бы очень стыдно за тебя, — сказал отец Бруно. — Ты поставил собственное благополучие выше душевного благополучия твоих детей. Не этому он учил тебя. Лука, 17:2. Быть христианином — значит жертвовать собой ради беспомощных. (Примечание переводчика. Евангелие от Луки, 17:2. Лучше было бы ему, если бы мельничный жернов повесили ему на шею и бросили его в море, нежели чтобы он соблазнил одного из малых сих.)   Отец Бруно психологически уничтожил меня. Я был в полном раздрае, после того как вышел из часовни. Я отправился в коттедж, долго размышлял и читал Библию.  В известном смысле я заслуживаю того, чтобы к моей шее привязали этот самый жернов и бросили меня в воду — за то, что причиняю боль моим малышам. За то, что увожу их от христианской веры.  Да, у меня нет иллюзий: как только я перееду к Альтаиру, наши посещения церкви сократятся. Не знаю, перестанет ли он молиться, но его представление о нечистоте противоречит моему.  И что еще важнее: понравится ли он моим мальчикам? Нет, они, вероятно, возненавидят его, потому что из-за нашей любви лишатся своих братьев.  Совершенно очевидно, что они не хотят переезжать и разлучаться с Клаусом и Карлом.  Совершенно очевидно, что я не выношу Конрада и остальную компанию.  Я люблю Альтаира.  Я сказал главному ублюдку, что в понедельник лечу в Лондон.  — Что тебе понадобилось в Лондоне? — спросил меня Конрад.  — Не твое дело. И не Ордена. — Ты в подходящем для полета состоянии?  — Да, спасибо. — Почему бы тебе не воспользоваться телефоном или Skype?     Господи, Конрад иногда бывает таким дремучим. Мне нужно поговорить с Альтаиром лицом к лицу, а не писать ему или менять свой статус в Facebook.  — Потому что некоторые вещи нужно говорить лично, — рявкнул я, но он и бровью не повел. Я ударил его по лицу, но для него все равно что укус комара. Ни за что, черт возьми, не стану извиняться за это! Это был заслуженный удар.  — Привези мальчикам ириски. Те, из «Харви Николс». Они им очень нравятся. Это поднимет им настроение.  — Закажи их в Интернете.  — Косте очень понравились шоколадные и грушевые макаруны в моем офисе, — продолжал он, не обращая никакого внимания на мои слова.  — Тебе тоже привезти шоколадок? — взорвался я. Какая наглость! — Нет. Как насчет миндального печенья? Такого, как у Сен-Клода, когда я был там в последний раз. Только хорошенько спрячь его, чтобы повар не увидал. Он хуже ревнивого любовника.  Ей-богу, я бы прибил этого самодовольного ублюдка, но мне нужно, чтобы кто-то побыл с детьми в понедельник и во вторник.  Примечания переводчика * Deus vult (с лат. — «Этого хочет Бог», иначе «На то воля Божья») — клич христиан во время провозглашения первого крестового похода римским папой Урбаном II на Клермонском соборе в 1095 году. Также боевой клич Готфрида Бульонского (ок. 1060—1100) и его крестоносцев.  (Википедия) **Марин Ле Пен с 2011 года возглавляет «Национальное объединение» — ультраправую консервативную националистическую партию во Франции.  (Вики) *** Шведские демократы — шведская националистическая и правопопулистская политическая партия, основанная в 1988 году. Шведские демократы выступают за ужесточение иммиграционной политики, существенное сокращение количества беженцев, принимаемых страной, и ограничение возможностей въезда в Швецию родственников уже находящихся в ней иммигрантов.  (Вики) **** Герт Вилдерс — нидерландский политик. Является депутатом парламента Нидерландов с 1998 года, первоначально в качестве представителя Народной партии за свободу и демократию, а с 2006 года — Партии свободы, основателем и руководителем которой он стал. Широкую известность приобрел благодаря своей жёсткой антиисламской риторике. (Вики)