Кто тебя теперь спасет

Мне всегда было интересно, как это выглядит для тебя. Каково быть чьим-то ожившим кошмаром, быть тем, кого рвут в клочья, но кто каким-то чудом остается жив. Это страшно, Кент. Это действительно страшно, чувствовать себя бессильным перед тобой, знать, что все усилия, все мысли, действия пропадают зря, разбиваясь об твое кажущееся бессмертие. Смотреть, как тебя охватывает пламя, летят снаряды, а ты как ни в чем не бывало идешь сквозь огонь. Ждать удара. Уже почти чувствовать его. И вместо этого — какие-то глупые попытки убедить, изменить меня. Я не знал, чего ждать от тебя, Кент. Я не мог поверить, что кто-то вроде тебя будет тратить время, пытаясь помочь такому мерзавцу, каким был я. Было бы лучше, если бы я так никогда и не поверил. Я мог бы сейчас плясать на твоей могиле, Человек из стали. Утро; в окнах отражаются стальные лучи солнца. Металлические блики. Огромная толпа на площади на некотором отдалении. Оцепленный войсками банк. Сколько времени они уже провели тут? Несколько часов? Бесполезные глупые дети. Похоже, это работа для нас с тобой, Кент, не находишь? Пробраться в здание было несложно, к моему удивлению, они не сразу даже заметили присутствие постороннего. И эти дети — преступники? А это, в руках? Даже не напоминает настоящее оружие. А этот металлолом — броня? Жаль убивать. Немного чести разогнать шайку подростков. Им, кажется, даже не сказали, что именно они должны здесь взять. Но тебя бы это не остановило, не так ли? Ты и последнюю крысу готов защищать, готов снимать котят с деревьев, не то, что спасти пару-тройку заложников, людей конченных, гниющих в офисе, и обречь детей, из которых могло что-то выйти, на бесцельное существование — какая еще жизнь после тюрьмы — сломать им жизнь, да, Кент? Жаль. Человек может достичь невозможного, если только ему не мешать. Не учить, как жить, не наказывать слишком жестоко, но и не вселять в сердце ложную надежду. Видишь, Кент, я стал тобой, но все еще с тобой не согласен. Хотел бы я… хотел бы я послушать твои возражения на эту пламенную речь, это всегда так забавно, знаешь, я даже мог бы для разнообразия уступить тебе. Что скажешь, Кент? Дети, которых так боялись на площади, переговаривались между собой.  — Так что конкретно нам нужно? Как я и сказал. Хотел бы я знать, что толкнуло этого человека на ограбление. В одном я ничем не отличаюсь от тебя, Кент: когда я вижу человека, попавшего в беду, я часто пытаюсь помочь ему — но только если вижу в нем себя. Это желание настолько же эгоистично, насколько продиктовано идеализмом. Если я смог принести что-то в мир, может быть, и у этих детей получилось бы? Никто не посмеет обвинить меня в жестоком отношении к работникам. Разве не я жертвовал миллионы на благотворительность? Может быть, у меня получится, как думаешь, Кент? Может быть, я нашел нечто, объединяющее нас? Мальчишки выключили генератор. «У вас есть двадцать секунд», — сказал один из них. Я шагнул вперед, так что неудачливые грабители смогли наконец разглядеть постороннего в занятом ими банке. Я видел ужас в голубых глазах главаря. Непонимание, удивление, страх — что творилось в его голове в эти доли секунды? Что он успел пережить? Я помню, что.  — Не может быть! Они сказали, ты мертв! По телу разлилось спокойствие — впервые за эти четыре дня. Мертв! Каким же образом? Посмотри мне в глаза, ты, подвернувшаяся под руку жертва, один из первых, один из многих — посмотри на меня и скажи, мертв ли Кент. Они кричали, скорее от ужаса, чем пытаясь себя подбодрить, как это делал я, пули отскакивали от моей стальной брони, искрили. Я видел вокруг себя дым и огонь, я слышал крики людей, которых ты посчитал бы злом, а я — только жертвами, людей, которых совсем недавно с радостью бы отпустил домой. Я улыбался. Так вот оно что. Вот что ты видел, Кент. Вот что ты чувствовал. Не бойся, я не собираюсь ничего менять. Я буду сверять каждое свое действие с воспоминаниями о тебе и не потеряю ни одного осколка твоего образа. Я могу считать это неправильным, но, знаешь, тебя ведь здесь нет, чтобы спорить со мной. Кто еще будет твоим представителем в этом оставшемся без надежды и света мире? Нет-нет, надежда еще есть. Я видел в их глазах ужас, Кент, тот самый ужас, который ты внушал мне, выпутываясь из всех моих ловушек. Я бросился вперед и выстрелил, вначале с левой руки, повалив одного. Кажется, я сломал ему ребра. Я зашел с другой стороны, и вот еще один упал мне под ноги, корчась от боли. Я мог не обращать внимания на их попытки причинить мне боль. Ничто не может причинить мне боль, Кент. Теперь ничего. Я вернулся на улицу, неся с собой двоих мальчишек, раненных действительно сильно. Пусть их отвезут в больницу, мне не жаль. Я буду даже рад. Светловолосая женщина, стоявшая раньше рядом с твоим другом-репортером — Олсен? никогда не мог запомнить его имя — выступила вперед, как бы желая разобраться в происходящем. Кажется, я должен ее подбодрить? Не могу вспомнить, была ли она твоим другом.  — Нет причин для беспокойства, капитан, — сказал я. — У Лекса Лютора все под контролем. Теперь я, кажется, и сам себе поверил. Толпа на площади переместилась ближе к банку. Я видел прессу, видел военных и врачей — все они сразу же, как благодаря мне опасность миновала, занялись своим делом. А люди, которые не так давно рукоплескали тебе, с надеждой вглядывались в небо, счастливые увидеть хотя бы тень от твоего плаща — молчали. Разумеется, они ждали не меня. Я говорил, содрогаясь от собственных слов, и все же, если бы нужно было остановиться, я не смог бы уже замолчать. Я говорил им о смерти криптонца — и о твоем бессмертии. Я обещал защитить город, объяснял, что занял твое место и постараюсь, нет, определенно точно смогу не исказить идею, заключенную в этом символе и этом плаще. Я увлекся и не сразу обратил внимание на прервавший меня знакомый до боли голос.  — Но ты не Супермен, Лекс Лютор.  — А? Я обернулся и встретился взглядом с тобой. Знаешь, Кент, когда мне было десять, и мы в очередной раз переезжали с одной квартиры на другую, отец попросил меня помочь перенести вещи в его кабинет. Среди этих вещей была маленькая стеклянная статуэтка, которую моя мать купила, кажется, где-то в Италии. Мы дорожили этой статуэткой: одно из самых изящных напоминаний о том, что Лилиан Лютор когда-то ходила по этой земле. Я старался быть осторожным, но, как назло, в самый неподходящий момент споткнулся и выпустил ее из рук. Я не успел ее поймать и только смотрел, как она летит к земле. Всего одна секунда — но для меня она длилась несколько часов. Ты видишь, как падает статуэтка, Кент? Сразу после удара не чувствуешь боли. Ты можешь видеть рваные раны, обломки костей и вывернутые конечности, но ничего не можешь сделать и только ждешь, пока боль обрушится на тебя. Ты помнишь Апоколипс, Кент? Помнишь, как я защитил тебя от тех ничтожеств — рабов Дарксайда? Я взял тебя за руку и просил мне поверить, я провел тебя, беспомощного, растерявшего всю свою хваленую силу, через планету, я помог тебе. Помнишь другой день, Кент? Тот теплый августовский день, мы сидели в каком-то баре, играла музыка, кажется, вальс, и мы пили, мы обсуждали план, принятый Лигой, и оба знали, насколько он бесполезен. Помнишь, мы поспорили, что я смогу победить тебя в реслинге, если положу обломок криптонита в карман? Ты выиграл тогда. Я все это помню, Кент. Я смотрел в твое лицо, теперь, когда уже почти смирился. Я почувствовал, как статуэтка достигла земли. Знаешь, на сколько осколков она разлетелась? Почему ты не можешь просто уйти, Кент, зачем ты вернулся?..  — Это не можешь быть ты. — Разумеется, нет, ты ведь стал горсткой пепла. Я сосредоточился на этой мысли, отгоняя все прочее. Всю эту боль. Тебя больше нет. Осталась только идея.  — Ты самозванец. Скажи мне, кто тебя послал? Зачем выдавать себя за мертвеца? Я пропустил ответ пришельца мимо ушей, отчаянно пытаясь вернуть хотя бы жалкое подобие самоконтроля. Его слова. Не твои. Я повторил это вслух. Ты обвинил меня. Самозванец… Самозванец обвинял меня в моих давно забытых преступлениях. Потом потребовал снять плащ. Безумец. Ты безумец, если думаешь, что я откажусь от него. Потом последовал удар. Помнишь, Кент, я сказал, что боялся тебя? Я каждый раз ожидал от тебя удара, а вместо этого слышал слова поддержки. Теперь получилось наоборот. Как в бреду, как в кошмарном сне я смотрел, как система защиты отбросила тебя на десятки метров, а ты, наверное, подумал, что тебя ударил я сам. Мысли с трудом ворочались в голове, все мои силы были брошены на то, чтобы еще отвечать тебе, чтобы не дрожал голос, а слова звучали осмысленно, ведь на нас смотрят, Кент, целая толпа наблюдает за нами. Я должен был понять, что ты собираешься ударить в ответ, но, кажется, на последние годы я несколько от этого отвык. Мне не было больно. Потемнело в глазах. Где-то на краешке сознания плясали языки пламени. Осколки статуэтки, разбросанные по полу. Нет, ты не мог причинить мне боль. Единственный человек, которому я смог довериться, идеалист, борец за справедливость, бойскаут, ты бы не нанес мне этот удар. Едва удерживая равновесие, намереваясь броситься к наглому самозванцу, забравшему твое лицо, и бить его до тех пор, пока он не утратит всякое с тобой сходство, я нашел в себе силы крикнуть в толпу:  — Это не Супермен. Укройтесь в безопасном месте! Со стороны могло казаться, что я смог вернуть себе самообладание, но что-то внутри сломалось, еще тогда, в ту секунду, когда я снова встретился с тобой взглядом. Да, в ту секунду все и началось. Это безумие. Но, знаешь, Кент, я мог бы с этим справиться, я смог бы погасить огонь, горящий на краю сознания, в который раз собрал бы себя из осколков. Но твой образ продолжал меня преследовать. Пролетая над толпой, я совершенно ясно увидел среди десятков растерянных лиц твое лицо, Кент. Ты стоял рядом с Олсеном, а он, рассеянный дуралей, не замечал тебя. Я бросился к Самозванцу, снова вслух обвиняя его в обмане. Я не смотрел в твою сторону, но краем глаза видел, как удивился Олсен, когда ты наконец сам заговорил с ним, видел легкую улыбку на твоих губах, непонимание во взгляде: почему вы мне не верите? Ты обратился в пепел, Кент, и я должен забыть о тебе. Какие бы образы не создавал мой больной истощенный разум, я должен игнорировать их, не поддаваться ложной надежде.  — Отвечай, кто ты? Ты не обманешь меня, это какой-то трюк. Он, Самозванец, уже не на шутку разозлился. Почти не слыша его слов, — очередных обвинений или, может быть, попыток ответить на мой вопрос, оправдаться — я, вместо того, чтобы ударить, схватил его за плечи, и, сцепившись, мы поднялись в небеса. Я надеялся, что драка над городом принесет меньше разрушений и жертв. Я ведь должен еще думать, как ты, не так ли, Кент? Я ошибся. Минута — и мы оба снова оказались на площади, испугав собравшихся горожан, кажется, даже больше, чем если бы остались у земли. Самозванец на какое-то время был выведен из строя, чему я был рад — твое лицо не мелькало передо мной так часто. Говорить о победе было преждевременно, и я снова обратился к толпе, пытаясь заставить их понять: Самозванец опасен, не говоря уже обо мне, а наша битва может стоить им жизни. Не успел я закончить вторую фразу, как снова увидел… Ты сам бежал ко мне. Кларк Кент собственной персоной, растерянный и взволнованный, обычный человек. Это оттого, что Олсен не поверил тебе? Он умнее, чем я мог предположить. Теперь ты хочешь меня заставить поверить. И снова меня потрясло абсолютное сходство с моим мертвецом. Голос не изменился даже на четверть тона. Те же жесты, выражение глаз. Ты хочешь, чтобы я тебе поверил, Кент?  — Лекс! Лекс, это я, Кларк Кент! Это правда. Я вернулся. Прекрати называть меня по имени. Пламя разгоралось все сильнее. Не отрывая глаз от тебя, я все же видел, сзади, далеко за домами, за пыльной дымкой — напоминанием о нашей битве — что-то было там, Кент. Кто-то кричал. Что-то близилось, и я не мог допустить, чтобы это нечто причинило тебе вред, помешало спасти идею или задело хотя бы один волосок на голове этого репортера, этого самозванца, не имевшего ничего общего с тобой, самозванца, со смертью которого я снова переживу так же ярко боль, которую испытал, вернувшись.  — Запомни эту мысль, «Кент». Я что-то слышал. Очень скоро я больше не мог называть это «чем-то». Из пыльного облака вдали выступила фигура, хорошо знакомая и пугающая, воплощение злого рока, судного дня. Но даже Думсдей не в силах остановить меня — я всегда получаю то, что хочу. И если я хочу защитить тебя, Кент — Попробуйте мне помешать. Два красных плаща взметнулись в небо, два золотых символа блеснули на солнце, как в старые добрые времена. Я был даже рад, что так получилось, рад битве, ведь это позволяло отвлечься. Отвлечься от тебя, Кент — видишь, я все еще подвергаю себя опасности, думая о тебе, и это теперь, каково же было не действовать? Я видел кровь на лице Самозванца, его беспомощность, попытки сделать хоть что-то, искренний страх, исказивший черты лица. Я видел ошметки зданий, огонь и дым, локомотив, сошедший с рельс, летящий в никуда. Крики, как дым, поднимались над площадью. И в эпицентре происходящего — ты, ты со своей глупой камерой, глядел на нас, сощурив глаза от дыма, от яркого света. Может быть, это все же действительно ты, Кент? Я слышал о людях, в последние минуты своей жизни заключивших сделку с демоном, чтобы он забрал их души и способности в обмен на жизнь. Ты, репортер, человек, утверждаешь, что не имеешь больше сил. Да, это приобретает смысл. Да, я готов признать это. Я должен защитить тебя, Кент. Я нанес удар справа, выведя мощность оружия на максимум, выстрелил — никакого эффекта. Самозванец пришел ко мне на помощь, но даже вместе — мы были бессильны. Кто-то из нас нечаянно сорвал с Думсдея маску, или, может быть, он сам, охваченный яростью, освободился от нее, и перед нами предстала бесформенная масса, которая должна была заменить лицо, пустой взгляд красных глаз. Он внушал страх, в каждом его движении, каждом ударе сквозила ярость, и только в глазах нельзя было увидеть ничего. За моей спиной, внизу, перед домами все было охвачено огнем. Я снова и снова стрелял, я был к нему временами так близко, что слышал дыхание и чувствовал исходящий от него запах. Я хотел… я хотел, чтобы Самозванец помог убраться с площади людям, умирающим от огня, ставшим частью нашей бойни. Я хотел, чтобы он помог тебе. Что же ты не уходишь, Кент? Что ты высматриваешь здесь, в небесах? Прекрати. Прекрати, Кларк. Беги — Сокрушительный удар заставил меня потерять сознание на несколько секунд, когда я очнулся — я падал. Казалось, воздух горит вместе с площадью, я тщетно пытался восстановить броню, но, кажется, был поврежден центральный блок, я чувствовал, как спину обжигает огонь, а левая рука, еще покрытая сталью, сжимается в кулак — привычка, но драться уже не с кем, где же ты, Кент, неужели после всего этого ты дашь мне упасть? Нет. Я знал это. Я не был удивлен, когда ты подхватил меня — крепко, я при всем желании не мог бы вырваться, но осторожно. Тише, Кент, не сломай меня. Я обернулся и увидел тебя в том репортере. Сколько смешалось в том моменте — и ненависти, и боли, и чего-то еще, к чему я не мог подобрать слова. Я ненавижу тебя, Кент, всем сердцем, неужели ты не мог хотя бы намекнуть, что остался жив? Знаешь, Кент, я мог бы прямо сейчас схватить тебя за шкирку и отнести домой, а потом иметь тебя всю ночь, до тех пор, пока ты не будешь на коленях просить меня остановиться, я мог бы, я хотел бы этого. Ты знаешь, меня никогда не интересовала судьба мира. Пусть катится ко всем чертям, раз я нашел тебя. Как в лихорадочном бреду, расцвеченном медом — или огнем? — я протянул к тебе руку, обожженную, правую. Я видел, как дрожат пальцы, но не чувствовал этого. Казалось, прошла вечность, пока я наконец до тебя дотянулся. С минуту я ничего не видел, обхватив тебя руками, уткнувшись в тебя распухшим от ожогов лицом. Я так сильно вцепился в твои плечи, что, кажется, порвал твою рубашку в нескольких местах. Кент, я куплю тебе десять таких рубашек, да что говорить, проси что угодно. Пойдем отсюда, Кент, ты же знаешь, я плевать хотел на заложников и на битвы, этот ложный героизм — твой удел. Все, чего я когда-либо хотел, я уже нашел. Мы бежали, как под обстрелом, где-то рушились здания, прямо перед нашими глазами умирали люди. Их черные тени выступали из огня и сразу же рассыпались в прах, пропадали. Везде был огонь. Тебе плохо, Кент? Скажи мне, что с тобой? Я остановился, вглядываясь в твое лицо. Улыбка, улыбка, сквозь которую ясно проступала боль. Стоик. Ненавижу это в тебе. Ты ранен, Кент? Чем я могу… чем я могу помочь тебе? Я был напуган. Нет, я чувствовал, как только начавший приобретать привычные очертания мир снова рушится к чертовой матери. Я видел, что тебе все хуже, и очень скоро, несколько шагов спустя мне пришлось взять тебя на руки и преодолевать огненную завесу в одиночку. Я так это не оставлю, Кент. Нет, я не дам тебе снова умереть. Я скорее почувствовал, чем услышал взрыв, прогремевший где-то за нашими спинами. Удар. Но еще раньше я прижал тебя к стене, затолкнув, почти уронив в какую-то щель, углубление, куда мог спрятаться только один. Схватив тебя за руки — клянусь, даже ты со своей криптонской силой не держал меня настолько крепко — я ждал, пока волна утихнет. Я должен был уже упасть? Волна должна была смести меня — так почему же этого не случилось? Пока я просто смотрел в твои прикрытые глаза. Очень скоро боль стала невыносимой, и я… Я снова потерял сознание? Кент? Где ты, Кент? Я слышал свое имя, ты почти выкрикивал его, где ты, Кент? Господи, я никогда не верил в тебя, я не лицемер — «Я не лицемер» — крутилась в голове навязчивая и ненужная фраза — но в первый и последний раз прошу тебя — отдай мне его. Отдай мне мою навязчивую идею. Мою мечту. Моего Кларка Кента. Огненная волна ослабла, и рассеялся дым. Я видел перед собой совершенно ровную стену, я видел свои руки, окровавленные, но не обожженные, и понял, что стер их в кровь, вцепившись в камень. В моих руках был обрывок плаща. Обрывок плаща вместо тебя, Кент. Охваченный ужасом, какого, наверно, не испытывал за всю свою жизнь, я обернулся и бросился назад, оттолкнув Самозванца. Я пробежал несколько шагов и замер. Медленно, снова как в бреду, я повернулся к стене, оперся на нее рукой, не удержавшись, рухнул на колени. В другой руке я все еще сжимал твой красный плащ. Ничего не было. Ничего не было — и как я мог поверить? С кем мы дрались? Все началось с того момента, когда я снова увидел тебя. Площадь была пуста, только ветер гонял по ней огненно-рыжие листья, то прижимая их к мостовой, то вновь круговоротом поднимая в воздух. Огромный пес, убитый, окровавленный, лежал на серых пыльных камнях рядом с мешком, набитым украденными из банка деньгами. Пришелец, который должен был внушать надежду, стоял рядом со мной, наблюдая, как я оплакиваю тебя. Площадь была пуста, и никто не мог видеть скорчившегося на мостовой безумного мечтателя, стертыми в кровь пальцами прижимавшего к груди красный плащ.