Child of vice

Болезнь Мари неожиданно притихла, ибо ночные блуждания, ее разговоры с пустым местом в один миг прекратились, и по этой причине она вновь смогла вернуться к нормальной жизни. Этому девушка была несказанно рада, этому даже обрадовался Шу, ибо скука вечно настигала его, заставляя со страдальческим видом бродить по коридорам, либо отсыпаться где-нибудь в темном углу, дабы дети не смогли его найти. На самом деле болезнь прогрессировала, но вампирша искусно скрывала это, вызывая доверие у остальных. Она знала, чего хочет и, чтобы это исполнить, для начала необходимо покинуть стены башни, чтобы иметь выход к саду. Все это время Мари старалась наблюдать за своими детьми хотя бы со стороны, и то, что она заметила, удивило ее: Лисса оказалась более человечной по отношению ко всему, нежели ее брат, она имела сострадание и сердобольность, чем была похожа на мать, поэтому в коей-то степени ее действительно было жаль, но чувство эгоизма брало верх над разумом. Эиджи же с каждым днем становился все хладнокровнее, опаснее и скрытнее. Его невозможно было вывести из себя или разозлить, он мог прекрасно управлять эмоциями и мог держать себя в руках, чем был похож на дядю. Рейдзи, откровенно говоря, гордился своим племянником, хоть и обходился скупым «молодец». — Мари, — прошептал Шу, наблюдая за силуэтом жены, обрамленным алым светом солнца, что заходило за линию горизонта, унося с собой день. Девушка краем глаза посмотрела на супруга, чей похотливый взгляд неторопливо блуждал по телу, отчего по коже пробежал неприятный холодок. В этот миг хотелось схватить любой острый предмет и выколоть им ненавистные синие глаза, хотелось повалить это отродье на пол и разорвать бледное тело в клочья, а затем сложить в коробку и любезно доставить их ублюдку Карлхайнцу. — Игнорировать меня решила? — с угрозой прошипел Сакамаки, внешне оставаясь при этом абсолютно спокойным. — Чего тебе? Мари с нескрываемым презрением кинула небрежный взгляд на бессмертного, проходя мимо и собираясь удалиться к себе в комнату, но последний сего сделать не позволил, грубо хватая тонкую руку и прижимая девушку к себе. — Ты играешь с огнем, — вдруг прошептал вампир, зарываясь носом в густые длинные волосы. - Я может и обратил тебя, но это вовсе не значит, что ты стала равной мне. Мне ничего не стоит обнажить твою прекрасную шею, — холодная ладонь невесомо коснулась покрытой мурашками кожи, проскользила вниз к краю ткани, скрывающей грудь, едва забираясь под нее. - И выпить тебя до дна... - Шу хрипло рассмеялся, чувствуя дрожь и слыша краткий возбужденный вздох, едва сорвавшийся с пухлых губ. — А потом отрубить твою сучью голову и сжечь на костре. — Ты правда это хочешь сделать со мной? — Мари развернулась к мужу, напущено нежно смотря в его глаза, а затем ядовито усмехаясь и отворачивая голову. Он ей противен. Он знает это, и Мари радует эта мысль, пусть порой и откровенно пугает. Вампир резко отдергивает руку, уходя прочь из комнаты, пытаясь перебороть накатившее чувство гнева, принесенное секундным помешательством. Шу каждый раз задумывается о том, почему он не убьет эту девку: почему не разорвет на ней одежду, почему не возьмет ее так, чтобы та кричала на весь замок, почему не растерзает ее плоть, не вынет из самого нутра ее мелкую глубоко религиозную душонку и не растопчет подошвами люксовых туфель... Почему? Может быть, потому что что-то в ней ему все же нравится, а может она еще не дала того самого повода, чтобы от нее избавиться. "Зато дала повод, чтобы наказать... — на секунду задумывается бессмертный прежде чем схватить девушку за волосы и потащить в подвал." Мари кричит, пытается вырваться и царапает ногтями запястье мужа, на что тот сначала не реагирует, но затем прижимает хрупкое тело к первой попавшейся стене. Вампир отвешивает жене грубую пощечину, прикладывает ее головой об острую каменную кладку, на секунду дурея от запаха крови, ударившего в ноздри: чуть сладковатого с яркой кислинкой, присущего оной за счет накатившего волной страха. — Заткнись. Спокойный ничего не выражающий голос, заставляет девушку испуганно замереть, опустить помутневший от боли взгляд и прекратить сопротивление. Мари терпеливо смыкает губы в тонкую полосу, стоит тонким пальцам собрать кровь, почти не кривится, когда Шу подносит их ко рту, слизывая несколько крупных капель. Даже когда на лице мужа появляется улыбка, охотница не говорит ровным счетом ни слова. Так она вместе с вампиром оказывается в подвале. Последний бросает ее на пол, вслушиваясь в вымученное шипение. Сакамаки опускается рядом, оглаживает русые волосы, едва касается бледной щеки, давит подушечкой пальца на пухлые губы, заставляя их разомкнуть. — Бессмертие тебе и правда к лицу, как и материнство. Твое тело выглядит лучше... Но родительница все же из тебя отвратительная, да и характеру твоему — грош цена. Мне бы стоило тебя убить... Нет, серьезно, я просто перевожу на тебя продукты и свое терпение. Но иногда ты мне кажешься забавной. — Я тебе не обезьянка, чтобы быть забавной! — О нет, ты скорее куколка, — Шу сжимает мягкое упругое бедро, ударяет по нему, усмехаясь от того, как спирает чужое дыхание. — Они тоже бывают забавными. Я не всегда понимаю твои действия: ты кричишь, как я омерзителен, а сама выстанываешь мое имя, когда я тебя трахаю. Даже сейчас твое сознание реагирует на меня совсем не так, как ты пытаешься это выставить. Мари чувствует, как пуговицы на ее платье расстегивают, обнажая ложбинку между грудями, как чужая ладонь сжимает одну из них, ласкает, как затем от платья отрывают часть подола, делая его непозволительно коротким, и длинные пальцы цепляются за тонкое кружево нижнего белья. Вампир собирается стянуть его, но вдруг замирает, уже через секунду заставляя девушку встать на колени и поднимаясь на ноги самостоятельно. Он смотрит в зеленые глаза, чувствуя собственное превосходство, лениво тянется к ширинке, расстегивая оную и вытаскивая ремень из шлевок. — Я думаю, ты понимаешь, что от тебя требуется. — Что будет, если я не сделаю этого? — девушка пусть и смотрит снизу-вверх, но вовсе не выглядит покоренной и униженной, она с омерзением взирает на ненавистное лицо, зная, что сейчас ей это сойдет с рук: Шу следит вовсе не за ее глазами. Он рассматривает ее бедра, едва прикрытые ткань платья, ее вздымающуюся грудь, тонкие покатые плечи — все что угодно, но не ее выражение. — Спрашиваешь, что я сделаю... — задумчиво шепчет вампир. — Оставлю гнить в этой темнице, например. Мари тяжело сглатывает, понимая, что сейчас ее дерзость не к месту и не время быть смелой. Потому пальцы неловко тянутся к краю брюк и губы едва обхватывают еще вялую плоть, скрытую за тканью боксеров. Девушке не нравится, но кто будет ее спрашивать? Ее заставляют вобрать член в рот, заставляют взять его глубже и быстрее. По щекам бегут соленые злые слезы, и охотница понимает, что она как обычно проигрывает мужу, его грязным желаниям и приемам. Она делает как он хочет: посасывает налитую кровью головку, пускает ее за щеку и с грязным клокочущим звуком отстраняется, тяжело дыша, слизывая языком растянувшуюся липкую нить. Шу смотрит на побагровевшие припухшие губы, скользит членом вдоль них, пачкая мокрые щеки смазкой и снова толкаясь в рот. Мари хмурит брови, цепляется пальцами за шлевки, пытаясь отстраниться, но чувствует лишь, как глубже входит ствол, раздражая горло. В этот миг искренне хочется перестать бороться. Ощущение собственной ничтожности давит на виски, боль во всем теле и десятки голосов доводят до безумия. Бессмертная не знает, как ей бороться и для чего, собственно... — Ты хоть что-то делаешь хорошо? — с раздражением спрашивает Сакамаки, делая последние толчки и кончая прямо в рот. — Это было отвратительно от начала и до конца. Вампирша молча выплевывает семя на пол, морщась от тошнотворного чувства. Она едва успевает забежать в общую ванную, быстро вымывая язык, чтобы не выпустить всю еду наружу. Вместе с горечью и слезами в конце концов приходит осознание, что возможно совсем скоро все изменится. Девушка будет жить нормальной жизнью, сбежит туда, где ей всегда было место. Под покровом ночи девушка нацепила на себя старую одежду и, прикрывшись черным плащом, бежала через секретный выход замка, чувствуя этот запах свободы, что окрылял ее с каждой секундой. Темнота в этот раз была на удивление глубокая, словно чернь и, казалось, будто вампирша и невидима вовсе, но так думала лишь она. Шу наблюдал с балкона, как маленькая тень с невероятной скоростью проносится сквозь множество садов, путаясь в разных препятствиях и вечно спотыкаясь. Ему действительно смешно было видеть то, что глупышка думает, будто ее никто не видит, и об этом никто не знает. Этот побег ей дорого обойдется, и произойдет великое чудо, если идиотка всего лишь лишится ноги или рук, ведь сейчас Шу страшно взбешен в желании убить идиотку. Мари неслась к желанной свободе, чувствуя запах собственной крови, ощущая, как алая жидкость стекает по израненным ногам и рукам. Несмотря на то, что она стала вампиром, быстро перемещаться еще не научилась, лишь только бегать она стала намного лучше. — Тебе не сбежать, наивная, — прошептал юноша, отпивая бокал свежей крови. Где-то сзади послышался громкий собачий лай, отчего Мари только ускорилась, но этот звук: касание лап о землю — они только приближались; псы гончие — фамильяры Шу, опасные и страшные собаки крупных размеров, внешним видом схожие с доберманами. Их челюсти настолько крепкие, что способны насквозь прокусить кожу и даже раздробить кость. Девушка неслась, не жалея собственных сил, наплевав на изрезанное тело, раны на котором заживали не так быстро, как хотелось бы; наплевала на то, что одежда вся изодрана и пропитана кровью. Это место словно не хотело отпускать ее, находя все новые и новые преграды, пытаясь задержать ее всеми силами, даже если это ей будет стоить жизни. Неожиданно вампирша упала на землю, обо что-то споткнувшись, как на нее напали псы, кусая ее за ноги, выдирая нежную плоть кусками, слушая, как кричит жертва, срывая голосовые связки. Одна из собак прогрызла девушке ступню, слизывая хлынувшую на траву кровь. И как она не пыталась вырваться из цепких лап фамильяров, те лишь грубее и резче сдирали с нее плоть, сжирая мясо вместе с сухожилиями, сладостно слизывая алую жидкость шершавыми языками, что стекала наземь. Кости были раздроблены во многих частях тела, отчего на Мари было даже посмотреть страшно, ибо плоть была до неузнаваемости изуродована «проклятыми суками», как выразилась та о них. Шу в этот момент прыгнул с балкона и, паря в воздухе, через секунду мягко ступил на землю, со страшным оскалом идя на запах крови. В руках вампира мелькнула острая секира с расширенной к концу рукоятью, серебряная часть которой сияла в свете белой луны, что сквозь туманные облака освещала сырую землю. Каждый шаг садиста отдавался страшным гулом в ушах девушки, каждый шелест листьев и травы под его ногами, будто удар в набат перед страшной смертью, и смерть эта приближалась медленно, не торопясь, сводя свою жертву с ума. Мари шептала единственную молитву, которую она запомнила от отца, будучи еще верующей и, к сожалению, ей вновь приходится обращаться к Всевышнему, ибо кроме него ей никто не поможет, пусть и вера в него была сведена к нулю еще давно. Вампир предстал перед женою во всей своей красе, словно джентльмен, в лице которого скрывался ее палач. Будучи наряженным в дорогой костюм, Шу не боялся, что его зальют пятна девичьей крови, наоборот: это напоминание о его могуществе, о силе его, о его бесконечной мощи, пред которой должны пасть смертные, которую им придется вкусить и признать, и если оного не произойдет — падет каждый. С каждой минутой тело погружалось в собственную кровь и, смотря на это, скулящие псы отошли в тень, жадными голодными глазами глядя на предстоящее зрелище. По их мордам, помеченными множеством шрамов, стекали душистые алые струи, что благоухали среди ночной прохлады, радуя нюх падкого на эту жидкость, вампира, что смотрел на мучения жены и ее медленную регенерацию. — Вот так ты отблагодарила своего мужа за бессмертие, подаренное им? — вампир смотрел на девушку с высоты своего роста, ощущая на себе дуновение хладного ветра, что развевал блондинистые волосы. В этот момент луна обнажила сию печальную жестокую картину, осветила этот кровавый обряд своим бледным белым сиянием, что приятной струей разливался по всей территории, прилежащей к замку. Вампирша, стиснув зубы, молчала, смотря на своего супруга, полным ненависти взглядом. Теперь ей нечего было терять. Голоса затуманили ее голову, детский плач, чье-то робкое дыханье — их сотни, сотни этих звучаний, от которых она пыталась бежать, от которых старалась спрятаться даже больше, чем от садистов, живущих здесь. Острие топора коснулось бледной шеи, слегка расцарапывая, на удивление, нетронутую кожу. Однако, это даже хорошо: это клеймо, данное хозяином, лучшая метка, которую он дарит ей в знак ее покорности, в знак последних минут ее жизни… Удар… Лезвие отсекает бледную обескровленную голову. Кровь фонтаном хлещет из артерии, забрызгивая каплями лицо, заливая траву багряным «озером», в котором зелень, кажущаяся в ночи черной, утопает без остатка. Стеклянные глаза, с огоньком потухшего страха, что тогда смотрели на убийцу, сейчас повернуты к лесу, застывшему в тени ужаса. Шу ногой поглаживает волосы своей жены, смотря на то, как светлые пряди пропитываются кровью с каким-то равнодушием, и той же скрытой радостью, что отражалась в этот момент в его глазах. Он доволен таким исходом, ведь его игрушка полностью сломана: он уничтожил ее надежду, сломал в ней тот стержень, заставил жить в вечном страхе и ненависти к себе. — Еще никто не сбегал от меня, Мари… — парень вдохнул воздух, пропитанный металлическим запахом, уходя прочь.