Together?
22 июля 2016 г., 22:45
\\***\\
— Поедем вместе? — усталым голосом в трубке, спрашивая, будто из-за одного лишь приличия. — Шутишь, да? — хриплым смехом, с тяжестью перебирая искорёженные струны связок. — Что я там забыл, в компании твоих, возвышенных над моим смрадным миром, друзей? — Сэм… — Серьёзно, Каллен, да? Ты ведь из приличия спрашиваешь, я-то знаю, что не всрался там тебе со своим нижайшеством. Что милашка Тревельян подумает о тебе, а? Такой позор ведь, кусок дерьма, — горькая усмешка, скрытая за парами выдыхаемого никотинового дыма. — Мне всё равно, что он там подумает, Самсон! Мне хочется, чтобы ты был там со мной, а мои друзья, — резкий выдох. — Почему ты вообще решил, что не понравишься им, и что они обязательно увидят в тебе недостойного их общества? — А-то я не знаю, как относятся ко мне представители вашего мира, — осматривая пальцы со сбитыми костяшками. — Я не ношу розовых очков, Каллен, и прекрасно вижу то, как реагируют на меня люди. — Но я же тоже из этого, по твоим словам, золотого мира, — звуком глубокого дыхания прямо по перепонкам. — И я не смотрю на тебя как на то, чем ты себя описываешь. — Потому что ты больной придурок, которого угораздило в меня вляпаться, — усмешка, но тёплая при описаниях этого кудрявого идиота. — Сэм, — вздохи-охи, как не ново. — Давай, Каллен, звездуй со своими друзьяшами в путешествия, пикники, походы там всякие, — привычно туша окурок о ребро ладони, даже не вздрагивая и не шипя от неприятных ощущений. — Там и без меня всякой мерзости предостаточно, и как только неженки Тревельяны решились на такое? — Он не такой, каким тебе видится, Самсон, — усталость за ширмой тихого голоса. — Да мне срать, какой он там и прочее, — хватая пальцами мотылька, залетевшего в комнату. — Я просто не хочу этого, ясно тебе? — Не хочешь провести со мной выходные? — любитель говорить окружностями. — Не переиначивай! — резко повысив голос, а от того закашлявшись. — Я хочу, хочу этого, хочу провести с тобой выходные, любую свободную минуту дома, на природе, неважно, где вообще, но вдвоём, без твоих сра… без твоих друзей. — Мне жаль, Сэм, но ты… — Не центр твоего золотого мира, да? — усмешка, всё горше и горше. — Сэм, ты же знаешь, что это не может быть описано таким образом, — пошедший трещинами голос. — Я лю… — Не смей! — зрачки, расширившиеся от чего-то близкого к панике. — Это не то, что происходит между нами, ясно! Это, блядь, вообще не здоро́во было бы, будь оно таким! Глухой смешок в трубке, тишина, а за ней голос, треснутый, а после разбитый. — Вот, значит, как ты думаешь… — …лен, — потонувшее в хриплом спазме имя. — Все нормально, — голос, что точно не звучит так. — Мне не нужно было начинать всё это, наверное… Это приглашение, уговоры… Прости, что отвлёк тебя от чего бы там ни было. — Ты вовсе не… — До свидания, Самсон, — в воображении нарисованная картинка прикушенного левого кончика нижней губы. — Если ты вдруг передумаешь, то моё приглашение и желание провести с тобой и моими друзьями эти выходные в силе. Гудки в трубке, капли, барабанящие по стеклу, ещё секунда и мотылёк умирает, будучи не в силах освободиться. Его тело опадает, чтобы быть похороненным под гнилыми досками. Самсон точно знает, где его место.***
— Какой же ты мудак, Самсон! — раздражение, смешанное в коктейль из обиды и непринятия. — Это не ново, Денам, — корка хлеба в руках, присыпанная солью, на столе ряд из пяти жёлтых капсул. — Я всегда был таким. — Но это не так, демон тебя задери! — всплеск руками в эмоциональном жесте отрицания этого. — Почему тебе, хотя бы не попробовать? — Потому что, — пауза неизмерима, ему нелегко сознаваться в том, что прорастает внутри, сеется дальше, заполняет его с каждым днём всё больше и больше. — Я не хочу, чтобы они думали о нём дурное, не хочу, чтобы отвернулись от него или, что ещё хуже — жалели его! Я просто… Я знаю, как они ему дороги, не хочу, чтобы знали обо мне, не хочу… Это то во мне, что есть, Денам, и я не собираюсь менять что-либо. — Почему вы вместе тогда, скажи мне? — садясь напротив, пальцами по шершавой поверхности. — Я не знаю, — смотря в угол комнаты, туда, где свита паутина, которую он не видит. — Я ухожу, он уходит, а в итоге наши тела оказываются на проеденном молью пледе. — Ты знаешь, что это, Сэм, — пристально смотря на сгорбленную фигуру. — Ты знаешь… — Нет! — встрепенувшись, резким поворотом головы. — Это не может быть так, это… Выдыхая, глубже; там, где органы, изранены красным, копятся чувства, что их исцеляют. — Это болезнь просто. — Сэм! — рук касаясь. — Тшш, — искривляя уголок губ, когда в ладони смяты пять жёлтых. — Смотри на них, на меня, на то, что меня окружает… Представляешь ли Каллена здесь? Это не нормально! — И что? — мягко, будто это может успокоить, вселить надежду, убедить в чём-то. — Само наше существование ненормально — больные, извращённые, искорёженные в глазах других, но разве мы не имеем права на счастье? Денам давно прошёл через эту боль, но ему всегда нелегко возвращаться. Самсон знает. Но они часто бередят эти раны. — Если оно не мешает и не оскверняет других, — большим глотком, запивая ненавистные. — Смотри-ка, я и не заметил, когда нас стало тянуть на дешёвую философию. Стареем, мой друг, стареем. — И всё-таки, Сэм? — пронзительный взгляд глаз, наполненных затаённой печалью. — Я подумаю, — вставая из-за стола, телом к раковине, плеснув водой в уставшее лицо. — Ведь я не могу от него отказаться. Грёбанный эгоист. Прикрывая веки, чувствуя поясницей острую занозную линию столешницы. — Мой персональный вид наркотика, — синеющие пятна на запястьях. — С каждым разом нужно всё больше и больше… — Сэм… — Тшш, Денам, — указательным пальцем к искривлённым губам. — Не рушь момент осознания. Ржавые капли из капающего крана, грязными разводами по ободу треснувшей тарелки, тиканье часов и половицы, изнывающие от воя ветра — это то, что они слышат. У Самсона под веками ржавым гвоздём выковырянная реальность того, что с ним происходит. Четыре простых слова, комом вставшие в горле, не потому, что неприятно и болит где-то под сердцем, просто такого, как он, никому не пожелал бы. Радио, издеваясь, капает на виски желчным ядом слов из ненавистной песни. Without you Iʼm nothing…at all…***
— Я согласен, — вымученное, но твёрдое. — Если ты всё ещё этого хочешь. — Мои желания просто так не проходят, — улыбка, что передаёт голос; Самсон научился её улавливать сквозь эти мягкие нотки. — Почему вдруг передумал? Я не хочу, чтобы ты переступал через себя, соглашаясь, Самсон. Это не одолжение, понимаешь, я буду рад лишь только лишь в том случае, если это всё искренне. Его тон от мягкого до серьёзного, пропитанного уверенностью убеждений и не отступлением от принципов. — Это искренне, куда уж больше, — ногтями по предплечью. — Самсон, — не тот тон, совсем. — Я не хочу, чтобы ты делал это лишь ради меня. Ох, иглой в сердце. — Я, — теряясь на секунду. — Хочу попробовать, попытаться. Если всё, что будет там, подействует на меня так, что захочется зарыться в землю, лишь бы не видеть и не слышать, я уеду. — Оно не будет таким. Мягко, мягко… Что же ты делаешь, Каллен… — Пфф, — фыркая в трубку. — Вот уж сомневаюсь. — Поедешь со мной на машине? — любитель уходить от доказывания ему чего-либо. — Нет! — кожаный салон, а в нём его дырявые и грязные шмотки — вот уж нет! — На байке, дай мне маршрут, и я к вам присоединюсь. — Его нет у нас, мы просто едем в «там круто, доверьтесь мне, дети города», — заминка, обдумывая что-то. — Ты можешь поехать с Быком, он тоже не любитель машин, но это его идея, и мы, собственно, просто последуем за ним. Он ведь байкер, и эти места, как облупленные знает. — Нет, — это не плохая идея, но он не социален настолько, чтобы вести разговор с, должно быть, не совсем адекватным байкером. Вы вообще встречали адекватных? — Я приеду позже, лишь дай мне маршрут. — Я попрошу его нарисовать карту, — смех, что услада для ушей Самсона. — Забавно, да? — Что? — Ты поедешь по нарисованной карте в век GPS и прочего. О, как бы ему хотелось слышать этот смех чаще. — Мой телефон… — Да, точно! — будто осёкшись. — Всё время забываю об этом. Ладно, тогда я заеду к тебе перед отъездом и вручу карту, поедешь искать по ней сокровище! Каллен смеётся легко и звучно, а Самсон вдруг говорит что: — Я его уже нашёл, — и замолкает, стараясь дышать, чтобы не задохнуться от всего этого. — Сэм, — смех резко прекращается, будто кто-то поймал его, захлопнув над ним пыльную крышку. Самсон молчит, он вообще говорить ничего не должен был, но разве такое теперь возможно. Но тишина не давит на них, они лишь слушают дыхание друг друга — лёгкое, но неровное, отрывистое и хриплое. — Я люблю тебя, Самсон, — как шёпот ветра, волной мурашек доходящий до самого сердца. Самсон со всей силы зажмуривает веки, когда под ними нестерпимо жжёт, а горячая влага копится на ресницах. Он наглухо закрывает рот ладонями, чтобы из него не вылетело никакого звука — скулежа побитой собаки, когда телефон выскальзывает из пальцев. Он не знает почему оно настолько больно, ворошит всё внутри, сминает, пережимает, давит, протыкает глухим и раскалённым. Ему рыдать хочется от всего этого. Он ведь так не хотел, чтобы Каллен… Блядь, какое же он дерьмо… — Сэм, — динамик слишком громкий, доносит до него искажённый помехами голос. — НЕТ! Нетнетнетнетнетнетнетнетнетнееет… Он сбивчиво произносит одно и то же слово, захлёбывается, давится чем-то влажным, чем-то, что так давно не испытывал и не позволял увидеть другим. — Скаж… Палец с силой вжимается в красную кнопку. Его руки трясутся, когда отключают телефон, затем запихивают его под подушку. Взгляд Самсона мечется по комнате, он не знает, почему эти слова вызвали в нём такую реакцию, он вообще так мало знает… Вода в душе холодная, пахнет ржавчиной и серой. Его фигура — сутулая, бледная, с позвонками, торчащими сквозь синеватый отлив кожи. Он обнимает себя руками, сползая по царапающим трещинам кафеля, садится на пол, жмётся в уголке, утыкается головой в изгиб локтя, когда ладонями обхватывает плечи, дышит надрывно, заходясь глухим кашлем. Секунда, и его накрывает. Он зажимает себе рот ладонью, прикусывает губную мякоть до маленьких красных капель, но солоноватая влага щиплет глаза, вытекает из них полосами по щекам, смешивается с водой и будто может быть скрыта. Изломленную фигуру, даже когда на ресницах не остаётся ни капли, ещё долго трясёт и качает. Никому не было дано увидеть его одиночество до дня, когда лёгкие наполнились запахом, в любви к которому он быстро смог признаться. Вот только… он единственный, кто не говорит о ней.Одиночество врастает в нас с корнями. Нужны сильные, но заботливые пальцы, Чтобы вырвать его и залечить зияющую рану. Ты видишь, чувствуешь их, Ралей Самсон? А они уже действуют.
