Orchestra

      Персиковые, розовые, доходящие до сиреневых, облака, подернутые легкой дымкой, стоящей в вечернем воздухе, лениво скользят по небу. Еще со школьных лет я находила достаточно умиротворяющим и занятным наблюдать за мерным движением сгустков водяного пара, устраиваясь лёжа на верхней скамье стадиона. Прищуренный взгляд, устремленный в небо, затянутое пастельными тонами; свешенная со скамьи нога, расслабленно покачивающаяся в такт льющимся в уши словам Боуи – я находила это по-своему особенным. Вот и сейчас, спустя много лет, я, задрав голову, сижу в парке, вдыхая свежий воздух и рассеянно почесывая за ухом Отиса – моего золотистого ретривера, что вот уже два года имеет привычку пускать слюни на мое лицо в пять часов утра и задорно вилять хвостом, встречая меня с очередной ночной смены.       Я люблю редкие вечера, свободные от работы в баре, которая в летний период занимает достаточно много времени. Потому в те дни, когда я не вдыхаю запах изрядного перегара и в меру прокуренного помещения, меня можно найти либо дома, растекшуюся по дивану перед телевизором или экраном ноутбука с огромной тарелкой сырного попкорна, либо в парке неподалеку, что в подобные вечера, как этот, залит стремительно прячущим свой ободок за горизонт солнцем. И причина, по которой эти дни представляют ценность, является их редкое появление в моем расписании на ближайшее время.

***

      После совместно проведенного вечера прошло, по меньшей мере, две недели, и я уже было начала забывать про эту ходячую проблему в лице Лексы Сандерс. Однако когда я по обыкновению закрывала двери бара по окончанию смены, в заднем кармане джинсов телефон издал две короткие вибрации. Не имея ни малейшего понятия, кому я понадобилась в четвертом часу утра, я взглядываю на дисплей, отчего яркий свет неприятно бьет по глазам, заставляя на секунду зажмуриться. В «непрочитанных» висит одно сообщение: «КОМНДУЮЩА Я!»       Я пару секунд озадаченно пялюсь на эту околесицу, щурясь от свечения, по-прежнему раздражающего и так пощипывающие от усталости глаза, после чего мобильник вибрирует в руке повторно, и в диалоге отображается фотография. На нечетком снимке девушка неуклюже упирается одной рукой в блестящую от воды столешницу раковины, неловко оттопырив зад, а другой направляет телефон точно в зеркало напротив. Губы сложены в трубочку, а макияж неровными темными вертикальными полосами откровенно размазан по щекам, отчего она походит на какого-то енота.       И я, честно, боюсь представить, как выглядит сейчас мое вытянутое от удивления лицо – освещаемое подобно прожектору экраном телефона на пустынной улице в полной темноте. Ведь на снимке никто иная, как Лекса.       Не успевает в диалоге появиться еще одна фотография со снятым крупным планом ее глазом с лопнувшими капиллярами в уголке и рассредоточенным взглядом, как тут же поступает входящий. – Хэй? – раздается громко, заставляя машинально убрать трубку от уха. – Кларк, это ты? – произносит она, добавляя невнятное «милая» в конце. Приглушенная музыка на заднем плане лишь окончательно подтверждает очевидный факт – генеральный директор вновь своей пьяной задницей протирает обивку барного стула. Я силюсь расслышать слова на другом конце линии, и, вероятно, девушку не заботит ответ на ее вопрос, потому что она тут же продолжает: – Забери меня отсюда, – заплетающимся языком произносит она и чуть тише добавляет, – пожалуйста.       Шатенка замолкает, и я просто стою на месте, слушая в трубке музыку, доносящуюся, вероятно, из-за закрытой двери туалета в баре. Удивительно, как всякий раз, когда ты думаешь, что уже приблизился к грани беспардонности человека, он выкидывает очередной финт, просто укладывая своей беспринципностью на лопатки тебя и твою гордость, испаряющуюся с каждым разом также стремительно, как баксы на счете девушки.       Идти очередной раз на поводу у особы кажется непростительным хотя бы в дань оставшемуся к самой себе уважению, но и оставлять ее в таком состоянии в Бог весть каком баре тоже не видится таким уж хорошим решением. – Говори, где ты, – говорю я, тяжело вздыхая и мысленно молясь, чтобы та помнила адрес. Однако к удивлению связь резко обрывается. Несколько минут я топчусь у закрытых дверей бара в попытках дозвониться, однако не успевает раздаться и двух гудков, как меня тут же отсоединяют. От подступающего раздражения в руках покалывает, и я уже было гашу экран телефона, как девушка присылает смазанную фотографию неоновой вывески, и ее счастье, что я знаю, где это находится.       Я качу свой бьюик по опустевшим ночным улицам Бронкса, время от времени позволяя себе проскочить на красный. От мыслей, что я уже давно лежала бы в своей теплой кровати, если бы дамочке не пришло в голову позвонить именно мне, становится печально, и я лишь крепче сжимаю руль, желая просто как можно быстрее расправиться с этим и поехать домой.       У входа в бар достаточно шумно, поскольку, по всей видимости, это одни из тех немногих «самоубийц», что держат двери бара открытыми до самого утра. Народ оживленно толчется у входа, активно жестикулируя и разражаясь громким смехом, и среди всех этих людей, что еще в состоянии относительно ровно держать свое тело в пространстве, я наблюдаю одновременно тоскливую и забавную картину – Лекса сидит на кирпичной ограде клумбы, подперев одной рукой подбородок, а другой небрежно стряхивая пепел с дымящейся сигареты.       Я направляюсь к ней и лишь когда подхожу вплотную, ее рассеянный, уставленный куда-то в одну точку, взгляд медленно фокусируется на мне. Обильно размазанный по лицу макияж смотрится так нелепо, что я еле сдерживаю ухмылку и, решая, что не лучший момент сыпать колкостями, скрещивая руки на груди, произношу: – Ну, я здесь. Какой дальше план? – Отвези меня куда-нибудь, – шатенка морщится и подносит руку к голове, – отсюда.       Я продолжаю стоять на месте, молча наблюдая, как девушка определенно в попытках утихомирить намечающуюся головную боль прикладывает металлические вставки своего клатча ко лбу, и понимаю, что единственное место, куда можно сейчас определить это проспиртованное тело – моя квартира. Где она живет, я не имею ни малейшего понятия, да и сама Лекса едва ли сейчас в состоянии объяснять мне дорогу до ее дома. Чувствуя, как собственная голова от недостатка сна начинает слабо пульсировать, я беру девушку под локти и рывком поднимаю с клумбы, отчего та неуверенно пошатывается на своих неприлично высоких каблуках. Относительно успешно миновав проезжую часть, я открываю переднюю дверь пассажирского сидения и одновременно держу руку точно над растрепанной головой, чтобы в случае, если она решит вписаться макушкой, уберечь ее от нежелательных травм, поскольку ехать в больницу хочется еще меньше, чем тащить ее, пусть и в полуживом, но лишенном травм состоянии домой.       Лекса покорно сидит, позволяя мне застегнуть на ней ремень безопасности. Молчит, пока мы едем домой, упираясь лбом в окно и рассеянно из-под полуприкрытых век наблюдая за дорогой. И даже пытается не создавать шума, снимая свои туфли, раздражающе отбивающие удар за ударом о деревянный пол. Однако стоит мне проводить ее в ванную и прикрыть дверь, как я тут же слышу звонкий грохот. Мне приходится рывком открыть дверь, несмотря на опасения, что шатенка могла уже полностью раздеться, что было бы крайне неловко. Мы еще не прописали себя как любовников в дешевой мелодраме, и последнее, что я хочу наблюдать, это ее голое тело, наспех завернутое в душевую шторку. Однако я встречаю лишь детский испуг в широко раскрытых глазах, и одну руку, заведенную за спину и держащую молнию платья. И я теряюсь в эмоциях: то ли накричать на нее, назвав пьяной задницей, и громко хлопнуть дверью или же рассмеяться над тем, как до нелепого смешно она сейчас выглядит, с по-прежнему окончательно убитым вечерним макияжем и почти щенячьим стыдом в зеленых глазах. – Кажется, опрокидывать полки так же легко, как и стаканы, – говорю я, не сдерживая ухмылку, и вздыхаю, глядя, как девушка беспомощно озирается по сторонам. – Садись, – протягиваю я, одновременно подталкивая девушку к сзади стоящей тумбе. Я подношу ватный диск, увлажненный лосьоном для снятия макияжа, к лицу девушки, однако та, несмотря на то, что еще недавно пыталась снять сумочкой головную боль, давит глупую полуулыбку. – Ты чего улыбаешься? – я непонятливо кошусь на нее, однако та расплывается в еще большей улыбке, чуть покачивая ногами, как маленький ребенок. Решая, что проще оставить без внимания это дурачество девушки, я принимаюсь стирать размазанные по щеке темно-серые тени. – Так и будешь пялиться? – не выдерживаю я, отстраняясь чуть назад, когда чувствую, что девушка слишком уж откровенно не скрывает того, что буквально шарит взглядом по моему лицу, продолжая изгибать губы в кривой улыбке. – Ты такая заботливая, знаешь? – фразой, сказанной точно напротив моего лица, девушка обдает меня таким стойким запахом крепкого алкоголя, что я боюсь опьянеть от одних только этих алкогольных паров, выходящих из девушки вместе с ее неуместным флиртом. – Постарайся склеить девушку не после того, как та подобрала тебя с цветочной клумбы у бара, – бесстрастно выдаю я, откидывая очередной измазанный тенями ватный диск и, на секунду обращая взгляд в зеленые глаза, язвительно добавляю, – милая.       Соседка мирно посапывает на своей кровати, одной рукой придерживая на животе книгу «Money Rules», и я не представляю, как ей до сих пор удается сохранять сон, пока Лекса снова гремит чем-то в ванной, а я роюсь в шкафу, устраивая в процессе поспешных поисков среди вещей полнейшее безобразие. Наконец, выудив из глубины верхней полки длинную футболку, я возвращаюсь в ванную и отмечаю, что беспечное лицо, заметно побледневшее, некогда растянутое в улыбке, теперь больше походит на гримасу великой мученицы. Едва я успеваю прикрыть дверь и кинуть футболку на корзину для белья, как Лекса резко спрыгивает с тумбы и, одной рукой неловко пытаясь собрать непослушные волосы, нагнувшись, прочищает желудок. Я склоняюсь над девушкой и собираю выпавшие длинные пряди, забирая остальные волосы из ее руки. Пока та мучается последствиями явного перебора в выпивке, я лишь с некоторым сожалением смотрю в ее сотрясаемую кашлем спину и устало потираю свободной рукой переносицу.       Не представляю, сколько мы провозились, умываясь, меняя платье на футболку и следуя до моей кровати, где я великодушно решила ее расположить, решив, что ее и так не особо крепкий сон не станет лучше от нашего дивана, который иногда подсовывает своим хозяевам свинью в виде выскакивающих пружин. – Спасибо, – мямлит девушка, натягивая до подбородка накинутое мною на нее покрывало. – Ай, да ладно, отдыхай, – устало кидаю я и удаляюсь за таблеткой аспирина, а когда возвращаюсь, девушка уже ровно сопит, зарывшись носом в подушку. Потому я просто оставляю на тумбочке стакан воды и пару таблеток и, еще раз бросая взгляд на разбросанные по моей подушке каштановые локоны, отправляюсь на диван, не в силах больше стоять на ногах после такой бурной, не в самом приятном смысле этого слова, ночи.

***

      Щелчок оповещает о том, что чайник вскипел. Я завариваю себе кофе и намазываю на пару поджаренных тостов шоколадную пасту. Большой плюс работы в баре в том, что пусть ты и ложишься чуть ли не с восходом солнца, зато можешь жить без назойливого звука играющего ранним утром будильника. Кровать соседки уже пустовала, когда я проснулась, что позволило избежать лишних вопросов о наличии незнакомки в моей постели. Мерно попивая кофе, я, листая ленту твиттера скорее на автомате, нежели в целях прочесть последние новости, прокручиваю события, произошедшие за последние несколько часов. И что действительно не дает мне покоя, помимо, конечно, пьяных выходок Лексы Сандерс и осознания, что я заделалась Матерью Терезой, так это наличие моего номера телефона в ее контактах. Если моя память мне не изменяет, в тот вечер был односторонний обмен номерами, и бумажка, протянутая ею тогда, до сих пор покоилась на дне моего кармана, так и не использованная по назначению. Решив, что обязательно нужно прояснить этот вопрос, я поднимаю голову, отзываясь на звук шоркающих о пол босых стоп Лексы, безмолвно направляющейся в ванную комнату. Я какое-то время настороженно прислушиваюсь, уж не тошнит ли ее снова, однако, слыша шум включенной воды, с облегчением вздыхаю. Раз девушке лучше, это убирает некоторую неловкость, которая обязательно возникла бы, держи я ей волосы, когда она уже заметно протрезвела и соображает, что происходит.       Пока девушка пропадает в ванной, я вожусь на кухне, делая той тосты и обильно намазывая их арахисовым маслом и малиновым джемом. Когда девушка бредет обратно в комнату, я с глухим стуком ставлю чашку с кофе на стол и голосом, преисполненным торжественности, громко произношу: – Завтрак для Командующей! Девушка притормаживает и смотрит на меня, как на полную идиотку, вероятно, решив, что я спятила. Однако я лишь ухмыляюсь и довольно протягиваю: – Кажется, вместе с тактом кто-то потерял и память. Лекса продолжает подозрительно щуриться и присаживается у края стола, не сводя с меня взгляда. Она так непривычно смотрится без своей идеальной укладки, вечернего макияжа и не втиснутая в свое платье, достать ее из которого было той еще задачей. – Я чего-то не помню? – осторожно интересуется она. Я сажусь на свое прежнее место, после чего пододвигаю к девушке тарелку со свежими тостами, кофе и телефон с ее запечатленной персоной в боевой раскраске. Нужно просто записывать то, как лицо девушки меняется с серьезного, насупившегося на вытянутое и застывшее в крайне удивленном выражении. – Это... – начинает Лекса. – Откуда у тебя мой номер? – спрашиваю я, нагло перебивая девушку, и, клянусь, я еще не видела, чтобы смятение так долго держалось на ее лице. – У меня свои каналы связи, Кларк, – в свойственной ей спокойной манере отвечает она, незамедлительно возвращая уверенную, самодовольную мину на привычное место. – Прекрати строить из себя важную шишку, – я закатываю глаза, раздраженная очередной сквозящей самоуверенностью. – Ты сидишь в моей квартире, ходишь в моей футболке, – после этих слов Лекса, словно только что обнаружив, что она не в своем платье, бросает беглый взгляд вниз на желтую футболку с Мстителями, – и ешь тосты, приготовленные моими, мать его, любящими руками. – О, я уверена, твои руки способны на большее, – она кривит губы в полуулыбке и явно наслаждается моим застывшем в немом молчании выражением лица. – Ты невыносима, – шиплю я и нетерпеливо разворачиваюсь к раковине. Шатенка тут же подкрадывается, мягко ступая по деревянному полу, и, опуская руку мне на плечо, отчего то невольно дергается, ставит в раковину тарелку с чашкой, произнося над самым ухом: – Спасибо за завтрак. Кисть руки непозволительно долго скользит по моему плечу и, наконец, соскальзывает, исчезая вместе со своей хозяйкой.       Пока Лекса в очередной раз возится в ванной, я раскидываюсь на диване, вяло щелкая каналы на ТВ. Когда передачи начинают повторяться, Лекса возвращается с нанесенным на лицо дневным макияжем и своим платьем в руках. Я продолжаю пялиться в телевизор, однако нужно быть слепым, чтобы не заметить, как желтая футболка, секунду назад висевшая на теле девушки, теперь покоится у ее ног, а сама она крутится в нижнем белье в двух шагах от меня, чуть ли не заезжая своей задницей мне в нос. Я отстойная актриса, однако все же продолжаю как ни в чем не бывало чересчур сосредоточенно в полнейшей тишине наблюдать за тем, как в передаче шеф-повар взбивает яйцо, и Лекса явно молчаливо наслаждается моим деланным безразличием. Девушка натягивает на себя платье, и шуршание скользящей по коже ткани – единственное, что нарушает почти гнетущую и откровенно накаляющую обстановку звенящую тишину, которая, такое ощущение, словно упирается в стены маленькой квартиры. Раздается звук застегиваемой молнии, после чего девушка берет клатч, подходит к входной двери и спокойно говорит: – Знаешь. Со звуком будет куда интереснее.       Я бросаю на нее слегка растерянный взгляд, а она, лишь коварно улыбаясь, подмигивает и выскальзывает за дверь.