Orchestra

      Летний сезон – пожалуй, самый загруженный период для барменов. Посетителей становится заметно больше в сравнении с, скажем, зимними вечерами, когда от тебя требуется лишь раз в полчаса наведываться в зал и обновлять заблудшему зеваке его заказ, а после раз за разом полировать поверхность и так чистой барной стойки лишь из отсутствия необходимости выполнять какую-либо еще работу. В летний же период поджаренные на солнце разморенные тела ровными рядами плывут в бар, желая поскорее заглушить жажду стаканом светлого пива, так нарочито медленно текущим из краника в стеклянный стакан на фоне их раскрасневшихся, усеянных капельками пота, лиц. С количеством посетителей резко увеличивается число желающих вступить в штат бара, и, как правило, большинство из них – это свободные от занятий студенты, желающие подзаработать к учебному году, в число которых вот уже третий год вхожу и я.       Однако привычная вынужденная проверка в конце лета на соответствие заведения санитарным нормам вынудила руководство распустить сотрудников бара на несколько дней. Потому пока важные белые халаты решетили содержимое кухни тестерами на проверку содержания тех или иных элементов в продуктах, я пребывала дома, стараясь за освободившиеся от работы дни наладить те вопросы, до которых все лето не доходили руки. Однако все, что неприятным невыполненным грузом висело на плечах несколько недель, разрешилось буквально за день, и вечер мне предстояло коротать в компании себя одной, поскольку сегодня даже соседка предпочла нашему скромному жилищу апартаменты своей подруги в другой части города.       Нервно ёрзая в попытках принять более-менее удобную позу, что не заставляла бы ныть порядком затекшие мышцы, я щёлкаю каналы один за другим и, уже трижды натыкаясь на одну и ту же программу, раздражительно фыркаю, с остервенением вдавливая кнопку переключения в пульт.       Стрелки часов показывают восемь, когда тело уже буквально взывает к движению, и я рывком поднимаюсь и выключаю телевизор, не в силах больше бездумным взглядом пялиться на творящуюся бессмыслицу по ту сторону экрана. Отгонять мысль, которая вот уже полчаса мерно сверлила меня изнутри, было бессмысленно и даже по-своему глупо. Я устремляю взгляд в джинсы, висящие на спинке стула, в кармане которых по-прежнему покоится листок с номером девушки, чью компанию в любой другой ситуации я бы обходила за несколько километров. Однако сейчас, буквально воя от скуки и безделья, мысль о возможном совместном времяпрепровождении не кажется такой уж убийственно отталкивающей. Все же стоило признать, что пусть Лекса и целый флакон проблем, бочка недоразумения и цистерна деланного высокомерия, которое в большинстве случаев скорее попросту смешит, нежели рождает ожидаемые уважение и страх, проведенное с ней время назвать бесцельно потраченным было бы не совсем верно. Несомненно, я могла бы отказаться от затеи набрать ее номер по многим причинам, и их количество явно бы перевешивало тот скромный список плюсов подобной встречи, о которой я действительно раздумываю всерьез, стоя посреди комнаты в полнейшей тишине и по-прежнему глупо уставившись в угол комнаты. Спустя полминуты внутреннего диалога с самой собой я все же выуживаю из кармана свернутый вдвое номер и вбиваю его в телефонную книжку. К удивлению, этот номер не совпадает с тем, с которого девушка несколькими днями ранее отправляла фотографии прямиком из бара. Когда палец уже готов опуститься на кнопку вызова, я в последний момент одергиваю себя, решая, что лучше отправить сообщение. Судьба до настоящего момента буквально сталкивала нас лбами, помещая в весьма неудобные обстановки. В крайнем случае, инициатива исходила от Лексы. И получить на и так неуверенное предложение смущенный, неловкий или, что более вероятно, насмешливый отказ в разы проще будет посредством СМС, нежели услышать это. Все еще борясь с мыслями, что возможных не самых радостных исходов у этой идеи гораздо больше, нежели обратных им, я набираю короткое сообщение «Свободна?» и тут же, поморщившись, как маленькая школьница, пишущая объекту своей подростковой симпатии, нажимаю «отправить».       Я не знаю, почему так нервничаю, рассеянно грызя кожу у ногтей и глядя в экран телефона, и уже начинаю раздражаться, с каждой секундой убеждая себя, насколько опрометчивой, глупой и необдуманной была сама мысль воспользоваться номером, так уверенно втиснутым мне в руку в тот вечер. Однако мои попытки закопать себя в череде бьющихся в голове противоречий обрывает звонок, раздающийся так громко и неожиданно, что я дергаюсь на месте. На ритмично затухающем и вновь освещающем небольшое пространство вокруг себя дисплее выбит номер Сандерс, и я про себя покрываю бранью навязчивую предприимчивость девушки. – Я подумала, так будет быстрее, – произносит она спокойно, когда я все же поднимаю трубку, засовывая подальше желание выключить телефон и бросить его в рядом стоящую вазу с водой. – Еще бы, – цежу я. – Так зачем тебе, свободна ли я? – по голосу слышно, что Лекса улыбается, и тишина, последовавшая после вопроса, лишь подтверждает худшие опасения – девушка намерена играть, и испытывает истинное удовлетворение, загоняя человека в самое неудобное для него русло разговора. – Свободные вечера не для меня, я буквально лезу на стену от скуки, – откровенничаю я, мысленно ударяя себя после каждого слова по лицу, но все же продолжаю, поскольку бросить трубку, или какой там еще выход подкидывает мне мое сознание в этот момент, будет еще более жалким, нежели продолжать свой нескладный монолог, – и я подумала, если ты не занята, то… – Неужели Кларк Гриффин приглашает меня сходить куда-нибудь, – она снова улыбается, и я не знаю, насмехается она, или я просто привыкла искать во всех ее репликах язвительный подтекст. – Назовем это так, – выдыхаю я, массируя пальцем место между бровей, после чего следует короткая пауза, и я невольно перебираю в голове возможные варианты, что означает эта тишина: листает ли Лекса свой ежедневник в этот момент, проверяя расписание на наличие свободного времени, или же просто подбирает фразу, как меня поискрометнее отшить. – Могу заехать к девяти, – произносит она, наконец, после нескольких секунд молчания. – Идет, – кидаю я и тут же отключаюсь.       Лекса, лениво высунув руку в открытое окно автомобиля, рассеянно смотрит куда-то вперед, и выбрасывает недокуренную сигарету, когда я сажусь на соседнее сидение. – Сегодня я выбираю, куда мы пойдем. И это явно не будет связано с выпивкой, – отчеканиваю я. – Как скажешь, – Лекса улыбается и в готовности держать путь кладет руки на руль.       Наперекор осторожным, практически заведомо безнадежным попыткам Лексы предложить нечто более утонченное мой выбор падает на бургерную. Я довольно усмехаюсь, глядя на то, как убийственно неуместно и по-своему специфично смотрится Лекса на фоне всего этого особого аутентичного антуража годов этак 70-х. В разрез моим ожиданиям, опрокидывая мое однобокое представление о ней, как об особе исключительно более высокого и узкого круга, шатенка по-свойски впивается зубами в булочку с кунжутом и делает несколько больших глотков колы. Разговоры идут сами собой, и поначалу прикрываемая сарказмом неловкость с моей стороны фактически тут же сменяется некоторой расслабленностью и свободой в выражениях. Мы обсуждаем какую-то ерунду, не касаясь каких-либо определенных тем, и в возникающих паузах я успеваю отметить, как на удивление непринужденно и легко идет общение с той, чье общество до сегодняшнего вечера вызывало лишь нарастающее раздражение.       Забегаловка с бургерами – не то место, где сидят по несколько часов, ведь в отличие от бутылки шампанского стакан газировки не будешь вальяжно тянуть через трубочку, смакуя покалывающую язык жидкость во рту. Потому спустя час машина Лексы тормозит у моего дома, и я уныло краем глаза отмечаю, что время едва ли начало отсчитывать одиннадцатый час. – Где сегодня твоя соседка? – спрашивает Лекса, когда тихое звучание мотора замолкает. – Где-то у подруги, – я пожимаю плечами. – На самом деле, я редко интересуюсь, куда она пропадает. По большому счету, мне плевать, – я усмехаюсь и откидываю голову на спинку кожаного сидения. – Вы не ладите? – Мы, скорее, просто не лезем друг другу. Конечно, иногда ей взбредает в голову поговорить со мной о бирже или прочей финансовой чепухе, – Лекса чуть вздергивает брови, – однако я… ну, ты знаешь, как я обожаю подобные темы. Шатенка улыбается и понимающе кивает головой. – Что ж, – я легко ударяю по коленям ладошками, выпрямляясь на сидении, – я, пожалуй, пойду. Я странным образом заламываю руки, указывая указательными пальцами на крыльцо дома. Отчего-то неловко произносить это в машине, корпус которой буквально изолирует тебя от уличного шума. И связано ли это с тишиной, что на несколько секунд позволяет себе повиснуть в салоне автомобиля, или же с прямым, уставленным точно на меня, неестественно спокойным взглядом Лексы, от которого становится немного не по себе. Потому я выбираю самый легкий и, как ни странно, свойственный мне способ избежать этой напрягающей обстановки – поскорее ретироваться. – Конечно, – Лекса слегка пожимает плечами, и, по-честному, у меня создается впечатление, что она забыла, как моргать. Кидая полуулыбку в знак прощания, я покидаю теплый салон, окунаясь в шум вечерней улицы, и едва я успеваю тихим хлопком закрыть дверь и обернуться в сторону дома, как Лекса опускает стекло и произносит: – До встречи, Кларк. Я останавливаюсь, чуть опуская голову и хмыкая себе под нос. – Доброй ночи, Лекса, – лишь на секунду из-за плеча я обращаю взгляд на девушку, однако этого достаточно, чтобы заметить ее ухмылку.       Пока я роюсь на крыльце в сумочке в поисках ключей, позади меня тихо заводится мотор. Я невольно оборачиваюсь на звук отъезжающей машины и, провожая взглядом удаляющийся автомобиль до первого поворота, наконец, выуживаю ключи и захожу в дом.

***

– Рад, что пришла, – Беллами проходится рукой по моей голове, взъерошивая волнистые волосы, за что тут же получает толчок в бок.       Я посмеялась над братцем, когда он около полугода назад заявился ко мне в квартиру в мой выходной день с новостью, что наконец-то добился «ту самую Джессику», которая прочно держала его на дружеских трибунах последние два курса колледжа. Отпускала колкие шуточки, наблюдая, как он лихорадочно, практически маниакально возится с подготовкой к вечеру, знаменующему ровно месяц их отношений. Однако сегодня сдержать действительно искреннюю улыбку будет просто непростительно, ведь кто бы мог подумать, что Беллами, что в школьные годы оправдывал свой статус капитана команды по футболу совершенно идиотскими задиристыми выкриками в сторону хорового кружка, или какие там еще есть школьные организации. Беллами, обсуждающий со своими дружками всякую юбку, что шествовала мимо их компании, облаченной в футбольные куртки, важно носить которые на своих плечах мечтает, кажется, большая часть представительниц прекрасного пола в школе на законных правах «девушки футболиста». Беллами, который был застукан за напеванием крайне лиричных баллад при очередной одиночной тренировке на заднем дворе дома, и который был пунцовый от одной лишь мысли, что кто-то прознал о его тайной страсти к лирике. Кто мог предположить, что эта преисполненная подростковой напыщенности задница всего за каких-то несколько лет превратится в порядочного, деловитого, галантного гражданина. Потому мне ничего не остается, кроме как стоя в стороне от оживленной толпы гостей, что щебечут близ счастливой парочки, наблюдать, как необыкновенно красиво переливается на пальце Джессики помолвочное колечко. Торжество в честь помолвки развернулось на берегу Ван Кортланда. Несмотря на сравнительно непродолжительный период отношений, Беллами определенно настроен серьезно, поскольку среди прибывших гостей я замечаю и нашу дальнюю тетушку, и даже бабушка с дедушкой, что крайне редко покидают свой бруклинский дом, сейчас стоят рядом с Беллами и его невестой, активно жестикулируя и заставляя последнюю смущенно улыбаться. – Кларк? Я оборачиваюсь и замечаю мужчину в строгом костюме. Подобно мне, он стоит в стороне от остальных гостей, предпочитая играть роль стороннего наблюдателя. Впрочем, как и всегда. – Здравствуй, пап, – я щурюсь от бьющего по глазам яркого солнца. Он чуть покачивается на пятках, осматривая окружающий нас пейзаж из высоких деревьев, едва подернутых осенними оттенками. – Хорошая погода для такого дня, – улыбка трогает его взятый легкой щетиной подбородок. – Ну да, – хмыкаю я и отворачиваюсь, вновь обращая взгляд в сторону Беллами, что попал в цепкие объятия мистера Дэвиса – нашего школьного учителя по истории, и единственного преподавателя, чьи занятия Беллами не пропускал.       Я чувствую, как неуверенно позади меня переминается с ноги на ногу отец, однако не успевает он подойти, шурша подошвой о листву, как Беллами машет мне ладонью в просьбе подойти.       Семейные собрания – это замечательно, но ровно пока тебя не начинают расспрашивать о личной жизни, уверяя, что ты «наверное, себе уже жениха нашла» и т.п. И дело вовсе не в отсутствии у меня близкого человека, словно его отсутствие вообще может характеризовать меня как неполноценную, не устроившуюся в жизни личность. Вовсе нет. Никто не спрашивает меня об учебе в колледже; не интересуется, работаю ли я; участвую ли в научных конференциях; продолжаю ли я рисовать после окончания художественных курсов – ни один из этих вопросов не звучит в контексте сегодняшних непродолжительных разговоров. Потому скорее берет элементарная обида и некоторое разочарование, что первое, что интересует моих пусть и дальних, но родственников – преуспела ли я в любовных делах.       Блюда, приготовленные для праздничного обеда, давно исчезли, оставив после себя внушительное количество использованной одноразовой посуды, и на поляне, усеянной лучами заходящего за кромку озера солнца, небольшими группками расположись гости, что увлеченно о чем-то беседуют, потягивая из стаканчиков игристое. К слову, отличное. Лекса бы определенно оценила.       Я сижу в компании своего брата, его спутницы, Мерфи, что прибыл лишь к десерту, и еще пары близких друзей Беллами, что учились с ним вместе в колледже. Наклонившись спиной на корягу позади себя, я слушаю их разговоры, время от времени участвуя в беседе. Довольно отмечаю, как Джессика смело рассказывает о том, как по воскресным утрам Беллами по полчаса нежится с их большим котом в постели, стирая под корень его стальную репутацию брутального мачо перед смеющимися друзьями, и шутливо толкаю кулаком в плечо Мерфи, отпускающего саркастические шуточки в мою сторону. – Я, пожалуй, поеду, – я поднимаюсь с пледа, растирая затекшую в процессе длительного сидения руку. – Уже? – Мерфи вдруг резко упирается ладонями в землю в готовности встать, однако останавливается и продолжает находиться в такой позе, держа тело навесу. Мы с Беллами одновременно озадаченно взглядываем на внезапно всполошившегося Мерфи, и тот, под натиском наших вопрошающих взглядов, тут же бессильно опускается на место и начинает оттряхивать ладони от впившихся в них мелких веточек и комочков влажного песка. – Да, Кларк, рановато вроде? – Беллами взглядывает на часы. – Неважно себя чувствую, – произношу я, чувствуя, как в горле неприятно саднит. Вероятно, последствия сочетания мороженого и сидения на холодной, остывшей к вечеру земле. – Джессика, ты замечательная, и я жду фотографию Беллами с котом, иначе он вообще не может считаться моим братом, если я до сих пор не видела этого зрелища, – Джессика подмигивает на мою коварную улыбку, и я убеждаюсь в очередной раз, что у моего братца действительно хороший вкус.       Я прощаюсь с гостями, затаскиваю, наконец, свое тело в бьюик и чувствую, как озноб проходится вдоль позвоночника, а в голову отдает глухая, едва намечающаяся боль. – Прекрасно, – с тяжелым вздохом я кладу руки на руль и опускаю поверх них голову, окончательно принимая мысль, что пресловутая простуда полностью и бесповоротно впервые за несколько лет все же поразила мой организм. Роясь в бардачке в поисках пролежавшего весь день в автомобиле телефона, я почти уверена в отсутствии в нем непрочитанных сообщений или еще чего-нибудь подобного, однако к моему удивлению, хоть и, признаться, небольшому, я обнаруживаю два пропущенных. И, по правде, я ничуть не удивляюсь, обнаруживая, от кого они.       Исключительно из соображений элементарной вежливости, игнорируя откровенно гадкое ощущение в горле, я нажимаю на кнопку вызова. Мерные гудки продолжают звучать в трубке достаточно продолжительное время, и звонок, в конце концов, обрывается, поскольку ответа я так и не дожидаюсь. Состояние просто не располагает к простаиванию на парковке в ожидании ответа на том конце линии, потому, закидывая телефон обратно в бардачок, я завожу автомобиль и выезжаю с парковки.       Лишь достигая теплой постели, что приятно окутывает мое насквозь пробиваемое отвратительным ознобом тело, я вижу, как дисплей лежащего на тумбе телефона загорается, и входящий абонент явно не намерен оставаться без ответа. Настырность девушки не раздражает, как прежде, и, вероятно, это лишь побочный эффект моей болезни, потому, держа ладонь на лбу, словно боясь, что тот просто расколется под силой отбивающих о черепную коробку молоточков, я обессиленно пришлепываю телефон к уху. – Кларк? – Кларк. – Как ты? – Лучше не бывает, – хмыкаю я, но выходит неважно, поскольку мой смешок смешивается с хлюпаньем носа. Это было мерзко. – Как ты себя чувствуешь? – во фразе сквозят нотки беспокойства. Я точно разговариваю с Сандерс? – Да пустяки, – я болезненно прикрываю глаза, чувствуя, словно мне в виски заколачивают колья. – Зачем звонила? – Хотела узнать о планах на вечер, но, вероятно, они у тебя уже есть, – произносит она, слыша, как я вновь предательски шмыгаю носом, приправляя все это сухим кашлем. Великолепно. – Организм и холодная земля все решили за меня, – я пытаюсь шутить, и «пытаюсь» самое точное определение моим юмористическим потугам, однако я все же слышу на том конце тихий учтивый смех. – Лечись, Кларк. Я позвоню завтра. Доброй ночи, – произносит она мягко и завершает разговор.       Я позволяю телефону скатиться по подушке и упасть на мягкий ковер у кровати. В голове продолжает стучать, а по горлу словно прошлись наждачной бумагой. В затуманенное нахлынувшей болезнью сознание лезут мысли о том, как Лекса раз за разом, после каждой нашей встречи или телефонного разговора оставляет некий открытый конец, словно этот своеобразный способ держит на плаву наши взаимоотношения. Не успев глубже погрузиться в свои пространные рассуждения, я окончательно смыкаю веки и проваливаюсь в беспокойный сон.