Orchestra

      На протяжении нескольких дней, что обещали мне исключительно домашний режим, я исправно принимала оставленные Лексой таблетки, однако не упускала возможности побесить шатенку, когда та ежедневно звонила в десятом часу вечера с одним и тем же вопросом – не пропускала ли я прием лекарств. Получая весьма уклончивый и неоднозначный ответ, она лишь вздыхала и уставшим голосом говорила: – Я надеюсь, они хотя бы не в мусорном ведре. В последний раз она заверила, что обязательно нанесет мне неожиданный визит и проверит по моему состоянию, действительно ли я лечилась или же утилизировала таблетки куда-то мимо своего организма.       Заправляя ближе к обеду кровать и расправляя ее одним движением далеко за полночь, простаивая у плиты, лениво двигая лопаткой по днищу сковороды недожаренную яичницу, прочесывая спутавшуюся шерсть Отиса – буквально за каждым занятием, что скрашивали мой монотонный досуг в четырех стенах приевшейся глазу студии, меня не оставляли назойливые, краткосрочные, но все же периодически возвращающиеся раздумья об этом до боли странном, часто нервирующем, но все чаще необъяснимо интригующем общении с шатенкой. Которое продолжалось вне зависимости, на какой ноте вы расстались. Так или иначе, жизнь находила пусть и порой извращенные, но все же способы столкнуть две кардинально разные жизни в один противоречивый флакон.       Однако навязчиво лезущим в голову мыслям пришел конец со звонком босса, оповещающим о возобновлении работы бара по привычному сменному графику. Но поскольку с рабочими сменами начиналась и учеба в колледже, я была вынуждена подмять график под свое учебное расписание, урезая свою смену чуть ли не вдвое, тем самым и сокращая свое весьма достойное для бедного студента жалование.

***

      И снова в привычный ритм накуренного, пропитанного запахом бочкового пива и дешевого виски бара, чей аутентичный интерьер уже по-своему за годы работы полюбился глазу. Приятно ловко мешать коктейли, уверенно тряся шейкерами и плеская вспенившееся пойло в коллинзы. Приятно курировать прибывших стажеров, что только-только начали постигать тонкое искусство бариста, наблюдать за их озорными огнями во взгляде и находить в этом отражение собственных эмоций, что ровно таким же беснующимся, разливающимся адреналином по венам, пламенем плясали в глазах. Приятно по обыкновению задирать брата и Мерфи, ловя в ответ их саркастичные фразочки. – Не надорвись, милый, – кидаю я, протирая барную стойку, в сторону Мерфи, шествующего мимо с очередным ящиком миндального и клюквенного сиропа.       Шатен пропускает слова мимо ушей и скрывается за дверью подсобки, однако тут же возвращается и, на ходу снимая рабочий фартук, садится на один из дюжины свободных стульев по ту сторону столешницы. – Чем язвить, может, лучше выпьем? – Мерфи небрежно запускает пальцы в густые волосы, откидывая мешающиеся пряди со лба. Парень в причудливых очках заказывает пару крепких коктейлей и удаляется в зал, и я тут же ставлю высокие стаканы перед собой. – У меня смена, если ты не заметил, – хмыкаю я на предложение парня.       Невольно проводится некая аналогия с разговором, подобному которому уже приходилось случаться в стенах этого заведения. Правда вместо назойливой шатенки, каждый мускул которой в тот момент демонстрировал несметное бесстрастие и уверенность в безотказности оппонента, передо мной сидит Мерфи. Мерфи, что не пропускает мимо себя ни одной девушки, готовой слушать его приторную, сахарящуюся на губах, бесконечную лесть. – Которая кончается через час. Грейпфрутовый сок с моей подачи смешивается с текилой. – Слушай, если это такая шутка, она у тебя вышла, – я улыбаюсь, все еще мысленно абсолютно опровергая серьезность намерений парня. – Ты действительно думаешь, что я такой засранец? – парень старается говорить непринужденно, однако я замечаю едва уловимую обиду в тоне. – Я думаю, что явно не подхожу под тот типаж девушек, что обычно вьются рядом с тобой. – Да это же все на одну ночь, – протестующе выпаливает парень, заметно тише произнося конец фразы, когда взмыленный Беллами подлетает к стойке за двумя коктейлями. – Что, в таком случае, это говорит обо мне? – Гриффин, не будь такой занудой, – сдающимся тоном стонет парень, бессильно опуская ладони на столешницу перед собой. – Кажется, дама ясно выразилась, – заметно опьяневший мужчина через стул от Мерфи, вытирая осевшую на усах пену, пошатываясь, разворачивается корпусом в сторону парня. – Кажется, это не Ваша забота, – парирует парень, не скрывая растущего раздражения в голосе и поворачивая голову в сторону заступника. – Не понял, – хрипотца вперемешку с выходящими из ротовой полости алкогольными парами доносится до сидящих рядом посетителей, и те с интересом оборачиваются, украдкой кидая взгляд на опирающегося на стойку мужчину. – Едва ли это моя проблема.       Даже с не наметанным на назревающие разборки глазом человек безошибочно бы определил, что оба раззадоренных человека, с приличным содержанием алкоголя в организме одного и вздымающейся грудью и играющими мышцами рук у другого, настроены решить возникший конфликт далеко не переговорами. Да и атлетический склад приподнявшегося со стула мужчины говорит о том, что ему не составит труда одним ударом пригвоздить к полу всю заносчивость Мерфи. – Мерфи, не надо, – я пытаюсь остудить пыл шатена, кладя ладонь ему на плечо, однако невероятно сложно контролировать вспыльчивый темпераментный характер парня, когда тот уже завидел потенциальный объект вымещения своей пресловутой раздражительности и ударом готов пришпилить его к ближайшей стене. Потому он лишь резким движением плеча скидывает мою руку и соскакивает со стула, вздымающейся грудью упираясь чуть ли не в зло краснеющее лицо.       Посетители, что находились в непосредственной близости к эпицентру раздувающегося скандала, поспешно покинули свои сидения и, спасая недопитые коктейли, отошли к ближайшим свободным столикам, продолжая кидать заинтересованные и одновременно настороженные взгляды на двух разъяренных персонажей, что находятся в шаге от взаимного рукоприкладства.       Все происходит настолько быстро, что я едва ли успеваю уследить за последовательностью действий. Мой крик заглушает орущая из колонок громкая музыка, и все мои попытки позвать неизвестно куда отошедшую охрану или официантов, что так не вовремя все до одного затерялись в темной гуще посетителей, утопают в шуме разрывающих динамики басов. Мерфи заносит руку, и его сжатые до побелевших костяшек пальцы проходятся в дюйме от мощной сжатой челюсти ловко увернувшегося мужчины, который, воспользовавшись секундным замешательством парня, подавшегося под силой собственного удара вперед, тут же хватает его за ворот рубашки и опрокидывает спиной на барную стойку. Я машинально отшатываюсь к полкам с алкоголем, задевая спиной несколько бутылок, отчего те звонко разбиваются о каменную кладку пола.       Крики посетителей, которым в первых рядах довелось наблюдать за этой сценой, словно выдернутой из голливудских боевиков, наконец, начинают наполнять душное пространство, и я надеюсь, что хоть кто-то из работников примет это за сигнал бедствия, а не за шумные овации. Словно в тумане я наблюдаю, как Мерфи продолжает лежать спиной на барной стойке, стараясь восстановить напрочь выбитое дыхание, однако кулак мужчины уже нависает над его лицом.       Я молнией огибаю барную стойку в попытках сделать хоть что-нибудь, что остановит это творящееся безумие. Ноги сами несут в самое пекло становящейся действительно опасной драки, и я уже не отдаю отчет тому, насколько безрассудны сейчас мои действия.       Беллами прорывается сквозь тесную улюлюкающую толпу. Мерфи, чей ворот рабочей одежды окропила алая кровь, с невидящим взглядом слепо наносит очередной удар в живот мужчины. Тот с нечеловеческим рыком резко распрямляется. Глухой удар.       Все звуки смешиваются в одно сплошное тягучее месиво, наполняющее спертый воздух висящей тяжестью. Так хочется попросить кого-нибудь убавить этот высокочастотный гул, что закрадывается, кажется, в сам мозг, словно лезвиями отпечатывая на каждой извилине искусные тонкие рубцы. – Кларк! – прорывается через клубок спутавшихся голосов, и я старательно разлепляю глаза, пытаясь сконцентрироваться на собственном голосе. Несколько секунд, и расплывчатые очертания вокруг начинают обретать более-менее четкие формы. Лицо Беллами в свежих мазках крови нависает над моим, и я замечаю, что его руки заботливо придерживают мою голову. – Кларк, ты слышишь? Всем отойти! – зло кричит он, на мгновение оборачиваясь к толпе, и все до единого понимают, что просьба безотлагательна и не предполагает возражений.       Я чуть приподнимаю голову и успеваю увидеть, как охрана держит за скрученные за спиной руки мужчину. Его взгляд уставлен точно на меня, и в нем больше нет ни капли звериной злости. Лишь прозрачно читаемая тревога. Голову ломит от, по всей видимости, резкого удара затылком об пол. Окончательно возвращая себе четкое зрение, я поднимаюсь, и Беллами старательно придерживает меня за спину, все еще обеспокоенно изучая мое лицо. – Тебе нужно в больницу, – решительно говорит он, кивая в знак согласия с собственными словами. – Это тебе нужно, – у меня хватает сил издать кривой смешок, и я тыкаю пальцем в кровь на его лице. – Это не моя, – он виновато косится на меня, и я понимаю. Поднесенные к лицу собственные пальцы тут же встречаются с липкой красной массой в области носа и натыкаются на заметно распухшую губу. Стараясь не задевать ноющую припухлость, я ощупываю нос. Вроде, цел. – Без переломов, и на том спасибо.       Не без труда поднимаясь на ноги, я сажусь на ближайший стул и стараюсь игнорировать притихших посетителей, что разошлись по своим столикам, но продолжают с плохо скрываемым любопытством пялиться на меня и уводимого под руки мужчину. – Я не хотел, извини, – басом кидает тот, однако охрана грубо толкает его в сторону выхода, и он теряется в темноте приглушенного света в баре.       Я опускаю голову на ладони, стараясь не обращать внимания на отдающий глухой болью затылок, поскольку лишь теперь последствия моего опрометчивого решения пройти непозволительно близко к раззадорившимся борцам за первенство в собственной заносчивости чувствуются в полной мере. Кровь из носа уже не заливает все близлежащие поверхности, а лишь медленно сочится по подсохшим подтекам, губа набухла, однако отражение в стальном шейкере несколько успокаивает, что ее не раздуло до устрашающих размеров. – Кларк… – Мерфи осторожно присаживается рядом и выглядит он определенно не лучше моего. – Нет, – отрезаю я устало. – Что нет? – звучит озадаченно после некоторой паузы. – Мой ответ на предложение выпить, – я жестко произношу это на одном дыхании, держа руками ломящую от боли голову, и он понимает, что возражать что-либо тут уже бесполезно. С глубоким вздохом парень встает со стула и подавленно произносит: – Давай хоть отвезу тебя до дома. Не принять помощь – глупо, а сесть за руль самостоятельно – сплошное сумасшествие.       Потому получив безукоризненное добро на преждевременное завершение смены, два оплачиваемых выходных и очередные уговоры брата все же поехать в больничное отделение, не возымевшие никакого эффекта, я, морщась от накатывающей боли и усталости, залезла на пассажирское сидение своего старого бьюика.       Можно было физически почувствовать, как в голове шатена, сжимающего руль моего потрепанного авто, формируются мысли, так и не вынутые им за время поездки наружу. Как на светофорах, когда в салоне становится слишком уж тихо, вертятся на языке невысказанные извинения, выслушивать которые сейчас хочется меньше всего. И как его голова непроизвольно мечется в мою сторону всякий раз, когда я издаю невнятное кряхтение, меняя положение.       Бьюик со свойственным ему скрипом тормозит. И Мерфи, вероятно, всю дорогу прожигая сидение от необходимости хоть что-нибудь сказать в свою защиту, резко оборачивается в мою сторону. – Кларк, извини, слышишь? Я не представлял даже, что до такого дойдет, – тараторит он, жестикулируя руками. – Но дошло, – ухмыляюсь я. – Я же пыталась тебя остановить, – произношу я, опуская голову, и слышу, как парень не дышит, затаив дыхание. – Этот тип вмешался не в свое… – Вот черт, – выдыхаю я, уже не слушая Мерфи, поскольку взгляд, случайно кинутый в окно заднего вида, улавливает подъезжающую машину, которую слишком сложно не узнать. – Что такое? – парень напрягается и озадаченно оглядывается, стараясь рассмотреть через пыльное заднее стекло, что так привлекло мое внимание.       Звучит знакомое «Кларк?», когда я, за элементарным неимением других вариантов, покидаю салон своего автомобиля, выходя на дорожку и почти сталкиваясь лицом к лицу с шатенкой.       Быть может, это впервые, когда Лекса проклинает свою предприимчивость в вопросах повсеместного контроля, заявляясь на порог чужого дома без предупреждения. Потому как стоит мне поднять голову, отчего светлые пряди спадают с лица, подставляя его свету уличного фонаря, шатенка невольно делает шаг назад, а в ее глазах читается неподдельный ужас одновременно с шоком, или что там еще испытывают люди, увидев перед собой наполовину залитое кровью лицо, которое я даже не подумала постараться оттереть по дороге. – Это… – начинает она, медленно скользя взглядом по моим багровым подтекам, и ее рот застывает приоткрытым, высказывая немое потрясение. – Кларк, все нормально? По ту сторону автомобиля показывается Мерфи, и я отчего-то ухмыляюсь своим мыслям, представляя, какая картина сейчас предстает перед Лексой. Ведь стоит ей перевести свой и так полный смятения взгляд в сторону парня, оставшегося в своей рабочей одежде, как непонимание разрастается на ее лице, трогая каждый мускул и заставляя глаза непроизвольно расширяться. – Господи, Кларк, – выдыхает она. – Все хорошо, – отмахиваюсь я, однако тут же морщусь от стрельнувшей в затылок новой порции боли, и это не укрывается от пристально следящих за мной глаз шатенки.       Стоит ли говорить, как стремительно Лекса, крепко держа за запястье, словно маленького ребенка, заводит меня в мою же квартиру. Как молча привычно собственнически лихорадочно роется в шкафчиках в поисках того, что будет похоже на аптечку, пока я не кидаю с кровати слабое «третий ящик сверху». И с какой решительностью перед моими глазами появляется она, вооруженная до зубов, держа наготове перекись с ваткой, однако тормозит, увидев мой неуверенно косящийся на содержимое ее рук взгляд. – Что произошло? – наконец произносит она, садясь перед моей кроватью на колени, и обеспокоенно осматривая запекшуюся под ноздрями кровь, откладывает на прикроватную тумбу бутылочку и ватку. – Я же работаю в баре, – хмыкаю я. – Попала под горячую руку. – Того парня? – холодно произносит Лекса, и я замечаю, как плотно сжаты теперь ее скулы в ожидании ответа. – Нет. Того, с кем он дрался, – произношу я и по опускающимся плечам замечаю, как шатенка едва заметно расслабляется. Исключительно теплый, сочувствующий взгляд направлен точно в мои глаза, и я, едва улыбаясь уголками губ, вторю девушке, в которой читается сейчас столько невыраженной исступленной заботы, что хочется поддаться внезапно возникшему порыву, забивая на всякие внутренние собственно накрученные противоречия, обвить руками это воплощение инициативности, вдребезги разбивая ее повсеместно главенствующую партию. Однако ни одна из нас не двигается, не напрягает ни одну мышцу, в немом опасении нарушить эту тишину.       В комнате становится нестерпимо душно. Не успеваю я подумать о том, что неплохо было бы открыть окна, как теплые пальцы Лексы медленно тянутся к моему лицу. В молчаливом непонимании я осторожно слежу за тем, как шатенка почти невесомо касается подушечками длинных, словно у пианиста, пальцев моей щеки, мучительно неспешно скользя вдоль кровяных подтеков и с ювелирной аккуратностью обвивая болезненные участки кожи. Мое дыхание обдает неторопливые пальцы девушки, и та чуть приоткрывает рот, когда доходит до уголка моих губ. Комната словно сужается до мизерных размеров, и все вокруг сводится к одной фигуре, сидящей напротив меня и с медленно вздымающейся грудью нарочито медлительно очерчивающей болезненные изгибы моего лица.       Я не представляю, чего добивается она. Не имею ни малейшего понятия, почему я до сих пор не остановила это вгоняющее в краску происходящее. И я понимаю, что это нужно прекратить, поскольку грудную клетку неистово сжимает от смущения, полнейшего непонимания происходящего и вида пухлых губ, которые едва уловимо становятся ближе к моему лицу. Но что-то внутри не дает мне оттолкнуть девушку, что с неизвестной для меня прежде преданностью и спокойствием во взгляде упирается ладонями в кровать по обе стороны от меня, шурша тканью покрывала. На лбу выступает испарина, а в ушах начинает закладывать от обволакивающей нас исключительной тишины. И когда рука Лексы уже покоится в моих волосах, притягивая к себе, внутри меня словно срабатывает панический механизм ответственности за происходящее, и, разрываемая беснующимися противоречивыми чувствами, охватывая холодными пальцами теплое запястье, я отклоняю голову чуть в сторону. – Извини, – сбивчиво хриплым голосом произношу я, отстраняя теплую руку девушки от своей шеи. Лекса не выглядит расстроенной. Не выглядит злой или смущенной. Ничего из этого. Лишь снова непроницаемое спокойствие и легкая ухмылка, словно завеса, располагаются на ее лице. И я решаю не усложнять ситуацию. Как бы меня не разъедало сейчас сомнение от принятого решения, как бы не заливалась я краской, окунаясь в эту гнетущую тишину, царившую на протяжении прошедших нескольких бесконечных минут, я решаю просто не усложнять. И дабы попытаться сгладить остаток неловкости, я кошусь на бутылки пива, принесенные Лексой, которые я заметила в ее руках еще на улице, и выдаю: – Я видела, ты побеспокоилась о сегодняшнем вечере. – А ты сомневалась? – она изгибает бровь и отправляется к столу за выпивкой и открывашкой.       Я, наконец, смываю с себя видимые последствия вечерней потасовки. И даже ссадина на носу и опухшая губа выглядят весьма неплохо, учитывая, с какой подачи и какого размера кулак прилетел в мое лицо.       Мы располагаемся на ковре у дивана перед телевизором, медленно тянем пиво из темных бутылок, и я отмечаю, что у девушки действительно неплохой вкус в плане выбора выпивки. Я уже в подробностях вещаю о разгоревшемся в баре конфликте, жестами реконструируя действия участников драки. Под мой хриплый смех Лекса рассказывает о каких-то случаях из колледжа. Вечер проходит в непринужденной обстановке, словно и не было этого напрягающего момента.       Когда шесть пустых бутылок отставлены в сторону, я сижу на ковре, устало наклонившись спиной на диван, а голова Лексы уже покоится на моих коленях. От количества алкоголя в руках покалывает, а замыленный взгляд лениво скользит по играющим на стене от ночника бликам. Тело шатенки расслабленно и в почти неестественной позе покоится на мягком ворсе, сотрясаемое слабым смехом на мои нелепые шутки. Придерживая одной рукой наполовину пустую бутылку, непослушными пальцами другой я, под действием алкоголя, рассеянно вожу по ее каштановым локонам, разъединяя спутавшиеся пряди. – Не против, если я закурю? – Уверена, что пепел не будет падать на твое лицо? По-моему, затея так себе, – смеюсь я, сверху вниз глядя на расплывающуюся в наивной умоляющей улыбке девушку. – Просто подай мне сигареты, – закатывает она глаза, неконтролируемо резко взмывая руку вверх.       Белый дым струится из сигареты, развеваясь в воздухе, и девушка даже в состоянии каждый раз стряхивать пепел не на себя или ковер, а на деревянный пол. – Ты же осознаешь, что тебе придется завтра здесь подметать? – с притворной строгостью говорю я, до смешного нелепо сводя брови к переносице. – Это приглашение остаться на ночь? – фирменная ухмылка украшает лицо девушки. – У нас традиция общаться вопросом на вопрос? – А тебе это не нравится? – А должно? – Я приберусь завтра, – произносит девушка, сдаваясь, и подносит сигарету к взятым улыбкой губам. – И оставайся ночевать, – завершаю я диалог, улыбаясь, и слежу, как девушка, сипло смеясь, прилежно стряхивает пепел в собственно организованную кучку.