Orchestra

      Утро следующего дня выдалось веселым. Тот кусок памяти, хранящий в себе информацию о том, как Лекса и я заснули, благополучно под действием четырех бутылок достаточно крепкого темного пива ретировался из моего сознания, оставляя после себя несколько вопросов, ответы на некоторые из которых я, откровенно признаюсь, сложно будет найти даже на относительно трезвую голову.       Первое, что вошло в список безоговорочно лидирующим пунктом – тело Лексы, перекинутое через мои ноющие от давящей на них тяжести в течение нескольких часов бедра. Я могла объяснить ее нечеловечески вывернутые, раскинутые по ковровому ворсу длинные ноги. В состоянии была логично предположить, почему концы ее распластанных по деревянному полу волос покоятся в кучке пепла, размеры которой значительно превышали те, что мой мозг еще успел отпечатать в памяти. Однако полосатая рубашка, что, насколько я помню, была на девушке, теперь была небрежно откинута куда-то к кухонному столу. И это вполне вписывалось в версию, что ей просто в один момент стало жарко. Но данное убеждение вдребезги разбивалось о три длинных красных полосы на спине, пересекаемые бретелькой лифчика. – Мы же не…? – сидя на ковре, протянула озадаченно Лекса, спросонья осматривая алые отметины на теле, когда мне с третьей попытки удалось ее растолкать. – Нет, – отрезала я, собирая в мешок пустые бутылки. Меня забавило и одновременно удивляло, что мысли Лексы в поисках причины появления трех длинных следов шли именно в этом направлении.       Вторая позиция занялась бутылкой текилы, на дне которой блестел трехмиллиметровый слой оставшейся жидкости, и ее происхождение мог объяснить, вероятно, лишь тот, кто непосредственно нам ее продал. И через пару секунд список вырос до трех пунктов, когда я не смогла отодрать бутылку от стола. Вертящийся на языке вопрос, который я уже была готова задать Лексе, в этот момент рассеянно застегивающей рубашку, был развеян валяющимся под столом пустым тюбиком суперклея.       В тот же список беспрекословно отправилась очерченная мелом фигура Лексы, красующаяся теперь на полу перед входной дверью; висящая на одном шурупе пластиковая панель у входа в туалет, второе крепление которой закатилось в угол. И жуткая карикатура, исполненная яркой помадой на зеркале в ванной, которая, по всей видимости, рисовалась с Лексы, ведь прямо над криво изображенной девушкой в плаще и с мечом в руке карандашом для глаз было едва разборчиво подписано «Командующая». – Мы же точно не… – задумчиво начала опять Лекса, когда мы сидели за наспех приготовленным завтраком. – Лекса, – прозвучало настолько неожиданно, когда я прервала очередные пространные размышления, что девушка тут же подняла голову, прекращая ковыряться вилкой в яичнице. – От стены оторван кусок пластика, и ты лишь наполовину можешь быть уверена, что это не твоих рук дело. Мы обводили тебя мелом, пока ты пласталась на деревянном полу, кладку которого уже лет десять как пора менять. И мы, черт возьми, откуда-то взяли это, – я тыкаю пальцем на приклеенную к столу бутылку, что находится точно между нами, – и я могу лишь надеяться, что мы действительно купили ее. – Или же… – Или же никаких больше предположений, – говорю я, указывая вилкой на девушку.       В течение моего внепланового отпуска Беллами позвонил как минимум раз десять, обеспокоенно спрашивая, хорошо ли я себя чувствую, не темнеет ли у меня в глазах, не кружится ли голова, и я не осуждала его маниакальную заботу, поскольку в последний раз он видел меня в действительно скверном состоянии. В середине второго выходного дня на дисплее телефона даже высветился входящий от отца, что было крайне удивительно. Однако первым и, по большому счету, единственным вопросом было, в порядке ли я. Не стоило даже гадать. Беллами сообщил отцу о произошедшем в баре. Отцу достаточно было получить емкий ответ, что моему здоровью ничего уже не грозит, и скомкано попрощаться.       К моменту выхода на работу губа окончательно затянулась, и единственное видимое, что свидетельствовало о недавних разборках, был не успевший сойти след на носу. – Рад видеть, что почти все прошло, – Мерфи садится напротив, когда я начищаю бокалы перед началом смены.       Я коротко киваю, поскольку особого желания вести сейчас разговоры с парнем нет. Его заносчивость уже не первый раз становится причиной конфликтов, которые в подавляющем большинстве случаев можно было решить без применения физической силы. Однако я не дура, мне незачем беспричинно обидчиво портить отношения с крайне вспыльчивым, но все же далеко не плохим человеком, но я понимаю, что чувство вины, которое я полноправно могу у него сейчас вызвать, – единственное, что со временем собьет с него эту спесь. И, быть может, в следующий раз, когда он грудью попрет на очередной опьяневший субъект, вставивший слово в разрез его убеждениям, он вспомнит, что краткосрочное вымещение злобы может привести к случайному отражению последствий на третьих лицах, попросту появившихся не в то время не в том месте. – Девушка, встретившая тебя у дома. Это не та ли дамочка, которую ты бинтовала тут несколько недель назад? – переводит тему Мерфи. – Та, – я поворачиваюсь к парню спиной и ровняю некоторые бутылки на полке, выбивающиеся из общего ряда. – Вы с ней подружки или типа того? – несчастный коктейльный зонтик острым концом отбивает ритм, находясь в неспокойных руках шатена. – Мы общаемся, – ровно произношу я сидящему за спиной Мерфи. Взаимоотношения с Лексой – последнее, в подробности чего хочется его посвящать. – И как часто? – По-моему, это не совсем твое дело, – я оборачиваюсь. Мерфи неотрывно смотрит на меня, после чего с его губ слетает горький раздражительный смешок. Парень качает головой, уставив взгляд куда-то в сторону. – Да к черту, – тихо произносит он и, небрежно кидая тряпку для протирания столов на барную стойку, срывается со стула и уходит в сторону комнаты для персонала, оставляя меня в состоянии некоторого ступора.       Я могу понять природу раздражительности парня, ведь вина на нем лежит лишь косвенно, что, во всяком случае, все равно не избавляет его от ответственности. И, быть может, в этом случае сыграло напряжение и угрызения совести, которые в той или иной степени мучают парня, но по какой причине именно тема Лексы, необъяснимо вдруг заведенная парнем, послужила толчком к резкой смене настроения шатена, для меня оставалось загадкой. Количество невысказанных вопросов и неопределенностей в последнее время в голове росло, как снежный ком, спускающийся с заснеженной вершины, неся за собой ворох проблем, видимые решения которых даже не брезжили на горизонте.       Несмотря на больничный и те дни, когда бар вдоль и поперек истыкали тестерами важные личности в белых халатах, голова, как и тело, нуждались в настоящем отдыхе, вдали от крохотной душной студии, от даже работы в обычно дающем эмоциональную разрядку баре. Организм вкупе с разумом буквально взывали к передышке.       Номер шатенки не высвечивался как входящий на дисплее больше недели, ее фигура не нуждающимся в приглашении силуэтом не появлялась на пороге моей квартиры, и я даже испытывала некое разочарование, не обнаруживая девушку на одном из барных стульев в течение смены. И каким бы горчащим привкусом не вертелась на языке одна назойливая, хранящаяся на остром крае сознания, мысль, отрицать, что мне не хватало теперь этой самоуверенной ухмылки и проницательных зеленых глаз, в которых плескалась искусная смесь бесконечного вызова и непоколебимого спокойствия, было бесполезно.       Я нуждалась в отдыхе. И я нуждалась в компании. В течение моей учебы в колледже я не очень-то была обременена новыми знакомствами, в противовес этому попав в весьма дружеский коллектив работников бара. Но персонал сменяет друг друга каждый сезон, поскольку редко кто воспринимает бар как источник постоянного дохода. Потому практически с каждым из тех людей, знакомство с которыми начиналось словно по накатанной, общение прекратилось ровно в ту минуту, когда их фартук был положен на барную стойку у кассы, а нога перешагнула порог заведения. – Есть планы на выходные? – звучит с моей стороны, когда Лекса берет трубку после нескольких продолжительных гудков, заставляющих меня вновь невольно тянуться зубами к коже у ногтей. – Наверное, теперь уже есть, – и снова эта улыбка, прозрачно читаемая в интонации.

***

– Почему Лонг Бич? – поставив в багажник сумку с моими вещами рядом со своим скромным чемоданчиком, Лекса выпрямляется, смахивая со лба мешающиеся пряди. – Пляж. Солнце, – перечисляю я, один за другим загибая пальцы. – И куча баров на побережье, – я опускаю к ладони третий палец и пожимаю плечами.       Отбивая о мокрый асфальт дробь внушительных размеров платформой, напялить которую было просто нецелесообразно, учитывая, куда мы отправляемся, Лекса огибает автомобиль и, кидая улыбку и изгибая бровь, без слов ныряет внутрь салона на водительское сидение. Мои глаза непроизвольно обращались куда-то наверх всякий раз, когда лишь фактически девушка позволяла, именно позволяла, оставить тебе последнее слово за собой, но все это не имело никакого значения, ведь ухмылка, кинутая в качестве невербальной точки диалога, ясно давала понять, за кем осталось лидирующее место.       Спустя несколько минут пути, как автомобиль плавно, проминая резиной гравий, съехал с обочины на оживленную дорогу, я вставляю флэшку с заранее загруженным на нее плейлистом, идеально подходящим для поездки, в специальный разъем. Пара нажатых кнопок, и салон мерно пересекающего городские улицы автомобиля наполняется размеренно текущими, обволакивающими своим ритмом звуками инди. Я лениво откидываюсь на спинку сидения, подставляя лицо прокрадывающимся в салон непоседливым солнечным лучам, и, погружаясь в тихий звук работающего мотора и льющейся из динамиков музыки, слабо отбиваю пальцами ритм на коленке. Но внезапно открывающийся нашему взору вид заставляет рот непроизвольно приоткрыться. Мост Джорджа Вашингтона на фоне опускающегося к горизонту солнца, бликов ровной глади Гудзона и взятых огнями наступающего вечера величественных высоток выглядит действительно завораживающе, и я, поддаваясь порыву охвативших эмоций, с расползающейся на лице почти детской восторженной улыбкой утыкаюсь носом в стекло, жадно поглощая взглядом вид из окна. Создается впечатление, что даже сердце начинает чаще отбивать удар за ударом. Я оборачиваюсь к Лексе в стремлении указать ей на эту красоту за окном, не взирая на то, что она и так прекрасно видит ровно то же, что и я, но тут же налетаю взглядом на ее повернутую в мою сторону голову, впечатываясь во взгляд, изумрудным светом излучающий исключительное тепло и нотки очарования. Меня несколько застает врасплох обращенный точно в мою сторону взгляд шатенки, но я лишь мягко улыбаюсь и вновь оборачиваюсь к окну.       Свет, отражающийся в бесчисленной череде стоящих вдоль дороги домов постепенно окрашивается в огненный. Мы провожаем взглядом набирающие по спирали высоту самолеты, минуя по трассе аэропорт, и, когда проходит примерно час с момента выезда, животы начинают предательски урчать, принуждая к вынужденной остановке. – «Kidz Village»? – Лекса неуверенно косится на развлекательный центр. – Знаешь, мы можем просто захватить еды через дорогу в Walmart. – В «Kidz Village» отличная пицца, – горячо протестую я и уверенно выхожу из машины.       Мимо столиков проворно снуют дети, и один мальчуган, преследующий девочку и размахивающий игрушечным мечом, чуть не сбивает Лексу с ног, когда та шествует на своей убийственной платформе с подносом к нашему столику и встает как вкопанная, едва не отправляя стаканы с газировкой точно на голову ничего не подозревающему ребенку. – Я надеюсь, ты взяла что-то с собой помимо этих жутких туфель, – произношу я и довольно отправляю кусок пиццы в рот, однако тот чуть не застревает в горле, когда в ответ на мою фразу Лекса лишь виновато взглядывает на меня и, потупив взгляд, молча вставляет трубочку в стакан.       Ей все же удается затащить меня в Walmart, и глаза шатенки загораются при виде множества стеллажей, заставленных продуктами. Упаковку из шести бутылок темного вишневого пива, двух больших пачек начос, сырного соуса, арахисового масла и хлеба со злаками дополняют баночка жутко дорогих мидий, орешки макадамия и… – Чего стоим? – я нахожу шатенку у полки с ароматическими свечами. Лекса не реагирует на мой вопрос и лишь продолжает растерянно бегающим взглядом изучать содержимое стеллажа. Пару минут девушка перебирает отлитые из воска фигурки с фитилем, и когда в каждой из рук оказывается по свече, продолжает неуверенно переводить взгляд с одной на другую. Честно говоря, я озадачена тем, как ответственно девушка подходит к выбору, и каким трудным он для нее оказывается, но я позволяю этой внутренней борьбе, буквально отражающейся на лице Лексы, завершится без моего вклада в конечное решение. Сражение заканчивается перемирием, когда две противоборствующие стороны без лишних объяснений и комментариев отправляются в тележку.       Отстояв очередь, мы возвращаемся к машине и, отправляя пакеты к одиноко стоящим в багажнике сумкам, наконец, выезжаем на дорогу и держим курс на Лонг Бич.       По единственному мосту, что соединяет континентальную часть Соединенных Штатов с островом, пересекая залив Манахокин, мы окунаемся в горящие огни господствующего на острове чувства бесконечной свободы. Спустя некоторое время, обдаваемые несущимся со стороны океана ветром, мы выходим из припаркованной у мотеля «Coral Seas» машины и, прихватив пакеты и сумки, направляемся к заведующему мотелем.       Нам достается номер, выходящий лоджией точно в сторону океана, с пусть и непомерно широкой, но все же одной кроватью. Что отражается на моем лице секундным замешательством, а на лице Лексы – далеко не секундной ухмылкой. – Смотри, чтоб скулы не защемило. Я попрошу второе одеяло, – отрезаю я, что ничуть не стирает наглой улыбки Лексы, а лишь вызывает со стороны той еще более широкий оскал.       Несмотря на усталость, что отдается в мышцах приятным тянущим чувством, мы приходим к единогласному заключению, что если уж и начинать знакомство с островом и его культурой, то только с бара. В любом случае, это лучшая и, по сути, практически единственная альтернатива просиживанию в мотеле. Потому, определившись с местом, мы прокладываем на карте путь от мотеля до «Black Whale Bar & Fish House». Я даю Лексе запасные кеды. Лекса дает мне обещание не прочищать желудок на заднем дворе бара.       Около мили в пешей дороге проходят в относительном молчании. Но лишь по той причине, что каждая из нас, погруженная в собственные мысли, наслаждается этим спокойствием, которое поселилось внутри, стоило нам пересечь залив. Словно мы оставили за этой отделяющей нас от остального мира полоской воды все ненужные мысли, проблемы и обязанности.       В баре, как и ожидалось, шумно, поскольку почти все столы заняты и буквально ломятся от внушительных размеров порций морепродуктов. Пробираясь через ряды столов и активно пересекающих зал официантов, мы все же находим свободный столик в углу. – Прекрасные дамы готовы сделать заказ? – тучный мужичок в тельняшке с причудливо завитыми усами одаривает нас задорной улыбкой и чуть наклоняется к нам, дабы вычленить из гула голосов наши заказы.       Когда наши заказы ставят перед нами, вероятно, на лице каждой из нас читается нечто среднее между ошеломлением и озадаченностью, поскольку порции выглядят просто огромными, и закажи мы одну, едва ли нам было бы под силу прикончить это даже общими усилиями. Однако мужичок довольно смотрит на выражающие ступор взгляды и с наслаждением и нескрываемой гордостью протягивает: – Я вижу это удивление каждый день. Так что налетайте! Таких морепродуктов вы не сыщете на всем острове, – нахваливает он, навивая усы на указательный палец. – Что не доедите – упакуем с собой, – уже более ровным тоном успокаивающе произносит он, и невозможно не улыбнуться, глядя в искрящиеся глаза мужичка. – Я ни в жизни не доем это, – тихо произносит Лекса, склоняясь в мою сторону, когда официант отходит к соседнему столику, и тихо смеется.       И мужичок оказался прав. Нужно следить за тем, чтобы вместе с очередной креветкой в панировке, отправляемой в рот, не отхватить собственный палец, потому как работа повара ни на йоту не была переоценена хвалебными речами официанта. – Что ж, Лекса, – произношу я серьезно, отпивая светлое пиво из запотевшего стакана. – Тебе пора, наконец, рассказать мне. Девушка резко замирает с так и не донесенной до рта креветкой между большим и указательным пальцами и лишь растерянно моргает, глядя в мое неприлично серьезное лицо. – О чем? – она сглатывает. Я держу паузу, растягивая это жутко забавляющее молчание после внезапно выбившего из колеи девушку вопроса. – О себе, – я старательно сдерживаю смешок, наблюдая, как шатенка нервно выдыхает, опуская напряженные плечи. – Мы сколько знакомы? Уже больше месяца, но все, что мне о тебе известно, это то, что ты не прочь напиться, и пару историй из студенческой жизни, – деловито заключаю я и отправляю в рот креветку, запивая ее холодным пивом. – Оу, кхм, – девушка мнется, стуча ногтями по деревянному столу. – Я даже не знаю, с чего и начать. – А с самого начала, – я пожимаю плечами и, несмотря на набитый до отказа живот, не сдерживаюсь перед потрясающим вкусом морепродуктов и съедаю еще одну креветку.       И Лекса начинает. Начинает с самого, по ее мнению, главного – с семьи. Из рассказа становится ясно, что она не очень-то близка с родителями, однако души не чает в своем пятнадцатилетнем брате Калебе, для которого в непосредственной тайне от членов семьи уже приготовила некую сумму, которая полностью покроет его обучение в одном из ведущих колледжей страны. – Он смышленый. Отец пихает его в авиационное училище, но он просто слеп, если не видит, какой интерес в мальчишке горит к биологии, – Лекса говорит серьезно, и от эмоциональной речи на ее щеках выступает легкий румянец. – Не понимаю, когда детей пытаются втиснуть в рамки совершенно неинтересной для них профессии. От этого никому не будет лучше, – горько подводит итог девушка и смачивает пересохшие губы остатками выдохшегося пива. – Извините, – обращаюсь я к так кстати проходящему мимо мужичку. – Не могли бы вы обновить? – Непременно, – официант подхватывает наши пустые стаканы и почти танцующей походкой удаляется к барной стойке. – Мой отец тоже грезил о моем светлом юридическом будущем, – я усмехаюсь, обращаясь уже к Лексе. – Но… какой из меня, черт возьми, юрист, – улыбаюсь я уже шире и негромко смеюсь, поскольку сама мысль о том, что я могла бы в обозримом будущем сидеть в какой-нибудь конторе и разгребать мелкие административные делишки, забавила похлеще приклеенной к столу бутылки из-под текилы.       Содержимое второго высокого бокала близится к половине, когда Лекса в своем рассказе добирается до средней школы. Чем чуть не вызывает поток пива из моего носа, поскольку: – Я была гадким утенком. Самой незаметной девчонкой в классе с ужасными выпирающими брекетами и двумя жидкими косичками, – смеется она, громко опуская стакан на стол.       В моей голове просто не укладывается, как настолько красивая и, ради всего святого, горячая девушка, сидящая сейчас напротив меня, могла быть объектом всеобщих насмешек и пятым колесом в каждой компании, держащей ее исключительно как потенциальный источник выполненных домашних заданий. – Твои одноклассницы явно сейчас исходят ядом, а парни – кусают локти, что упустили такую, как ты, – я шпарю комплимент напропалую, поскольку остатки пива уже плещутся на самом дне. – Меня не интересует, что парни думают обо мне, – кидает она, и ее подернутый легкой пеленой опьянения взгляд вновь испепеляет меня своим привычным бесстрастием. Я достаточно трезва, чтобы уловить сквозящую двусмысленность, но достаточно пьяна, чтобы без всякого удивления не акцентировать на ней внимание.       Мы выдвигаемся из бара около полуночи, но у входа нас ловит запыхавшийся мужичок с закрученными усами и вручает пакет с нашим упакованным в контейнеры недоеденным заказом. – Внутри найдете десерт лично от шеф-повара, – весело почти шепчет он и добавляет, – обязательно попробуйте! – после чего, приняв наши горячие благодарности, пританцовывая, спешно удаляется в зал.       На обратном пути Лекса на весь квартал вещает о колледже, и, кажется, какие-то истории я слышу уже не первый раз, но ни одной из нас нет до этого никакого дела. – Из участка меня забирали в лифчике, гавайских шортах и пестрой лее, – голосит шатенка, пока я с разрывающим живот смехом, сгибаясь пополам, наконец, вставляю ключ в скважину и с грохотом влетаю в комнату. – Хороший друг внес за меня залог, иначе папочке пришлось бы обо мне узнать чуть бо-о-ольше, – растягивая звуки, чуть ли не кричит Лекса, щелкает пальцами, рассекая пространство рукой, и вновь заходится смехом.       У меня нет никаких сил переодеваться, потому я рваными движениями стаскиваю с себя юбку, откидывая ее куда-то на зеркало, и заваливаюсь на кровать, утыкаясь носом в подушку. Лекса копошится в темноте, вероятно, высвобождаясь из своих непозволительно узких джинсов, и спустя минуту я чувствую, как ее тело, подобно касатке, выброшенной на берег, грузом падает рядом со мной. – Приберите клешни, дамочка, – мямлю я в подушку, пытаясь стряхнуть с себя навалившиеся на спину руки. Лекса ворочается и неповоротливо все же забирается под одеяло, пару раз заезжая пяткой мне в бедро и испуская себе под нос тихие ругательства. – А ты не замерзнешь? – голос девушки звучит слишком наивно. Лекса явно уже ходит на грани беспробудного сна, поскольку я едва разбираю ее слова. – Ты ненормальная, если пытаешься флиртовать сейчас, – мой голос звучит не убедительнее. – В любом случае, мое одеяло – твое одеяло, – последние слова утопают в тихом сопении. И я даже пытаюсь как-то колко возразить, однако слова слипаются, смешиваюсь в однородную массу, и я следом за мерно сопящей рядом Лексой мгновенно проваливаюсь в сон.

***

      Не удивительно, что на следующий день мы разлепили глаза лишь к обеду, а выползли на берег и вовсе во второй половине дня. Пакеты с едой так и стояли нетронутые с момента приезда, потому надев шорты и майки и захватив с собой покупки из Walmart и оставшуюся после бара еду, мы направились прямиком к океану. В качестве подстилки было решено взять покрывало с кровати.       Океан сегодня на удивление не бушевал. Он, подобно нашему крайне расслабленному состоянию, лишь размеренными накатами окроплял береговые пески, кромкой подступающей воды не доходя до нашего импровизированного обеденного стола. Даже остывшие и полежавшие ночь в контейнере креветки все равно были превосходными на вкус, ничуть не уступая свежеприготовленному блюду. – Завтра с утра отъезжаем? – интересуется Лекса, опуская креветку в сырный соус. – Ага, – я отпиваю из бутылки вишневое пиво, взятое Лексой.       На свежем воздухе и так скручивающий после пробуждения живот голод разыгрался в двукратном размере, заставляя сметать с покрывала еду с нечеловеческой скоростью.       Я располагаюсь в позе лотоса на краю покрывала, обращая голову в сторону океана, и принимаюсь за «Моби Дика». Лекса садится по правую руку от меня, и в ее руках покоится уже начатый, судя по закладке, воткнутой в середину книги, «Серебристый луч надежды».       Мы не говорим. Я лишь изредка поднимаю голову, украдкой взглядывая на сосредоточенное, без грамма косметики, лицо Лексы, на ее развеваемые легким порывистым ветром распущенные волосы, опадающие на плечи. Но сейчас я понимаю, что практически пялюсь, уже около минуты держа в опущенных к сложенным коленям руках раскрытую книгу и, быть может, она прекрасно замечает это. В таком случае, у нее хорошо выходит скрывать факт того, что она засекла мой испещряющий вниманием взгляд. Я скольжу ниже, краем глаза захватывая равномерно вздымающуюся при вдохах грудь, и задерживаюсь на руках. Напряженные сухожилия, чуть выпирающие на запястьях тонкие, различимые под прозрачной, словно белая бумага, кожей синеватые венки, и пальцы, что искусно обхватывают твердый переплет книги. – Мне хорошо с тобой, – вдруг говорит она, и ее голос звучит так громко и неожиданно, покрывая легкой вибрацией шум расходящегося в силе прибоя, что я тут же вскидываю голову вверх, осознавая, что Лекса давно заметила мое маленькое исследование. В горле пересыхает. Настолько легкой и одновременной наполненной прозвучала эта до боли простая фраза. Но я не знаю. Я не имею ни малейшего понятия, как отвечать на это, потому что глядя в эти прозрачные зеленые глаза, которые сейчас так непозволительно чисты и лишены привычной пресловутой ухмылки; которые впервые абсолютно не выражают ни бесстрастия, ни тотального защитного спокойствия. Именно эти светящиеся самородным изумрудом глаза впервые беспокойно бегают по моему лицу, заставляя грудную клетку сжиматься, а органы скручиваться в тугой тянущий узел. Однако ответ рождается в голове самостоятельно. Такой же исключительно простой. – И мне, – на выдохе произношу я, катастрофическим усилием сгребая в кучу остатки контроля над собственным разумом, который ведет от лихорадочного волнения. Неприятный ком, подступивший к самому горлу, медленно рассасывается, даруя свободу дыхательным путям. – Честно, – добавляю я, потому что именно сейчас, в этот момент, буквально физически чувствую, что каждое слово, срываемое с моих губ непослушным ветром, произнесено далеко не из элементарной надобности ответить что-либо на так убийственно неожиданно вклиненную в размеренно текущую повседневность фразу Лексы. Уголки губ девушки подрагивают в едва различимой улыбке, а теплая рука, что секунду назад обхватывала страницы книги, опускается ладонью на тыльную сторону моей. Я вздрагиваю от этого безобидного, фактически целомудренного жеста. Я не отвожу начинающих слезиться от ветра глаз от лица девушки, по лицу которой легко хлещут ее подхватываемые ветром растрепанные волосы, и пребываю в состоянии какого-то томительного недвижного ожидания, пока ее большой палец поглаживает мою руку. Ее ладонь сжимает мою, после чего девушка отстраняет руку и, уже шире улыбнувшись, возвращается к книге.       Я опускаю глаза в оставленную, кажется, сотню лет назад книгу из крайней потребности отвести взгляд от шатенки, но даже десятый раз читая первые пару строк на странице, не запоминаю ни единого слова, поскольку все, что занимает мои мысли, – наш короткий диалог, состоящий из пары фраз, но растянувшийся, такое впечатление, в несколько лет. Было ли для меня неожиданностью то, что сказала Лекса? Едва ли. Лишь теперь, когда невысказанная фраза была снята с языка, я осознаю, что это был лишь вопрос времени. Как и мой ответ. Я не представляю, что генерального директора крупнейшего издательства заинтересовало в обычном бармене. И даже не предполагаю, какие силы заставили бариста из местного бара откровенно привязаться к жутко инициативной, иногда до колик в животе заносчивой и крайне самоуверенной важной шишке. Но жизнь умеет удивлять. И я убедилась в этом окончательно и бесповоротно, когда по возвращению из краткосрочного отпуска меня поприветствовал новенький, только что принятый на работу стажер: – Меня приставили к Вам, мисс Гриффин. Приятно познакомиться, я Сара Джонсон.