Orchestra

Нет.       Короткое слово здравомыслящим свежим глотком разрезает взятое игристым помутненное состояние, когда ладонь Лексы в терпеливом, но требующем жесте ложится на мое колено, стоит машине выехать на автостраду. Хансу хватает такта методично следить за дорогой и не обращать взгляд в зеркало заднего вида. Лексе хватает наглости сдавливать пальцами мою ногу даже после моей пусть и весьма неубедительной, но все же попытки аккуратно скинуть руку шатенки. Нет.       Словно записанная на заевшую пластинку мантра с каждой секундой все отчаяннее возвращает чувство контроля над происходящим. Которое Лекса сгоняет тяжелым, согревающим кожу дыханием, упираясь лбом в мой висок. Может быть.       Фраза знаменует безоговорочную победу настойчивости девушки над моим слабым сопротивлением, когда звуки частого, рваного дыхания становятся в разы громче, стоит Лексе в нетерпении захлопнуть дверь своей квартиры моим ведомым резкими движениями шатенки впечатываемым в твердую поверхность телом, разрывая пространство между подъездом и давяще тихой, погруженной в полнейшую темноту квартирой. Бесполезно.       Бесполезно отрицать расходящиеся, трогающие каждую клетку импульсы, заставляющие тело неконтролируемо терять твердую опору и прогибаться в спине, подаваясь вперед в ответ на сжимающие до боли талию руки.       Бесполезно отвергать жгучее чувство от усеивающих шею поцелуев, что беспорядочной россыпью расходятся по покрывающейся мурашками коже.       И бесполезно опровергать натянутые до предела нервы, обращающиеся в единое, скатывающееся вниз тянущее неудовлетворение, рассекающее плечи и шею девушки, неприлично громко обрушивающую справедливую плату за ранее прерванный мною поцелуй влажными от губ следами в изгиб ключиц.       Лекса не спокойна. Совершенно не спокойна, остервенело стягивая платье с моих плеч и нагло вторгаясь языком в приоткрытые губы, вызывая у меня почти гортанный звук смешанного удивления и удовлетворения. От меня не скрывается довольная ухмылка, формирующаяся на губах Лексы и отпечатывающаяся еще одной маленькой победой девушки на моих собственных – искусанных, припухших, приятно саднящих. Нахально вклиненное между моих ног колено с глухим стуком упирается в дверь, одновременно с этим бесстыдно задирая подол моего платья, и мои руки инстинктивно тянутся к в момент поднятому почти до пояса краю. Нога, подающаяся вперед все ближе к центру скопившегося желания, остающиеся болезненно ноющие следы на светлой коже у линии скул. Руки Лексы – требовательные, лихорадочно исследующие, жаждущие. Движения Лексы – отточенные, бессознательные, непоколебимо настойчивые. Тело Лексы – пылающее, возбужденное, отчаянно вжимающее в отдающуюся в позвонках деревянную поверхность. Лекса.       Слово неконтролируемо и безвозвратно срывается с моих уст прежде, чем я распахиваю глаза и отталкиваю от себя девушку. Мои руки блуждают по холодной стене около дверного косяка, и я слышу, как шатенка, застывшая в паре шагов от меня, восстанавливает напрочь сбитое дыхание, после чего раздается характерный щелчок.       Озаривший пространство яркий свет обрушивает действительность на наши оголенные плечи, беззастенчиво обнажая последствия. Блузка Лексы выдернута из брюк, беспринципно распахнута и небрежно спадает с плеча, на котором расположился наливающийся багровым след. Волосы в беспорядке откинуты назад, подставляя бьющему в глаза освещению оторопелое, застывшее в непонимании и смятении лицо. В прихожей прохладно. Нестерпимо тихо. И невыносимо смущающе. Под тяжелым взглядом зеленых глаз становится убийственно неудобно, и я, осознавая, что верх платья нелепо свисает, обнажая мою прикрытую полупрозрачным бюстгальтером грудь, робко натягиваю рукава. Однако Лекса и не думает бессовестно пялиться на мое тело, что я так стремлюсь прикрыть сорванной одеждой. Она слишком озадачена и сбита с толку, и она, вероятно, ждет объяснений, которые я едва ли готова выдать в адекватной форме.       Мы молчим долгую, вязко растянутую минуту, и я замечаю, как со щек девушки сходит румянец, а некогда вздымающаяся в нехватке воздуха грудь восстанавливает привычный спокойный ритм. Постепенно наше свидетельствовавшее об оставленных в темноте действиях дыхание утихает, и на смену ему приходит еще более гнетущая до звона в ушах тишина.       Губы Лексы испускают короткий вздох. Девушка разворачивается и удаляется вглубь квартиры, оставляя меня под этим отвратительно белым светом, и мне ничего не остается, кроме как последовать за ней.       Холодная тишина и повисшее, не нарушаемое ни одной из нас молчание отрезвляет лучше восьмичасового сна. Стоя в проеме, разделяющем длинный коридор и просторную кухню, я наблюдаю, как Лекса, шествуя вдоль кухонного гарнитура у дальней стены, наливает себе стакан воды, после чего опирается на столешницу, обращая в мою сторону все тот же по-прежнему выжидающий, требующий разъяснений непроницаемый взгляд. – Когда все это закончится, – а что-то начиналось? – ты поступишь со мной так же, как с Сарой? Мой голос предательски дрожит на словосочетании «все это». Знакомое имя отражается на лице девушки вздернутыми вверх бровями. – Не понимаю, о чем ты. До ужаса банальный ответ злит и даже разочаровывает. – Да брось, – я горько усмехаюсь, не скрывая раздражения. – Рано или поздно правда всплывает наружу, и когда это происходит – лишь вопрос времени. Лекса молчит, и по ее лицу постепенно расползается осознание того, что я в курсе ситуации. – Ох, Кларк… – шатенка делает шаг вперед, однако я инстинктивно отступаю назад, и Лекса останавливается. – Это эгоистично, Лекса, – в моем голосе сталь. Глаза начинает неприятно пощипывать. – Крутить судьбами людей, для которых ты что-то значишь, из-за собственной трусости. «Что-то значишь» застывает в воздухе и буквально материализуется, нависая тяжелым облаком бесповоротно высказанного над разделяющим нас пространством. В моем голосе звучит, возможно, чуть больше обиды, чем должно, но я попросту не справляюсь с вибрацией, что непослушной рябью покрывает мой ровный голос. – Кларк, позволь… – Она любила тебя, – чувство несправедливости и чужих переживаний жгучей влагой собирается в уголках глаз, и я поспешно смахиваю тыльной стороной ладони первую скатившуюся по щеке слезу. – Надеялась, что ты справишься. Но ты поставила собственные страхи выше куда более важных чувств. Ты эгоистка, Лекса, – последние слова полным озлобленности шепотом медленно сходят с уст, впитываясь в накаленный воздух, а глаза Лексы моментально тускнеют, и ее в готовности возразить приоткрытые губы лишь мелко дрожат. Потому что тут нечего возражать.       Я знаю, что делаю ей больно. И меня разрывает от щемящих сердце, рвущих само естество слов, что обрушиваются на Лексу страшной, хранящейся ранее в боязливой невысказанности правдой. Сердце, кажется, подкатило к самому горлу, стоило последним словам сорваться с губ, и теперь клокочущей дробью до тошноты отдает в гортани. – Я просто… Я не смогу так, – последнее, что я произношу перед тем, как титаническими усилиями сдвинуть себя с места, отрываясь от полных слез и беспомощности глаз, и, схватив сумку, поспешно выходя за дверь.       Очертания закрывающихся дверей лифта плывут перед глазами. Цепляясь за холодный поручень взятой мелкой дрожью рукой, я поднимаю глаза к мигающим над входом цифрам, отсчитывающим один этаж за другим, и делаю глубокий вдох, не позволяя предательски собирающимся слезам оставить мокрые дорожки на щеках.       Колеса автобуса раздражающе гремят о гравий, и мне до трясучки хочется оставить пару кровоподтеков на лице парня, что с нескрываемым оскалом и недобрыми сальными огнями в глазах пялится на меня через весь салон, постукивая двумя пальцами по обтяжке сидения.       Дверь в квартиру не закрыта, что говорит о вернувшейся из продолжительного загула соседке. Минуя ее, поедающую попкорн из большой пластиковой чашки и слишком увлеченную глупым телешоу, я направляюсь прямиком в ванную, закрываю дверь на задвижку и обращаю взгляд в зеркало.       Платье моментально сбрасывается, даруя свободу от облегающей кожу ткани.       Неутешительное зрелище – тело, часом ранее охваченное настойчивой нежностью несдерживаемого нетерпения, испещрено недвусмысленными следами импульсивного срыва двух сорвавшихся, нуждающихся в нечто большем, чем налитые флиртом разговоры и случайные прикосновения. Несимметричные отметины вымещенной острой необходимости быть ближе складываются в багровые узоры на груди, ключицах, напрочь убитой отраженной на светлой коже страстью шее. Следы острых зубов рассекают мерно вздымающиеся плечи.       Я медленно поворачиваюсь спиной к обнажающему откровенно пугающую картину зеркалу, неотрывно наблюдая за предстающим взгляду зрелищем. Длинные алые следы кроят спину в хаотичных направлениях.       Взгляд, скользящий по последствиям оставленного в темной прихожей момента, заставляет следы вспыхивать огнем, возвращая воспоминания о девушке, что многократно отпечатала на мне невысказанное в словах, но с лихвой возмещенное в действии.       Дорога из квартиры до дома прошла словно в тумане. В голове не было ни единой мысли, лишь нарушаемая звуками улицы гуляющая в сознании пустота. Однако очерченная стенами ванной комнаты действительность обрушивается ровно в тот момент, когда глаза находят последний, незамеченный ранее, наливающийся фиолетовым след.       Я знаю это чувство. Это ощущение подкатывающей паники, когда руки начинают отчаянно цепляться за что угодно, лишь бы сохранить свой ведомый подступающими горячими свежими воспоминаниями разум. Когда взгляд застилает пеленой непрерывно копящейся влаги, срываемой под собственной тяжестью и бороздящей кожу щек, окропляя сухие побелевшие губы солоноватой жидкостью. Когда частые вздохи неминуемо срываются с уст на пару с пугающе громкими всхлипами.       Лекса – чертова смесь сплошных плещущихся неоднозначностей. С сотней несовершенных фраз, действий. С тысячей самоуверенных, ищущих отражение собственных маленьких словесных побед на лице напротив, взглядов. Одновременно раздражающий, въевшийся в самые печенки, и привычный образ. И я ненавижу себя за этот привычный, ведь такое определение означает лишь единственную вещь. Лекса – айсберг. Айсберг, которого я зарекалась остерегаться. Но к которому ироничным жизненным течением несло мою разваливающуюся на щепки лодку.

***

      Словно насмешливо вторя поселившемуся неприятному чувству в груди, теплые осенние дни с его приветливыми лучами сменились беспросветными тучами, свинцовой тяжестью нависающими над городскими многоэтажками. Деревья принялись скидывать пеструю листву, обнажая черные ветви. Рождающий апатию пейзаж бессменно начал окружать мои вернувшиеся к монотонности дни по пути на работу и в колледж и обратно. И бьющий в лицо колкий ветер – по большому счету, единственное, что отрезвляло взятый однообразностью разум.       Выкроив свободное время, я навестила Сару. Несмотря на мешки под глазами, в старательных попытках замаскированные тональным кремом, девушка выглядела достаточно бодро. Страшные мысли о нарочном намерении девушки пустить смертельную дозу антидепрессантов внутрь развеялись самой Джонсон. – Мой врач – полнейший придурок, – хмыкнула она на мой подавленный вопрос о ее решении. – Выписал рецепт, который меня чуть не загнал на тот свет.       Сара действительно проходила курс эмоциональной реабилитации после крайне неприятного разрыва с Лексой. Но она не собиралась кончать с собой. – Я бы себя уважать перестала после мыслей о собственной смерти, – задорно заверила она.       Один из вечеров мне довелось провести в компании избранницы моего брата и портного, что битый час подгонял на моей чуть похудевшей после первой примерки фигуре платье. – Кларк, ты вообще ешь? – воскликнула девушка, когда портной заколол ткань платья в области талии, забирая несколько сантиметров. – Учеба, да еще работа в баре. Не всегда удается пообедать, – мягко отмахнулась я, не считая нужным объяснять, что отчасти причина крылась совершенно в ином.       Я даже успела почувствовать себя героиней этих наивных мелодраматичных фильмов, что крутят поздней ночью по телевизору, задумчиво восседая в кофейне у окна в компании кружки дымящегося кофе и провожая взглядом кружащие в порывах ветра листья. Мои пространные размышления были прерваны оповещением телефона о пришедшем сообщении. Лекса: Могу я заехать сегодня?       Я вглядываюсь во фразу и провожу пальцем по отображаемым на экране буквам. Прошло около недели с того вечера, и ни в один из последовавших после него дней никто из нас не пытался восстановить общение. Я – потому что мне, как ни банально, нужно было элементарное время. Определенный период, за который сознание может трезво оценить ситуацию, перекрывая туманящие адекватное восприятие происходящего чувства. Лекса – потому что знала, что мне необходимы эти несколько дней. Я: Буду дома около девяти.       Кажется, в тот вечер эмоции исчерпали себя. И кроме вязкого чувства в груди, что периодически тянущим ощущением извещало о своем несменном присутствии, ничто не нарушало эту ровно текущую повседневность. Образ шатенки, появившийся как по часам на пороге квартиры, отозвался секундной нервной дрожью, но на смену ей вновь пришло всепоглощающее спокойствие.       Мы в молчании проследовали на кухню. Не взглядывая на сидящую в терпеливом ожидании девушку, я, исключительно ради формальности, разлила по кружкам чай. И, когда безмолвную обстановку было уже более чем уместно разбавить хоть каким-нибудь словом, шатенка первой нарушает тишину. – Как ты?       Никак. Первое, что вспыхивает в моей голове. Опрометчиво, бездумно и не совсем верно. Тяжело. Это был бы подходящий ответ в тот вечер, но я сомневаюсь, что сейчас это именно то определение моему состоянию. Потому я решаю не врать и отвечаю честно. – Не знаю, – я вздыхаю и опускаю глаза к горячему напитку. На кухне тускло. Как и на улице, разрываемой порывами холодного ветра, метающего верхушки деревьев, и хлесткими потоками дождя. – Моя мама тяжело болела, и, когда мне было около трех, ее не стало – краем глаза я замечаю, как Лекса сильнее сжимает кружку в руках. – Меня и брата воспитывал отец. Когда мне было девять, я впервые придала значение тому, как отец смотрит на брата. Как он общается с ним. И как он общается со мной. Родители поженились совсем юными, едва окончили школу. И, когда Беллами ударился во все «прелести» переходного возраста, отец решил, что они многое упустили в его воспитании. Потому он, видимо, решил наверстать упущенное. Брови Лексы сведены к переносице, и я обращаю взгляд в ее полные участия глаза, после чего вновь возвращаюсь к унылому виду из окна, словно ветки деревьев помогают выстроить откровенно тяжело дающийся рассказ. – Отец – не плохой человек. Но когда из тебя пытаются воспитать в своем понимании идеального примерного ребенка, включается обратный механизм. Когда ты видишь, как твой брат позволяет себе гораздо больше, шестеренки начинают крутиться вдвое быстрее в направлении, обратном отцовским ожиданиям. Мне не к кому было обратиться, когда я впервые влюбилась. Он запирал меня в комнате – я сбегала посреди ночи, и несколько раз это кончалось полицией. Он водил меня на ужины со своими коллегами, грезя о моем юридическом будущем – я всем видом показывала, что уж лучше вычищать клетки в зоопарке, нежели восседать в компании натянутых на отъевшихся животах рубашек. Каждое его слово было встречено подростковым протестом в виде рваных маек. Обида билась очередной татуировкой на плече. Я встаю со стула и, сполоснув кружку, опираюсь спиной на раковину. – Так или иначе, отец никогда не отличался особой участливостью. Он делал все со своим собственным, непонятным мне расчетом, коротко и по факту. Это были попытки выстроить во мне упущенный в воспитании Беллами стальной стержень, но было ли между нами то самое взаимодействие, основанное на понимании, которое куда важнее? Он принимал участие, но в то же время оставался сторонним наблюдателем в по-настоящему требующих поддержки ситуациях.       Я выдыхаю, прогоняя словно кадры сменяющие друг друга воспоминания, и замечаю, как отдает в грудной клетке, а в глазах собралась жгучая, смаргиваемая тут же мною влага. – Мне очень жаль, – произносит Лекса, и ее голос дрожит на последнем, произнесенном почти шепотом слове. Она поднимается со своего места и, огибая стол, направляется ко мне, отчего внутренности мучительно скручивает. Теплые руки обвивают мое сжатое тело, которое подобно струне натягивается лишь сильнее, стоит шатенке прижаться чуть ближе. Я зажмуриваюсь, отчаянно сдерживая судорожный вздох, и, шумно выпуская воздух, высвобождаюсь из болезненных объятий, делая шаг назад и скрещивая руки на груди. – Я не имею понятия, что происходит. Знаю, как ты закончила с Сарой. И если это «что» стремится превратиться в более определенно «что-то», я… Я просто не готова к этому. И мне сложно представить, что когда-нибудь буду, – слова катастрофически трудно складываются в откровенное, имеющее безоговорочный разряд «личное», однако избегать прямолинейности в данный момент – значит избегать разговора, отсутствие которого сотрет всякий смысл пребывания Лексы здесь, в данную минуту. – Хорошо, Кларк. Если ты хочешь, чтобы я ушла, просто попроси, – ровно произносит Лекса.       Слова сходят с губ девушки, вопросом застывая в воздухе. Но это не обычное смирение с моим решением, не высказанное согласие. Это очередной искусный ход в непрекращающейся игре. Лекса дает выбор, и она знает, что какую бы сторону я не приняла, это будет равносильно тяжело.       Я сжимаю ладонью край столешницы, нервно скребя ногтями по ровной поверхности. Слова невысказанным комом стоят в горле, страшась вырваться наружу, а голову окутывает тягучая волна неконтролируемо разбегающегося по венам волнения. Я не знаю, что я вообще делаю, однако старые привычки берут верх над возможным обратным им желаниям, и, нервно сглатывая, я тихо произношу: – Уходи, Лекса.       Непроницаемый взгляд обрушивается на меня холодной волной, заставляя краску буквально сойти с лица, а все тело оцепенеть. Наши фигуры статичны в плохо освещенной кухне, как статична окружающая нас обстановка, пропитанная отголосками едва окончившегося разговора и испещряющим дробью душу напряжением. Лекса коротко кивает. Медленно обходит стол. И я все еще стою спиной к входной двери, когда та тихим щелком оповещает об уходе шатенки. Тишина пахнет легким цветочным ароматом. Горькое течение неминуемо заносит лодку нещадной сокрушающей волной в айсберг.