Трофей

Страдание никогда не прекращается, мы просто делаем вид, что не страдаем, для того, чтобы наши дети не плакали во сне. Грегори Дэвид Робертс «Шантарам. Том 1»

ЭМБЕР       Дождь льет уже второй час — тяжелые капли без устали барабанят по железной стене старого проржавевшего насквозь контейнера, ледяной струей стекая по смятой крыше на землю, чтобы затем слиться с такими же одиночными ручьями в полноводную реку, с шумом текущую по дороге. Прислонившись к дверному косяку, сижу у самого выхода и, не отрываясь, смотрю на улицу, с удовольствием ощущая капли дождя на лице, которые приносит поднявшийся к полудню ветер. Поднимаю глаза к небу — в хмурых тучах далеко на горизонте уже виден просвет. Возможно там, в Дружелюбии, уже выглянуло солнце.       Взгляд вновь охватывает с детства знакомую улицу, которую я пытаюсь увидеть глазами нового, не подготовленного человека — самодовольного Эрудита или Дружелюбной хохотушки. Что они увидят там, где я вижу стремительно светлеющее небо и блеск омытых водой деревянных приставных лестниц?       Они увидят совсем другой Хинтерланд, как мы называем между собой эти места. Название досталось нашему городку от предпортового промышленного района, еще до войны застроенного унылыми зданиями фабрик и заводов, а сейчас превратившегося в одну огромную помойку. Единственными обитателями этих мест являются лишь крысы, тощие псы и изгои. От порта нам остались контейнера, которые, поставленные друг на друга, образуют двухэтажные, вполне пригодные для неприхотливого обывателя квартиры. Гнилые, проржавелые изнутри, промерзающие и продуваемые зимой насквозь, они считаются роскошью — некоторым и вовсе приходится довольствоваться хлипкими домишками из картонных коробок с целлофановой крышей.       Согласно исследованиям, о которых любит говорить бывший умник, а ныне изгой, сосед Крайс, человек проживает в трущобах, если у него нет хотя бы одного: чистой, пригодной к употреблению воды, исправной канализации, достаточного жилого пространства и права управлять своим жильем. Судя по отсутствию у нас абсолютно всего вышеперечисленного, мы живем даже не в трущобах, а на самом что ни на есть дне. Дне, из которого только один выход — в могилу. Для многих практически равноценная замена, если даже не улучшение.       Темная лавина нечистот несется по узкой улочке, омывая хаотичные строения — из камня, битого кирпича, потрескавшегося шифера, стекла, дерева, ржавого металла — всего, что можно найти на помойках по окраинам фракций. Если дождь не прекратится в ближайшее время, то и так практически забитая система стоков в очередной раз даст сбой, выплевывая на и без того грязные улицы мерзкие потоки канализационной вони, окутывающей весь район нестерпимым смрадом.       Я — изгой. Предупреждаю сразу, ведь не понаслышке знаю, как вы, чистенькие, сытые, бесконечно преданные своей системе фракционщики смотрите на нас, не имеющих ничего, кроме кучи тряпья и нечасто перепадающих подачек. Как презрительно отворачиваетесь, если ваш пресыщенный взгляд вдруг замечает в конце улицы одинокую фигуру с вечно голодными глазами. Как брезгливо морщитесь и оглядываетесь в поисках бесстрашного патруля, опасаясь, видимо, что каждый из нас подобен брызжущему пеной бешеному псу, только и ждущему момента, чтобы напасть со спины. Но, поверьте, мы не сами выбрали себе такую жизнь. Да если бы вы только знали, что значит чувствовать себя изгоем, парией, отверженным! Каково это — с завистью и слезами на глазах смотреть на ваши теплые уютные дома, на спокойных детишек, уверенных в своей безопасности и неизменности полного холодильника еды. Каково сломя голову бежать от стаи бесстрашных мальчишек, которые с воплями и криками пытаются догнать, чтобы избить, облить грязью или извалять в помоях. Вам, защищенным символами фракций, многого не понять…       — Эмбер! Милая… — голос мамы, раздающийся из глубин нашего импровизированного дома-контейнера, еле различим среди шума дождя. Не договорив, она заходится болезненным кашлем.       Быстро сморгнув набежавшие слезы, упрямо поджимаю губы и иду к ней. Наверное, я никогда не смирюсь с таким положением вещей, с такой глобальной несправедливостью! Моя мамочка, единственно близкий человек, бывшая Искренняя, вынуждена медленно угасать от пневмонии на самой окраине района трущоб. И кто-то считает эту систему мира идеальной?       — Что, мамочка? Пить? — еле сдерживая слезы от щемящей жалости и нежности, трогаю покрытый испариной лоб — снова температура. Дыхание, вырывающееся из ее красиво очерченных губ, хриплое и рваное, грудь тяжело вздымается в попытках захватить больше воздуха. Старательно, стараясь не пролить ни единой драгоценной капли, сливаю из водосборника — старой жестяной банки — дождевую воду в обколотую по краям кружку без ручки и прикладываю к сухим потрескавшимся губам. Мама, приподнявшись, жадно пьет, но, не сделав и пары глотков, начинает задыхаться. Откидывается обратно на старый продавленный матрас, и, широко открыв рот, пытается отдышаться. Даю ей время и снова подношу воду. Наконец, напившись вдоволь, она устало прикрывает глаза, а я, намочив ветхое полотенце, начинаю обтирать ее пылающий лоб. Холодная вода даст облегчение хотя бы на несколько минут.       Неравнодушные Отреченные пытались давать какие-то таблетки, но это лишь ненадолго оттянуло неизбежную крайнюю стадию болезни. Маме как никогда требуется больница Эрудитов с их новейшим оборудованием, лучшими лекарствами и опытными врачами, но представить, что кто-то возьмется лечить изгоя — немыслимо.       Мои родители перешли из Искренности в Бесстрашие много лет назад. Папа, высокий, сильный, гордый мужчина был Бесстрашным по духу и сумел быстро вырваться на первые места рейтинга, но всего лишь одно ночное нападение недоброжелателей сделало его инвалидом еще до инициации. А таким дорога только одна — к изгоям. Мама, тонкая, ранимая, безнадежно влюбленная в него с детских лет, неразлучной тенью, не раздумывая, последовала за ним сначала из спокойной Искренности в безумную фракцию воинов, а затем и к изгоям. Отец трепетно оберегал ее, сумел получить должность водителя строительной техники и даже кровью и кулаками выбить один из контейнеров, которые они с мамой и обустроили под жилье. Но еще до моего рождения отец погиб в одной из частых уличных драк, которыми славятся недружелюбные улицы района отверженных. Мы остались с мамой вдвоем посреди огромного враждебного мира, в котором никому не было до нас дела.       Спокойная, умная, даже в наших диких условиях старающаяся следить за собой, мама стала уборщицей — лучшее на что может рассчитывать женщина-афракционерка. Тяжелая изнуряющая работа давала нам возможность не умереть с голоду, а по особо большим праздникам даже лакомиться кусочком сублимированного шоколада или парой конфет. Прижавшись друг к другу, накрывшись всем, что нашлось в нашем импровизированном домишке, мы слушали завывание ледяного ветра в щелях разваливающегося контейнера, и по очереди, растягивая удовольствием, кусали восхитительный, тающий, обволакивающий небо небывалым блаженством, шоколад. А потом засыпали, надеясь в душе, что завтрашний день будет не таким голодным, стылым и темным.       Скрип старой приставной лестницы заставляет мгновенно насторожиться и схватить со стола нож. Редкий гость в наших бараках является желанным.       — Эмбер, Софи, как вы?       В проеме открытой двери появляется грузная круглолицая фигура соседа — того самого Эрудита Крайса, живущего прямо под нами. Умный и добрый мужчина, давным-давно выгнанный из фракции за какие-то сомнительные эксперименты, так же давно взял нас с мамой под свое шефство, проявляя искреннюю заботу и внимание, подкармливая с трудом добытыми продуктами и не требуя взамен ничего, кроме простого человеческого общения. И эта тяга двух образованных людей, поставленных в тяжелейшие жизненные условия, не удивительна — «бывшие» всегда стараются держаться вместе. Практически вся наша улица, одна из самых относительно благополучных в квартале, состоит из бывших фракционщиков, выгнанных или ушедших самостоятельно. Больше всего здесь Бесстрашных-инвалидов, не забывших полученные навыки и с удовольствием взявших на себя обязанность оберегать хрупкий покой своих соседей. В остальные части города трущоб и бараков мы предпочитаем не соваться: выйти оттуда живым — всегда везение.       — Опять температура и кашель, — обреченно вздыхаю я, — уже не знаю, что и делать.       Растерявшийся Крайс тяжело вздыхает и бессильно качает головой. Оглядев наш абсолютно пустой стол, строго спрашивает:       — Ели сегодня что-нибудь? — и правильно истолковав мое угрюмое молчание, всплескивает руками, — а что же ко мне не пришла? Или на раздачу бы сходила — сегодня Отречение было, раздавали там что-то у фабрики.       — Ты же знаешь, что меня бы туда все равно не пустили — те, кто сильнее и наглее устраивает настоящий бой за кусок бесплатного хлеба.       — В следующий раз вместе пойдем.       Я согласно киваю — невысокий, но умудряющийся поддерживать неплохую форму мужчина действительно отличное подспорье — будет возможность хотя бы прорваться к границе с Отречением, где, при большом везении, можно попасть в число счастливчиков, которым перепадет корка постного серого хлеба. Безвкусного, грубого, но при мыслях о котором рот сам собой наполняется слюной.       Приблизившись к спящей маме, от чего пол под его ногами угрожающе заскрипел, Крайс еще раз покачал кудрявой головой и, ободряюще похлопав меня по плечу, начал, кряхтя, спускаться вниз. В очередной раз, глядя ему вслед, с тоской спрашиваю — ну почему он, хоть и Эрудит, но не врач? Мужчина — техник, и, благодаря своей прошлой специализации, добился высшего блага — он машинист поезда — вершина карьеры в мире афракционеров.       Как всегда после его ухода на поблекшей от старости изрезанной клеенке стола остается немного мелких монет.       Шаткая приставная лестница жалобно скрипит подо мной — дождь закончился, и пора выходить. Грязный поток практически схлынул, оставив после себя горы разнообразного мусора. Сейчас, во время маминой болезни, оставившей нас без средств к существованию, вся надежда только на меня. И я не побрезгую покопаться в отходах, дабы найти дерево и бумагу для розжига самодельной печурки или предметы, которые можно продать — да что угодно, на что можно купить или обменять лишнюю корку хлеба. Голодные времена не располагают к щепетильности — я намерена выжить сама и вытащить маму, а также до последнего сберечь небольшой запас монеток, спрятанный в нехитром месте — под матрасом. Загребая видавшими виды ботинками влажную грязь, иду вдоль заброшенных железнодорожных путей, до боли в висках сжимая зубы и уговаривая себя не думать о глобальном, а сосредоточиться на насущном — на своей задаче отыскать пригодное среди тонн помоев, заполнивших улицу.       Пластиковая тара, рваное тряпье, обрывки бумаг и строительный мусор вперемешку с битым стеклом — все это покрывает нашу улицу ровным слоем. Сколько ни убирай — грязные дождевые потоки приносят их вновь и вновь, как будто издеваясь над людьми, пытающимися из последних сил поддерживать подобие порядка. Раз за разом мы выходим на улицы со своим нехитрым скарбом и метем, убираем, голыми руками выносим грязь, чтобы хотя бы в собственном сознании не опуститься до уровня потерявших человеческих облик пьяниц. Да и «Теорию разбитых окон» никто не отменял — мы знаем о ней не по наслышке. Надо же, про теорию вспомнила — частые посиделки в компании умника дают о себе знать.       Взгляд натыкается на мокрый обрывок газеты — огромный заголовок заставляет аккуратно вытащить промокшую насквозь бумагу из-под кучи песка. «Выдвинутое в Совет предложение о возможном допуске подростков-изгоев на Церемонию Выбора будет рассмотрено в ближ…». На этом текст обрывается, но и так понятно, что Совет из представителей высших чинов всех фракций будет, сидя в мягких кожаных креслах огромных кабинетов, с умным видом рассуждать — милостливо ли протянуть нам руку помощи или оставить подыхать. Комкаю в руке жалкий обрывок и швыряю подальше — лицемеры! Пожили бы хоть сутки здесь — даже рассуждать бы не стали!       Вороша длинной палкой кучи бесполезного хлама, не сразу замечаю стоящего вдалеке человека. Если бы в нашем обществе существовали касты — он был бы из самой низшей. Давно опустившийся, насквозь пропитый и больной, в давно нестираной одежде, он молча наблюдает, а затем начинает двигаться в мою сторону, тяжело припадая на изъеденную гангреной ногу. Оглядываюсь — улица пуста, а странный тип медленно, но верно приближается. Я, уже готовая быстрым шагом покинуть ставшую небезопасной улицу, останавливаюсь при звуках хриплого голоса.       — Эмбер! Ты же Эмбер? Это у тебя мать больна?       Несмело киваю, одновременно нащупывая в кармане платья неумело заточенную о камень полоску металла. Человек приближается, дружелюбно протягивая руки вперед, показывая, что они пусты. Лицо, изуродованное струпьями, растягивается в чересчур сладкой улыбке. Мужчина поспешно говорит:       — Ну слава богу нашел тебя! За лекарствами идешь?       — Куда? — от такого неожиданного поворота беседы, не нахожу ничего лучшего этого глупого вопроса.       — К старой электростанции, — мужчина, больше не делая попыток сократить расстояние, кивает куда-то вперед, — из Эрудиции на свалку пришла огромная машина со списанными экспериментальными вакцинами — поговаривают, там много антибиотиков. Я как узнал — сразу вас вспомнил.       Это обычная ситуация, когда на свалку скидывают практически пригодный товар; мы не так изнежены, как жители Чикаго, нам сгодится. Антибиотики, пусть и какие-то экспериментальные — это то, что мне нужно, как воздух. Я, конечно, в этом не разбираюсь, но, если суметь урвать несколько разных ампул — Крайс разберется. Все мое существо так и рвется сломя голову быстрее бежать туда, но въевшаяся привычка не доверять никому в этом мире, заставляет замяться. А если он врет? Тот район, да как, собственно, и любой, небезопасен. Но мама умирает, а у меня есть потенциальная возможность ей помочь. На чаше весов — ее жизнь, а я стою тут, рассуждаю. Годами сформированный инстинкт дикого зверька вопит об опасности и гонит прочь, но я усилием воли заставляю себя стоять на месте. Вспомнила — я знаю этого человека, он с соседней улицы, и это немного успокаивает орущий инстинкт самосохранения. Может, и правда пытается помочь, ведь, наверное, даже у загнанных в самую беспросветную мглу нищеты людей должно остаться что-то живое, человеческое.       Тогда я еще искренне в это верила.       Конечно, другого решения и быть не могло — надо идти, причем, срочно, пока все не растащили. Быстро поблагодарив заботливого соседа, ускоряю шаг по направлению к электростанции. Это всего в трех кварталах от дома, и я сумею быстро обернуться, чтобы к приходу соседа с работы вакцина была у меня. С радостно колотящимся сердцем шагаю по грязным улицам, постоянно увязая в грязевой каше, в которую превратилась дорога. Наконец-то появилась надежда. Ее лучики греют сердце, заставляя невольно улыбаться.       Спрятавшись за грудой битого кирпича, удивленно разглядываю свалку у станции — на самом виду стоит огромная белоснежная коробка со знакомым изображением глаза на крышке — знак Эрудитов. Немного удивляет полнейшая тишина и отсутствие желающих поживиться, но тут два варианта — либо там уже ничего нет, либо я первая. Если пусто — я ничего не теряю, но если там лекарство… захлестнувшая сознание надежда окончательно давит голос разума — мамочка, я помогу тебе! В последний раз оглянувшись, бегу к коробке. Нетерпеливо снимаю крышку и даже не успеваю разочарованно простонать, увидев внутри лишь камни, как кто-то резко закрывает мне рот и нос грязной тряпкой с приторно-сладким запахом. Судорожно пытаюсь сделать вдох, второй, а перед глазами все уже темнеет и расплывается. Чувствую, как грубые руки подхватывают мое оседающее тело, а потом уже не чувствую ничего…