Лики смерти

Мое платье выглядит агрессивно. Оно странное, многослойное и деталями напоминает доспехи. Я верчусь перед зеркалом, пытаясь полностью разглядеть юбку. Она состоит из трех основных слоев: нижний представляет из себя кучу шифона, спереди достающего только до колен, а сзади — до самых пят; средний — легкий, единой юбкой спускающийся на левую сторону, а с правой уходящий под верхний слой, представляющий из себя короткую декоративную ткань. Слева длинный рукав из кружева, а с другой стороны его вообще нет. Справа плечо закрывает кусок чешуйчатых доспехов, точно такая же деталь приделана на бок. Слева я смотрюсь женственно, а справа похожа на солдата. Я опять с ног до головы в черном, мой наряд массивный и не самый удобный. Я провожу руками по верхней юбке, запуская пальцы в складки легкой ткани. — Нравится? — моя стилистка подходит сзади и поправляет плечи, заставляя меня встать ровно. Она тщательно оглядывает меня, выискивая изъяны, и поправляет платье. — Ты не станешь рисовать у меня на лице маску? Было необычно. — Сейчас они должны запомнить твое лицо. Я выгляжу почти естественно: крем выравнивает тон кожи, а стрелки и тушь подчеркивает глаза. Мои волосы стянуты в тугой хвост на затылке настолько сильно, что голова уже начинает побаливать. — Две минуты до начала, — в комнату заглядывает Дерек и пристально рассматривает мой наряд, — помнишь, что должна сказать? — Я еще не впала в маразм, — отмахиваюсь я. Хоббс все утро пытался внушить мне модель поведения, которую он выдумал, чем невероятно гордился. Помнить-то я помню, а собираюсь ли говорить, это — другой вопрос. — Пора готовиться к выходу, — ментор кладет мне руку на спину и подталкивает к выходу, — Эван уже на месте. В широком коридоре перед дверью, ведущей на сцену стоят трибуты. На месте еще не все. Моя сопровождающая легонько подталкивает меня к входу, у которого стоит миротворец. — Тридцать секунд до выхода, — сообщает один из сотрудников. Капитолийка поправляет мне волосы, разглаживает юбку и лепечет какие-то комплименты. Я недовольно веду плечом, и, когда передо мной открывают дверь, уверенно вхожу внутрь. Как только ярчайший свет прожекторов первый раз ослепляет меня, и я слышу огромную гудящую и аплодирующую толпу, вся уверенность исчезает. Я заставляю себя переставлять ноги, боясь запнуться о подол, который неожиданно кажется длиннее, чем нужно. Я подхожу к Цезарю, который скалиться в белоснежной улыбке и берет меня за руку, кружа вокруг. Он начинает что-то громогласно вещать в микрофон о моем внешнем виде, но я все еще не могу привыкнуть к атмосфере на сцене. Ведущий предлагает присесть на кресло, и я наконец нахожу точку опоры, больше не боясь запнуться. — Антигона, у тебя потрясающее и необычное имя, корнями уходящее в Древнюю Грецию, верно? — Как и ваше, я думаю, — я улыбаюсь, сверкая зубами. У меня выходит грозный оскал, ведь я до сих пор не могу успокоиться. — Верно, верно, — посмеивается он, — Ты, как и древнегреческие богини, снова выглядишь по-воинственному женственно! Твой стилист старается на славу, как мы видим, но ты и сама создаешь великолепный образ настоящего солдата, — Цезарь переходит на повизгивание в некоторых местах, а его интонация словно заряжает окружающее пространство энергией. Я пару мгновений пытаюсь успокоиться, и наконец прихожу в себя. — Киара проделала отличную работу над моими костюмами. Я хочу дать всем понять, что мои намерения серьезные, — я уверенно улыбаюсь Цезарю, а зал гремит одобрительным гулом. — Я думаю, о серьезности твоих намерений мы поняли еще на Жатве, — он картинно оборачивается, сигнализируя залу о том, что необходимо среагировать на его шутку, — Округ №5 представляют достойные участники и три года подряд входят в пятерку лучших трибутов. — Надеюсь, что я покажу более удачный результат, чем мои предшественники. Я намерена выйти с Арены победителем, — я перестаю улыбаться и нагоняю на себя серьезность. — И у тебя есть все шансы для этого, судя по твоим баллам на продюссерских смотрах! Антигона, у тебя есть возможность обратиться ко всему Панему. Хотела бы ты что сказать? — Да, — я мнусь в кресле и наконец усаживаюсь идеально ровно, глядя прямо в камеру, — я хотела бы попросить прощения. У своей сестры Арии, за то, что всегда была непослушным ребенком и, возможно, в чем-то ее разочаровала. У своего лучшего и ныне мертвого друга Томаса, — я чувствую себя холодной, как лед, — и у всех семей, чьих детей я, возможно, убью. Цезарь замирает на пару мгновений, но затем, благодарит за внушительную речь и прощается, называя мое имя. Я поднимаюсь и иду к выходу. В моей спине словно сталь: я иду идеально ровно, но мышцы отчего-то начинают ныть, будто на них взвалили непосильную ношу. Я скидываю металлическую накладку с плеча и, подхватив подол, стремительно иду прямо, проносясь мимо Дерека, желающего меня остановить. Я игнорирую его оклик и спешу прочь из коридора. Я ощущаю дикое желание прогуляться по Центру в последний раз, ведь завтра предстоит выход на Арену. Я боюсь, что своим перформансом могла привлечь к себе лишнее внимание со стороны трибутов, нарисовав на своей спине условную мишень.

***

Я забиваюсь в какой-то свободный зал, похожий на комнату ожидания. За стеклянным дверями и оградами шумит толпа людей, многие гости, побывавшие на Интервью, расходятся по своим делам, кругом снуют миротворцы и сотрудники центра, помогающие людям найти дорогу. Я сижу на какой-то скамейке, скинув неудобную обувь, и наблюдаю за происходящим. На меня никто даже не обращает внимание, не признавая в сутулой девице с растрепанными волосами хладнокровную трибутку. Я думаю о завтрашнем дне. Секунды неумолимо летят, приближая меня к началу резни, и с каждым мгновением я начинаю думать о своей самоуверенности и глупости. С садистским удовольствием я накручиваю себя до нервного состояния, ругаю за опрометчивость поступков и начинаю тихо ненавидеть весь мир. Уже начинает темнеть. Я понимаю, что должна отправиться на пятый этаж, чтобы переодеться и поужинать, а затем пораньше улечься спать перед выходом на Арену. От мыслей о завтрашнем дне в животе начинают крутить, словно бешеные бабочки не просто порхают там, а выделывают сальто и кульбиты в диком ритме. Я думаю о трибутах. Среди нынешних участников есть те, которых надо остерегаться в первую очередь. Азмари, Дженсен, Адамина, Кинвара и Скайт, — пятерка самых внушительных и устрашающих участников. Я прикидываю, против кого из них у меня есть шансы, но моя подготовка слишком поверхностна, чтобы соперничать с меткостью и быстротой профи, хитростью Кинвары Эшфорд или силой Скайта Фэндера. Если я собираюсь победить, то мой единственный план — прятаться и ждать, пока остальные перебьют друг друга. — Я тебя обыскался! — рядом со мной плюхается недовольный Дерек Хоббс. Он выглядит злым и смотрит на меня недовольно. Я подтягиваю ноги к груди, голыми ступнями упираясь в край металлической скамейки, и расправляю пышные юбки. — Я не пряталась, — бурчу я. Я думаю о том, какие мысли посещали голову Керри Блумвуд перед ее выходом на Арену. — Боишься? — он оттаивает мгновенно, теперь в его взгляде читается жалость. Я вздыхаю, пытаясь подобрать правильное слово для описания своих эмоций. Страх — не совсем то, но это первое, что приходит в голову. — Скорее да, чем нет, — я тру лицо рукой сильно, растирая косметику на глазах, но сейчас мне плевать на это. — Пойдем наверх, скоро будет ужин, — он кладет ладонь мне на плечо и кивает головой в сторону лифта, — теперь ты похожа на панду. Дерек мягко улыбается. Я поддаюсь его уговорам и следую на свой этаж. Мне кажется, что он вот-вот начнет читать лекцию о моей опрометчивости, но этого не происходит. Он выглядит так, как будто со всем смирился. Смирение может быть хорошим выходом. — После еды буду раздавать вам жизнеспасительные советы и напутствия. Хотя, я уверен, ты опять меня не послушаешься. — Я привыкла доверять своим глазам, мозгам и чутью, — я картинно стучу пальцем по виску, — правильное решение вылезет само. — Арена — совсем другое место. Как только ты сойдешь с платформы и увидишь Рог Изобилия, для разума не останется места. Ты должна будешь доверять инстинктам, чтобы экономить время и нервы. Я отворачиваюсь к прозрачной стенке лифта и смотрю на проплывающие мимо этажи.

Дженсен

Дженсен Честертон чувствует себя по-настоящему паршиво впервые с Жатвы. Он сидит на диване в гостиной их Округа один, знатно отматерив свою сопровождающую, чтобы та оставила трибута в покое. Профи привычным движением хлопает себя по карманам пиджака, но прекрасно знает, что сигарет он там не обнаружит. Дженсен чувствует странное одиночество и пустоту, но вдруг в гостиную влетает Хайден. Девушка шлепает босиком по паркету, раскачивая в руках свои босоножки, которые ловким движением отправляются в угол. — Ты здорово выступил. Задал всем стандарт, — Хайден лучезарно улыбается и дотрагивается до рыжих волос, залитых огромной порцией лака. Ее платье легкое и воздушное, как и ее характер, — у тебя прирожденные ораторские способности! А ты пошел в вояки, — она садиться на диван рядом с напарником и толкает его в плечо, — дурак ты. Ее платье зеленого цвета, не яркого, не лесного, не мятного, а приятного зеленого, как и его рубашка. Дженсен расстегивает пиджак и лениво бросает его рядом, скидывает ботинки. Он хмурится от грызущего чувства на душе и не отвечает подруге, хотя рядом с ней ощущает себя чуть лучше, почти как дома. Честертон возится с запонками на правой руке и, смачно выругавшись, едва не рвет ткань рубашки. — Дай помогу, — Хайден подсаживает еще ближе. Она твердо берет его за руку и возится с маленькими застежками. Дженсен смотрит на нее внимательно, стараясь запомнить все до последней детали ее внешности. Какое-то несуразное рыжее недоразумение едва не сбивает его с ног в академии. Дженсен выпрямляется и, выпятив грудь, чтобы был виден значок первого курса Академии, смотрит сверху вниз на рыжую девчонку. На ее голове жуткое гнездо спутанных волос, а на бледном лице горят удивительно яркие и жалобные глаза. Ее нос весь в веснушках. Она трет лоб и бросает любопытный взгляд на мальчика, в которого смачно врезалась головой. — Прости. Я тебя не заметила, — рыжая улыбается широко и искренне, что совсем сбивает с толка Дженсена. Это он не заметил ее, ведь она всего лишь щуплая девчонка, а он студент Академии. Мальчик хмурится и хочет сказать что-то грубое, но рыжая выглядит настолько забавной и умиляющей, что он теряется еще больше. Она кажется слишком маленькой для десяти лет, чтобы быть первокурсницей. — Что ты тут делаешь? — буркает он, с подозрением глядя на девочку. — Живу, — честно отвечает она и хлопает большими глазами, — меня зовут Хоуп. Хайден Хоуп. Девчонка протягивает ему пятерню. Мальчик припоминает что-то страшное, связанное с фамилией Хоуп, и, пару секунд подумав, вдруг понимает, что девочка живет в детском доме при Академии. Ему вдруг становится до боли жалко ее, и он оттаивает, с легкой улыбкой протягивая руку в ответ. В Хайден все еще есть что-то несуразное и умиляющее, хотя сейчас она симпатичная. Она не красавица, но ее внешность яркая и запоминающаяся. Дженсен во все глаза смотрит на легкую россыпь веснушек, которая с возрастом стала едва заметна, на добродушные брови домиком, на длинные ресницы, на ямочку на подбородке. Он смотрит так, как будто видит в последний раз. — Хайден Хоуп, — капитолийка называет имя, и из толпы ловко выныривает девушка. Дженсен смотрит, как она уверенно двигается к сцене, вскакивает наверх и становится рядом с сопровождающей, словно отправляется не на Голодные Игры, а на экскурсию. Честертон буравит толпу девушек взглядом и не понимает, почему не появляется хоть один доброволец. Волнение и какая-то звериная злоба захлестывают его разум с головой, и он сам не до конца понимает, что делает, когда расталкивает плечами окружающих ребят и вырывается вперед, рявкая о желании участвовать в Играх. Дженсен поднимается наверх и видит только перекошенное от удивления лицо Хайден; толпа ребят, его друзей и знакомых, инструкторов и учителей из Академии, родственников и соседей сливается в единое пятно. Только глядя со сцены на них, он понимает, что натворил: поставил крест на своей будущей жизни. Он вызвался на Игры, потому что Хайден не готова, потому что она слишком хорошая, потому что ему нужно опять опекать ее, как все восемь лет до этого дня. Он по традиции жмет напарнице руку, глядя в ее полные бесконечной грусти глаза, и понимает, что они последний раз стоят вдвоем во Втором Округе, ведь вернуться может только один. — До ужина еще полтора часа. Ты не голодный? Можно попросить что-нибудь, — Хайден мягко улыбается, глядя, как Дженсен скидывает рубашку, комкает ее и бросает прямиком в угол, — хочешь сок? Голос Хоуп звучит как-то виновато, отчего Честертону становится еще противнее. — Я в порядке, — он встает и на ходу скидывает брюки, рывком вытаскивая ремень. Пряжка со звоном стукается о плинтус на полу. Дженсен входит в свою комнату и ногой закрывает дверь. Он заваливается на кровать и разочарованно вздыхает. Ему противно от себя: сегодня он разнервничался, как последняя девка, опять выпустил эмоции, потерял контроль, сорвался, хотя для этого даже не было причин. — К тебе можно? — Хайден выглядывает из-за приоткрытой двери. — Иди сюда, — Дженсен не поднимается, лишь хлопает ладонью по кровати рядом с собой, и девушка послушно садиться рядом. Она приносит с собой какое-то ощущение спокойствия и умиротворения. — Волнуешься? — спрашивает она. Дженсен думает об Играх: его не беспокоит завтрашнее побоище, не страшит Арена, он уверен в своих силах, но что-то дрянное грызет его изнутри. — Не надо было встревать, — Хайден недовольно кривит лицо. На скуле у нее наливается синяк, а лохматая копна волос еще сильнее растрепана после драки. — Ты бы одна не отбилась, — Дженсен выглядит удовлетворенным. Он утирает кровь, текущую из носа, тыльной стороной ладони. С ними стоит Скотт, лучший друг Честертона, который не думая встрял в драку, заступаясь за Хайден. — Ну и дурак! Я сама справляюсь со всем, не твоя забота, — ее тонкий голосок срывается на крик. Девчонка мечет обиженный взгляд на Честертона. Ее, как и многих других ребят из детского дома при Академии, не жалуют обычные дети из Округа, что часто заканчивается стычками и драками. — Еще пару раз получат по голове, тогда и успокоятся. Те ушлепки не станут с нами связываться, правда, Дженс? — говорит Скотт. Мальчики на три года старше Хайден и ее обидчиков, так что им не составляет труда раскидать по стенкам хулиганов. — Никто никогда не будет обижать моих друзей, — твердо произносит Дженсен. Он уверенно смотрит на Хайден сверху вниз, и девушка слабо улыбается, — так что это моя забота. — Игры меня не волнуют, — наконец отвечает он, — не горю желанием стать очередной капитолийской шавкой с короной. — В этом и проблема, Дженс. В этом и проблема, — в ее голосе слышится горечь.