Пешком по просёлку

      Ноющая голова была первым, что Кирилл почувствовал утром. Ни крик петуха, надрывающегося уже битые пять минут, ни звон посуды в столовой, ни сотни иголочек в отлежанной руке. Лишь тягучая головная боль. Во рту пересохло, засохшие губы саднили, царапали друг друга на каждом выдохе так же, как колючий воздух — гортань. Давно у Кирилла не было такого похмелья. Особенно если учесть, что вчера он не выпил ни грамма.       — Кирюша, иди завтракать! — звонко позвала Мария Захаровна, снуя между стульями с чугунным чайником и тарелкой вареников.       Кое-как раскрыв воспаленные глаза, Кирилл осторожно поднялся, опираясь только левой слушающейся рукой, ногами нащупал тапки и встал. Чтобы тут же, неуклюже пошатнувшись, упасть задницей на скрипнувший диван. Выдохнув, взяв себя в руки, он вновь оттолкнулся от пола, в этот раз сильнее наклонившись вперёд, сбалансировал, оставаясь в вертикальном положении, и пошёл к бабушке.       — Какой ты бледненький, — запричитала она, — не выспался? Может, сегодня отдохнёшь?       Отрицательно мотнув головой, Кир обхватил руками фарфор, блаженно прижимаясь к теплу, и осторожно втянул горячий чай. Дышать сразу стало легче, забитые мышцы пошли крупной дрожью, расслабляясь. Ещё несколько глотков, с каждым — возвращающаяся в клетки жизнь.       — Варенички? Может, бутерброд хочешь?       И варенички, и бутерброд. Кирилл глупо кивал на все предложения, безучастно жевал, прогоняя тошнотворные ассоциации с безвкусным картоном, запивал сладким чаем, как единственным спасением, и даже не реагировал на приставучих котят, увивавшихся вокруг его ног.       После завтрака и ещё одной порции причитаний от бабушки Кир выбрел во двор, оглядел скучающую стайку куриц, выцепил взглядом вальяжно прогуливающегося вдоль розовых кустов индюка, кудахчущего на пятёрку едва заметных индюшек, и рвано выдохнул, прежде чем отправиться кормить всё это разнолепие. Золотое сыпучее зерно чем-то успокаивало. Позабыв о голодных птицах, Кирилл уселся на корточки, достал себе чашку зерна и просто перебирал его руками, слушая мерное потрескивание семечек друг о друга, смотря, как от его действий вздымается облачко пыли в солнечном луче, пробравшимся в сарай, и тут же опускается обратно. Наигравшись, он всё же решил поделиться пшеницей, а курицы, только и ждущие кормёжки, как смысла жизни, отблагодарили его загаженными ступнями.       Следом пришлось вновь заниматься курятником, сломанным диким зверем забором и калиточкой. Кто-то явно очень голодный постарался над ними, вырвав с корнем металлическую сетку так, словно её держали не гвозди, а сопли. В принципе, то, как умело забивал Кирилл гвозди, ставилось под вопрос, но с технической стороны, раз инструкции из интернета он выполнял правильно, а молоток так вообще был проверенным временем, все претензии переходили к охреневшему зверю. Охреневшему от собственной наглости полезть в человеческий двор и испортить свежепочиненный забор.       С полчаса постучав молотком, отбив в этот раз всего один палец из имеющихся десяти, Кирилл пошёл к бабушке, не имея больше заданий, но та его огорошила очередным распоряжением о поливе огорода и последующем поливе клумб. Всей чёртовой сотни, что Мария Захаровна одинокими вечерами сажала везде. Даже за домом. И в курятнике на подвесных горшках.       Ржавое металлическое ведро скрипело отвратнее, чем ногти по меловой доске. А уж как норовило выскользнуть из рук или перевернуться в самый неподходящий момент — бесценно! Но вся прошлая хворь и усталость тут же позабылась, стала мелкой и неважной, как муравьи за плинтусом, когда оказалось, что таких вёдер, наполненных свеженькой, ледяной водицей, придётся наносить целую тучу. Это если поливать экономно. Что будет, если не зажиматься на воду, представлять и чувствовать Кирилл не хотел. В страшном сне такое не снилось. Выбора, однако, не было. Выкаблучивания устраивать бессмысленно, пытаться найти помощь — тоже. Всё самому. Ручками.       Эти самые ручки отказали на десятом ведре и второй грядке. Зелёненькие кустики, где-то уже со спеющими овощами, бесконечными сухими прямыми тянулись в степи. И возле каждого такого кустика нужно было остановиться, нагнуться, осторожно налить водицы, не сломав чёртов стебель, потом разогнуться, если ноющая поясница позволит, сделать пару шагов и повторить подход. Когда кончится вода, идти метров тридцать до колонки, бороться с непослушным вентилем, тащить обратно полное ведро и действовать по заданному алгоритму. Бесконечно.       Разе так на шестнадцатом Кирилл решил, что он всё же представитель Сапиенсов, а не просто там человека Прямоходящего, и у него есть мозг. Не абы какой, а с абстрактным и логическим мышлением! Для чего-то же его дали? Может, как раз чтобы такой ерундой, как муторным поливом огорода, заниматься, а не всякие искусственные интеллекты создавать. Чтобы не мотаться к колонке, нужно было обеспечить поставку воды, единственный приходящий в голову вариант — протянуть шланг. В его поисках Кирилл и отправился расчищать все сараи, кладовки.       Шланг был. Вернее, шлангов было много. Но все в таком же состоянии, как погрызенная сосиска. То тут, то там зияли дыры, где-то вообще не хватало огромного куска и две половины держались на тоненькой полосочке резины. Гиблое дельце. Однако вновь превращаться в водоноса не было никакого желания, тем более тело ныло так, что приходилось скалиться от боли и периодически сжимать футболку, некрасиво растягивая её по бокам. Вновь забравшись в кладовку, Кирилл чуть не вскрикнул от радости, когда нашёл самую нужную в хозяйстве вещь — изоленту!       Мария Захаровна спокойно семенила в сторону свинарника, когда задела ногой что-то чёрно-синее. Испугавшись сначала, она быстро собралась, наклонилась, чтобы получше рассмотреть принятое ей за змею, и не поняла, обнаружив шланг. Шланг, обмотанный разрезанными пакетами и изолентой. Его конец, в который она так удачно врезалась, был закреплён всё той же изолентой на кране колонки, а второй уходил в сторону огорода. Пришлось всё же пойти вдоль этой нелепицы, чтобы узнать, куда течёт вода и откуда в её дворе вообще взялось что-то подобное. Ответ нашёлся в огороде. Там, где начиналась зелень, уже не было заплаток, и протянутый волнообразно вдоль всех грядок шланг служил некой системой орошения. Сначала Мария Захаровна хотела похвалить Кира за смекалку, но потом, увидев то, как он выглядит, просто промолчала и ушла.       Лёжа на куче сухих сорняков и пустоцвета, Кирилл смотрел в степь, не в силах даже повернуть голову на какой-либо звук. Слышно было, как в груди бьётся сердце, как рядом назойливо жужжат пчёлы, а ветер шелестит порослью. Журчала вода, разливаясь по грядкам мутными лужицами, разноголосье скота напоминало фоновую заставку, ту самую, без которой уже немыслимо село. И всё, даже яркий солнечный ореол меж перистых облаков, казалось тщательно подобранными декорациями. Кроме Кирилла, не вписывающегося никуда.       Спустя несколько минут пришлось подниматься, хромать до колонки, чтоб выключить воду, а потом вновь заниматься поделками, чтобы шланг можно было использовать для полива клумб. И всё равно это было красиво: ярко-рыжий лилейник, тянущийся огненной речушкой вдоль забора; кусты тысячелистника, красными пятнами раскиданные кистью небрежного художника то там, то тут; бабушкина-гордость — нежно-розовые, похожие на взбитые сливки пионы, специальным забором огороженные от птиц; если заглянуть за смородину — полянка флокса и анютиных глазок, немного изможденных от набегов пронырливых куриц, и маленький клочок васильков, высаженных словно на пробу. Да, всё-таки мамину любовь к цветам Кирилл впитал до последней капли.       Пообедав, пока бабушка убежала к соседке, Кирилл зашёл в дом, устало упал на кровать и почти тут же заснул от бессилия.       Через сон он чувствовал, как мягкими прикосновениями чьи-то руки гуляли по спине, затылку и шее. Его, дремлющего, кто-то гладил.       — Кир.       Приятный до мурашек голос проник в сон, заставил всё же открыть глаза и взглянуть на нарушителей покоя. Их оказалось двое, и, несмотря на то, что Кирилл уже не спал, сощурившись, осматривая гостей, его всё так же гладили.       — А мы за тобой пришли, — улыбнулась Марина, запуская пальцы в тёмные, отросшие за это время волосы, — тётя Маня сказала, что ты напахался и уснул. Но уже семь, дневной сон кончился.       Немигающим взглядом Кирилл уставился на неё, потом перевёл взгляд на Дашу, сидящую чуть дальше и поглаживающую его спину, и просто уткнулся в подушку, позволяя телу расслабиться, насладиться. Сейчас Кира не волновал клуб, не волновало и обещанное позавчера Серёгой пиво, было всё равно на весь мир, ставший таким тесным и болезненно скучным.       — Кирилл, — позвала Даша, — можно у тебя кое-что спросить?       Повернув голову, он вопросительно приподнял брови, но, прежде чем Даша продолжила, всё же поднялся, усевшись спиной к стене, чтобы видеть обеих девушек. Пришлось пожертвовать прикосновениями, но и они были получены по какому-то блату, случайно.       — Вы поругались с Гришей, да? — она, опустив голову, неловко заправила выбившуюся прядь за ухо. — Если честно, он попросил тебя не звать, а мы с Маринкой решили, что лучше с тобой, чем с этими придурками, погуляем.       Испуганный взгляд Даша заметила не сразу, а только когда вновь взглянула на Кира. Он вжался в стену, сжимая руками коленки, и с приоткрытым ртом, непонимающе, с какой-то обидой смотрел на девчонок. Молча.       — Что с твоим голосом? — настороженно спросила Марина. — Почему ты молчишь? Скажи что-нибудь!       И Кирилл, хлопая губами, как выброшенная на берег рыба, такая же жалкая, как он, застанный врасплох неожиданными вопросами, всплывшим именем, задрожал. Оттого, что просто не мог говорить.       Ветхие доски сарая исходились трухой от каждого удара по ним. Ещё. Сильнее. Забивая на острую боль в обеих ногах, Кирилл пинал невиновное дерево и шипел что-то нечленораздельное себе под нос. Когда кончились силы махать ногами — вход пошли сжатые руки.       Почему всё вышло именно так?!       В голове не укладывалось и не хотелось признаваться себе в том, что главный страх, тот, что мешал всё это время принять свои чувства, оправдался: его бросили и растоптали, одиноко оставив догнивать нутром.       «Я не хочу тебя больше видеть».       Почему?! Почему всё уперлось именно в это? Кирилл знал, что неправ, знал, что, чёрт возьми, виноват, что влюбился и позволил показать это! Но это не было осознанным выбором, это не было итогом рационального подсчёта и логических выражений… это было чувствами! Искренними! И что в них плохого?! Что в них такого отвратного, что Гриша не смел даже смотреть, даже дышать в сторону Кирилла, словно тот — неприкасаемый?       Это было бы глупо — ждать согласия и понимания от натурала, да ещё настолько малознакомого. Но Кирилл не отличался особым умом, и в глубине души, боясь даже признавать себе, он надеялся. Надеялся, что, может, есть шанс, крохотный шансик стать счастливым вместе с Гришей, хотя бы попытаться сделать это. Даже если это невозможно, они могли бы остаться друзьями, могли бы всё также ходить на тусовки, работать бок о бок, ничего же, по сути, не изменилось бы!       — Чёрт! — крикнул Кирилл, вытирая с лица пот, а с разодранного предплечья тонкую струю крови.       Было холодно. Очень. Степной ветер делал прохладную ночь недружелюбной, неприятной. Только внутри у Кирилла всё горело, рвалось наружу после бешеного порыва.Хотелось выплеснуть всю злость и обиду, давящие на сердце! Опустившись на корточки, сжав голову в ладонях он закричал. Сначала тихо, проверяя, как воспримет этот звук безмолвная ночь, не слишком ли громко прозвучит голос среди шуршащих трав. Потом во все лёгкие, оглушая и себя, и случайных свидетелей в виде зверья и вездесущей мошкары, начал поносить матом всё то, что придавало жизни неприятный запашок. Звук выходил рваным, не хватало дыхания и приходилось то и дело громко вздыхать, чтобы не грохнуться в обморок. С каждым разом становилось всё тяжелее, голос надрывался, покрывался хрипом, пока окончательно не стих, выдав вместо себя осипшую тишину.       Только тогда Кирилл смог выдохнуть. Смог спокойно подняться, напоследок всем телом врезавшись в сарай, дойти до дома, залезть на кровать и забиться под плед с осознанием того, что всё это было предсказуемым. Всё, кроме того, что будет так больно это принимать.       Погруженный в мысли и раздумья, Кир не мог уснуть, всю ночь просидев в телефоне, не вчитываясь в суть десятка новостей и никому не отвечая. Валя тоже не брал трубку и не появлялся в онлайне, но это не делало ситуацию хуже или лучше. Было как-то всё равно. В равнодушии проведя ночь, на утро Кирилл обнаружил, что говорить так и не может, а ночная пробежка на пару километров вылилась в ноющее тело с парой ссадин от падения в довеску. Потом в дом пришла бабушка, начался новый день, по самое не хочу загрузивший работой, и думать, вспоминать и самоуничтожаться было некогда. Пока издевающаяся жизнь не подкинула новый повод в виде Гриши, отвращенного по максимуму, раз уж вся компания была втянута в это.       — Прости, — прошептала Даша, заметив, как подобрался Кирилл, как его брови нахмурились, а губы задрожали, — не стоило спрашивать.       — Во дела творятся. То неразлучные, то вообще друг друга видеть не хотят… Так! Ты хоть и маньяк, но наш друг! — подскочив, Марина вытянула из рук удивленного Кирилла плед, стащила Дашку с дивана, а следом, за ногу, и его. — Мы идём гулять! И веселиться!       Желания веселиться у Кирилла не было, но спорить с женщиной, с горящими глазами разыскивающей его штаны и «приличные трусы, чтоб перед бабами не позориться», не хотелось сильнее. Поэтому он сдался. На милость победителя и его идей.       Громкая музыка перестала давить на уши к третьему треку, а выпитый мохито приятно согревал изнутри без того разгоряченное тело. Девчонки довольно тёрлись вокруг Кира, периодически переглядываясь и давая друг другу пять: их идея отправиться в нормальный ночной клуб сработала на все сто. Почувствовав знакомую атмосферу веселья и просаженных денег, Кирилл смог расслабиться, а уж прекрасный вкус коктейля вернул его к жизни, к её беззаботному и радостному прошлому.       — Смотрите, как на нас гопники смотрят, — хихикнула Дашка, головой показывая в сторону одного из столиков, — их бесит наш танец втроём.       — Сиськи твои их манят! — словно почувствовав мысли Кирилла, с высоты своего роста уже какой танец наблюдающего за вырезом в платье, поправила Марина. — Это ж не наш клуб, тут тебя не поймут!       Обиженно хмыкнув, Дашка показала им язык, но вырез всё-таки подтянула повыше, закрыв манящую ложбинку. Танец продолжался, ночь — тоже.       Расплатившись с таксистом, Кирилл выплыл из тёплого салона вслед за Маринкой и поёжился от холода. Уже светало, серое небо начинало белеть, звёзды пропадали, уступая облачкам, и Кир довольно вдохнул утреннюю свежесть, шмыгнув соплями. Как же сегодня ему было хорошо! Веселиться с девчонками, забивая на все проблемы, пить что-то вкусное, ароматное и получать не только быструю потерю трезвости, но и удовольствие. А как Кирилл скучал по завистливым взглядам! Только впервые они были не из-за денег, а из-за его компании — двух обворожительных в своих танцах девушках. Это было приятно. Всё это, начиная с отношения Дашки, опустившей совсем недавний случай с приставания, заканчивая пониманием Марины его состояния. Как, оказывается, разнится настоящая дружба и та, что держится на деньгах.       — Ты давай домой иди! — командовала Марина. — Не строй из себя джентльмена, сами дойдём. Да и тут каждая собака — знакомая.       Спорить Кирилл был не в состоянии, всё равно проиграет, если начнётся словесная перепалка. Попрощавшись с девчонками, он пошёл к дому, виднеющемуся с поворота, рассматривая старые домики, как в первый раз.       Они шли здесь. С Гришей. Десятки раз истаптывали обочину, спеша то в магазин, то к реке, то в клуб. Попытавшись прогнать эти воспоминания, когда он, ещё с теми отвратительными принципами и настроем мечтал хорошенько проучить наглого деревенского и всю его имбицильную незнакомую компанию, Кирилл с ужасом понял, что пока он здесь, в селе, выкинуть напоминания о Гришке будет попросту невозможно! Вон на той тропинке, скрытой между двумя заборами, он когда-то подобрал его с телятами, сбежавшими очень не вовремя, а возле того заброшенного участка они как-то жгли накопившийся бумажный мусор, а потом воровали яблоки: что добру пропадать? И так было везде. Возле каждого, казалось, камня они успели мелькнуть и оставить свой след.       Как вообще люди забывают тех, кто им нравится?       Добравшись до дома, Кирилл уже собирался заходить, когда услышал скрип по соседству. Вздрогнув, он уставился вперёд, на металлическую ручку, проклиная себя за медлительность и потерянные несколько секунд, которые могли уберечь его от встречи с Гришей. И ведь не думал, что утренние смены в полях, про которые Кир слышал столько недовольства, станут причиной ненависти и у него.       Гриша молчал. И не уходил, хотя всех работников забирали от райцентра. Кирилл тоже не решался сбежать, так и застыл, сжимая до боли прохладный металл.       — И когда это педики у нас с бабами стали по клубам ходить? — наигранно дружелюбно поинтересовался Гриша, делая несколько шагов к Киру. — Или ты теперь их подружка?       Не верилось просто в происходящее! Мало того, что Гришка заговорил с ним, хотя сам вчера просил не попадаться на глаза, так ещё и вновь ревновал к Кириллу Марину. Офигенное комбо выходило. Хоть внутри всё дрожало, болезненно сжималось от ощущения близости, остатков обиды, хотелось послать Гришу на все стороны, лишь бы не видеть его нахмуренных бровей и не слышать отвратительные вещи, которые, как вообще в голову пришло, он сейчас высказывал признавшемуся только вчера Киру. Но голос не позволял, а унижаться, пытаясь выдавить из себя что-то звучное, не было такого желания, поэтому Кирилл, проигнорировав вопросы, зашёл к себе на участок, тихо прикрыл дверцу, чтобы не разбудить бабушку, спящую всегда с открытой дверью, и плюхнулся на кровать.       Гришка — козел.       Козлина настоящий — до горечи, обиды, раздражения даже. Глаза едва не щипало от обиды, и Кирилл быстро обернулся лицом в подушку, не желая проверять обманчивого чувства. Будет еще рыдать, как влюбленная школьница…       Козлина-не-козлина, но любимый же. Вопреки всему странная нежность и чертово желание встречи, тоска по былому, как бы поэтично не звучало, не отступали. Даже такого мудака — его хотелось видеть.       Любовь любовью, но уснуть толком не давал еще и Валька. Куда мог деться этот остолоп, жизни не представлявший без тысячи приложений на тонкой пластинке с сверхразумом?.. Гришка — чувство сильное и новое, но Валя — совсем другое. За него пробирал холодок: что случилось? Очередная авария, нападка гомофобов, отравился каким-нибудь дерьмом?.. Как же оно навалилось-то все разом, нагнетая серым туманом, тяжелым от влаги сомнений, облепляя разум…       Днём голос к Кириллу решил всё же вернуться, но звучал он хрипло и жалко, отчего пришлось сдаваться бабушке, чтобы она своими народными методами быстро поставила его в прежнее звонкое состояние. Главным оружием оказался чай с мёдом, тем чёртовым мёдом, что приволок Гришка. Пришлось пить. Пить и страдать. К счастью, быстро нашлась несложная работёнка для отвлечения, и Кирилл, похрипывая, поспешил в просеку между лесом и степью за ежевикой. Девчонки застали забавную картину: в прошлом самодовольный городской сидел в обнимку с огромной тарелкой с вареникой, а весь подбородок был испачкан подтёками тёмно-синего цвета. Заметив их, Кирилл замахал рукой, быстро поставил на огонь чайник, а перед Дашей с Мариной — вареники и сообщил, что пока они эту вкусноту не попробуют, не отпустит. И не отпустил.       Ни в какой клуб они не пошли, так и просидели сначала в кухоньке, потом в доме весь вечер, разве что к их компании прибился Серёга с парой бутылок пива. Говорили обо всём, кроме села и Гришки, хотя Кирилл даже не обмолвился о том, что не хотел бы сейчас слышать о нём. Понимающие ребята, что сказать. Когда не спавший уже вторые сутки Кирилл начал клевать носом, все так же понимающе свалили, пообещав прийти завтра, а Кир как раз подумал о том, что неплохо бы так провести эту неделю.       Желания имеют свойство сбываться: дни повторялись с заветной точностью. Вот он вставал, начинал работать сразу после завтрака, дрых после обеда, пока не приходили друзья, а после гремели двухчасовые посиделки вчетвером. С картами, пивом и грустным взглядом Кира, всё время смотревшего в окно, на участок напротив. Надежда увидеть Гришку, даже злого, даже не одного, не делала жизнь Кирилла спокойнее. Ещё одним поводом для беспокойства служил потерявшийся Валька.       Все знакомые были подняты на уши, все телефоны и соцсети проверены, но никакого Валентина словно и не водилось. Испарился, когда был так нужен! Переживая, может, слишком разводя панику, Кирилл на четвертый день тишины решился всё же не оставлять это дело без разгадки и позвонил Сергею Викторовичу, с надеждой, что тот знает, куда запропастился его сын.       — Он не пропал, — грубо ответил мужской голос, — я его из дома выгнал.       И тут же резко, без всяких переходов:       — Черт побери, ты тоже знал, что он педик?       От такого заявления Кирилл, прогуливающийся вдоль пруда, оступился и с неприятным плеском встрял в илистое мелководье, запачкав ногу и тапок. Но они его волновали намного меньше, чем внезапный каминг-аут лучшего друга.       — Гей, это называется гей.       — Пидор это называется! — крикнули в трубку. — Ты же знал, да?!       — Да, и что тут такого? Я с ним дружил, а не… гхм, — Кирилл изо всех сил пытался сохранить спокойствие, но страх подкатывал к горлу съеденным бутербродом, а голос, и без того дрожащий, всё пытался подвести, охрипнуть.       — Что такого? Серьёзно?! Он с мужиками спал! Или это для тебя тоже ничего не значит?!       — И что?.. — вымолвил Кир, нервно сглотнув, — главное, что Валя был счастлив! Попытайтесь его понять! Разве это так важно?       Несколько секунд на том конце провода молчали, было слышно лишь шумное, раздраженное дыхание, и Кирилл уже было подумал, что с ним не хотят больше говорить, как Сергей Викторович продолжил.       — Вот как ты поддерживаешь… этих? А сам ты не из них, защитничек? — раздраженно переспросили, а Кирилл понял, что спалился. — Думаю, твоему отцу будет интересно это узнать.       Послышались гудки, Кир опустил телефон от уха и, чувствуя, как пухнет голова, как горят виски, обессиленно опустился на корточки. С каждой секундой приближалась катастрофа.       Под сердцем как-то быстро и сильно потяжелело, почти до тошноты. Ну, как Вальку, может, и не выгонят. Мать, наверное, заступится, но вообще отношение к подобному безоблачным быть не могло. Липкий страх выползал из нутра и подкрадывался снаружи. Нет, не так жутко, что выгонят, пугало полное незнание возможной реакции. И отец, и мать волновались о чем угодно, от наркотиков и ЗППП до безрадостных отметок в учебе. Однако ориентацию свою Кир никогда под сомнение не ставил, успешно отводя всякие подозрения сонмами случайных знакомиц.       И от этого было страшнее.       До конца лета осталось всего ничего, по договору за Кириллом должны были приехать в середине сентября, поскольку первые пять дней, пока будет устанавливаться расписание, Кир бы и так не появлялся. Хотелось провести это время в одиноком покое. Одиночество было отлично обеспечено Гришкой, а вот за покой нужно было посражаться.       Первым делом пришлось попрощаться с телефоном, вырубив его и забросив на шкаф во избежание соблазнов, затем настала пора перерезать последний канал связи между городом и селом, но это делать было неприятно и сложно.       — Бабуль, мы можем поговорить? — тихо спросил Кирилл, присаживаясь на табуретку напротив кровати, где Мария Захаровна читала газету.       — Конечно! Ещё спрашиваешь!       — У меня к тебе будет просьба, но она немного странная.       Приподнявшись на локтях, она взволнованно уставилась на Кирилла, мнущегося в нерешительности.       — Да говори уж, не томи старуху!       — Если отец будет тебе что-то говорить про меня, не слушай его! И не выдавай, где я, что делаю и с кем, — затараторил Кирилл, — пожалуйста, это очень важно!       Несколько секунд бабушка хмурилась, обдумывая просьбу, а потом вновь легла на подушку и раскрыла газету.       — Как трудно воспитывать мальчиков…       Радостно подпрыгнув, Кирилл быстро обнял её, смяв шелестящую бумагу, отставил табуретку, чтобы никто не споткнулся о неё, и помчался в дом готовиться ко сну и последующим посиделкам. Как минимум месяц спокойной жизни у него будет! А там — как взбредёт в голову отцу, забирать ли его в первые дни сентября или нет.       Следующий день начинался безмятежно-радостно. После того, как вчера справили успешную продажу Серёгиного мопеда, Кир долго ворочался в постели, думая о Валике, о том, как ему сейчас должно быть паршиво и одиноко, но всё же уснул, напомнив себе, что пора четырнадцатилетних побегов из дома прошла, и сейчас Валик — двухметровая детина, способная приготовить себе не только еду, но и кавалера по вкусу. А там уж было не до раздумий, когда во сне к голому Кириллу приставал такой же голый Гришка…       Проснувшись ещё до петуха, Кир застелил диван, рассортировал шмотки на чистые и грязные, прибрался на тумбочке, закинув все ненужные проводки отдыхать к телефону. Время до прихода бабушки было ещё минимум с полчаса.       — Кирилл, ты здесь?!       Незнакомый женский старческий голос заставил его насупиться и выглянуть во двор. Там обнаружилась одна из соседок-старушек, с которыми Мария Захаровна любила после хозяйских забот поперетирать сельчанам косточки, выговаривая ежедневную дозу сплетен и новостей. Но ещё никогда по утрам к ним не заявлялись гости, тем более когда бабушки не было дома. Сразу почуялось неладное.       — Что-то случилось? Что с бабушкой? — последний вопрос прозвучал истерических криком, эхом повисшим над подворьем.       — Маша упала! Её сейчас скорая осматривает! Пойдём!       И Кирилл рванул следом за бойкой старушкой, наплевав абсолютно на всё, даже на открытый нараспашку дом и не кормленную птицу.       Мария Захаровна лежала на кушетке и улыбалась всем, кто столпился вокруг. Молодая врачиха заполняла какие-то бумаги, бабки-свидетельницы всё причитали, советовали пойти в церковь помолиться, а потом вновь причитали. Взволнованный перепуганный Кирилл чувствовал себя лишним.       — Ой, Кирюшенька, ты уже проснулся? А позавтракал? — встрепенулась бабушка, когда увидела спешащего к ней внука. — Ох, я же кашу хотела сварить…       Не выдержав, Кирилл улыбнулся. Сколько бы вреда и шума не было от него, сколько бы проблем и странных просьб не приносил, а бабушка всё равно переживала за то, чтобы он поел. Даже лёжа на кушетке с ноющей спиной.       — Как же ты умудрилась-то, а? Тебя никакой придурок не толкнул?! — сжав её руку, Кирилл принялся осматривать всех, пытаясь выцепить виновных, но в ответ остальные лишь заулыбались.       — Так Берёзка меня толкнула! Пошла опять в кусты жрать, я её по боку хлесть, а она, дура, как попрёт на меня! Вот корова!       И правда, корова. Цвета кофе с молоком, в меру упитанная бурёнка, которую каждое утро Мария Захаровна выводила с остальными жителями к пастухам, а по вечерам забирала довольную, нагулянную и с полным выменем сладковатого молока. И чтобы эта мычащая сволочь так отомстила бабушке за отбитый бок?! Кирилл явно почувствовал желание съесть что-нибудь из говядины.       — Что скажете? — обратился он к девушке в белом халате, устало сидящей на соседнем сидении.       — Дня три отдыха, а лучше вообще недельку, и вот эти мази, — бросила она, выдав листок ему в руки, — есть кому позаботиться?       — Конечно! Я о Машке позабочусь!       Кирилл, не склонившийся над бабушкой, был тут же отпихан бойкой соседкой, прибежавшей за ним несколько минут назад. Она по-свойски забрала рекомендации врача и распорядилась, чтобы Марию Захаровну помогли занести к ней в дом и уложили на кровать, а Кирилл лишь удивленно хлопал глазами, не успевая за этими шустрыми старушками. Не то чтобы он горел желанием на все эти дни стать сиделкой, да и как-то перспектива выполнять все те противные вещи, что сопутствуют лежачему больному, не радовала, но и отказываться от бабушки не собирался. Если надо, можно и потерпеть. Поэтому на внезапную инициативу соседки Кирилл отреагировал удивленным взглядом и плохо скрываемой радостью, что кто-то, главное — не он, поможет.       — Успеешь ещё, парень, — ответила женщина на его немой вопрос, — правильно говорю, Машка?       — Правильно, — бабушка усмехнулась, — тем более ты мне за ту простуду должна! Помнишь, как я банки ставила? Кашель вмиг ушёл! А ты, Кирюш, лучше за хозяйством последи, накорми всех, напои. А Берёзку Наташа подоит, не переживай. Подоишь же?       — Плёвое дело.       На том и порешили. Выдохнув от того, что с бабушкой всё почти хорошо, что она остаётся такой же радостной, даже лёжа внутри скорой, Кирилл вновь напрягся. От осознания того, что всё это кудахтающее, мычащее, шипящее и крякающее оставалось на его плечах.       Всю тяжесть ситуации Кирилл осознал ровно через полтора часа, когда, убедившись, что бабушка в опытных руках и на мягких перинах, зашёл во двор, а навстречу ему выбежала не только стая ненавистных куриц, но и пятёрка котов. И все истошно орали о своём голоде, а вторые вообще уже с интересом посматривали на первых. Решив, что коты — звери умные и терпеливые, Кирилл заспешил к сараю, когда натолкнулся на Гошу. Тот, шипя так, что вяли уши, враждебно хлопал крыльями и вёл себя, в общем-то, по-хамски, не пуская к зерну.       — Гоша, съеби на пруд! — заорал Кир, когда понял, что зажат между голодными курицами, клевавшими уже даже пустую землю, и злобными, опасными для зада гусями. Тоже голодными.       Хоть когда-то Гриша и называл Гошу умной птицей, но на вежливую просьбу удалиться вместе со своим гаремом гусак отреагировал противоположно: насупившись, раздув крылья, попёр прямо на Кира.       С десять минут побегав, Кирилл всё же смог увести Гошу от сарая и прошмыгнуть внутрь за чашкой зерна. Вышел он победоносно, а вот корм рассыпал уже как последний трус — забравшись на доски от толпы голодных птиц. Когда с одной проблемой было улажено, а гуси, нажравшись так, что грозились пойти ко дну, самостоятельно почесали через тонкую полосу степи к пруду, Кирилл облегченно слез с укрытия, чуть не раздавив индюшку, и поспешил в кухню искать кошачий корм. Только его там не оказалось. Никакого. Даже консервов или какой-нибудь каши.       — Может, вы как-то сами, а? — Кирилл взглянул на пятнистую кошку с порванным ухом. — Мышки там, воробушки…       Кошки вообще существа довольно умные. И наглые. И более восприимчивые к человеческой речи, чем гуси. Кир не успел даже договорить, когда его прервал дикий, заунывный вой. Никогда ещё на его памяти кошки не мяукали с такой завидной громкостью и асинхронностью, такой, что хотелось заткнуть себе уши и больше никогда не слышать мира и подобного набора нечленораздельных звуков. Панически оглядев кухню, не найдя, собственно, ничего съедобного как в холодильнике, так и на полках, Кирилл наткнулся на единственное спасительное решение — ведро свеженадоенного молока.       — Вот вам на перекус, — бросил Кир, снимая тяжёлую металлическую крышку. Мисок здесь не водилось, а ждать, пока рьяно принявшиеся лакать молоко коты напьются, было муторным занятием. Не выпьют же они всё ведро.       Бросив их самостоятельно решать собственные проблемы с голодом, Кирилл побежал дальше, кормить остальных. К счастью, о телятах бабушка всегда заботилась сразу после дойки, а потому оставались лишь утки, спрятанные за коровником, и свиньи, но вторым предстояло ещё сварганить похлёбку, настолько отвратную, что сводило желудок лишь от одного знания состава.       Уток не было. Вернее, они правда существовали в мире, как разновидность птиц, обитали у Марии Захаровны во дворе, но в загоне с поломанной калиточкой их не было. Ни одной пернатой твари.       — Подушки наделаю, — прошипел Кирилл, высыпая зерно в кормушку и отправляясь в кусты на поиски сбежавшей птицы.       Их должно было быть двенадцать. Ещё в самом начале Гришка гордо заверил, что лично выхаживал дюжину жёлтых пушистых птенчиков. Поэтому с подсчётом проблем не возникло, а вот с методами захвата одуревшей утки, клюющей всё, что пытается её сцапать…       — Лисы на вас нет! Суки! Заставлю крыльями загон чинить!       Гневный словесный понос Кирилла делу не помогал. Заслышав громкие крики, утки только сильнее разбегались меж флокса и смородиновых кустов. Благо, что не лезли в огород, откуда прямая дорога прямо в степи да лес. Это ж не гуси, которые поплавают да вернутся. Это утки. Им бы не сдохнуть от разрыва сердца или утопления в поилке.       Поймав парочку отъевшихся за лето тушек, Кирилл, уже кладя на все укусы и громкое кряканье, пошёл к загону, подпёртому в данный момент увесистым брёвнышком. Стоило ему повернуть, как перед глазами предстала поистине умиляющая картина: две жирных наседки с упоением и заправской скоростью дожирали зерно, рассчитанное на двенадцать здоровых уток. Заметив охреневших Кирилла с утками, они закудахтали и понеслись в сторону заборчика, с кошачьей грацией перепрыгивая его и унося рябой зад в сторону курятника.       — Вы, как и я, охуели, да?       Вежливо поинтересовавшись у уток, потом, конечно, врубившись, что сделал, Кирилл закинул первые два трофея за забор.       Когда одиннадцать птиц крякали в загоне, а последняя не находилась даже в тонкой щели между полом коровника и землёй, Кир плюнул на весь этот поиск и поплёлся на кухню, чтобы, наконец, заняться свиной кашей, но был неприятно удивлен.       Белые мокрые коты довольно лежали на столе, стульях, выключенной печке — везде, только не на белом полу, где осталось лежать только опрокинутое ведро. Пахло молоком, пахло пиздецом.       — Я щас кого-то вилкой кастрирую и стерилизую! — как обезумевший заорал Кирилл, хватая вышеупомянутый предмет. Подействовало лучше всяких «Брысь!» и «Пшёл вон!»       Коты повысыпались с кухни с космической скоростью! Даже здешние завсегдатаи поспешили унести свою жопу от сумасшедшего человека, что уж говорить о чужаках, пришедших на запах халявного молока. Ещё б они убрали за собой — цены бы не было таким питомцам.       Плюнув на огромную белую лужину, которую было некогда в данный момент убирать, Кирилл достал одно из вёдер, приспособленное бабушкой для корма свиней, засыпал туда приготовленный пакет со всякими очистками и остатками еды, линул кружку воды и сыпанул столько же самой дешёвой каши, не очень-то и съедобной для разбалованного гречей городского. Включил одну из конфорок на полную мощность, чтоб скорее закипело, и пошёл во двор: хоть яйца собрать да налить всем свежей воды.       Маленькая, коричневенькая уточка тёрлась среди бройлеров и умиротворенно подъедала зерно, когда приметивший ещё с крыльца Кир беспардонно схватил её за крылья и зажал подмышкой. Не обращая внимания на кряканье, Кирилл побежал за коровник, вновь пригрозив кулаком всей стае и со взглядом победителя приоткрыл загон. Пнув последнюю утку внутрь, Кирилл услышал позади подозрительный цокот, а потом почувствовал горячее хриплое дыхание на затылке. Помня о том, что поворачиваться резко в таких случаях фильмы ужаса не советовали, Кир комично медленно развернулся.       — Пиздец, — пришёл к выводу он, нос в нос встретившись с лошадью.       Откуда на бабушкином участке взялась, мать её, живая лошадь?!       — Можно я пройду? — вежливо спросил он у неё, бочком боязливо протиснувшись к проходу. Стрёмно было настолько, что трусливо подкашивались колени, а горло пересохло. Мало ли, что этой взбредёт: даст ещё копытам по яйцам, а потом всю жизнь импотентом мучиться!       Но лошадь, скучающе развернувшись в сторону ровнёхоньких грядок морковки, на сбегающего Кирилла не обратила никакого внимания.       Прогулочным шагом семеня в сторону курятника, всё ещё прикидывающий, могло ли привидеться, Кир случайно заметил, как из кухни валит подозрительный сероватый дымок, и вспомнил. И полетел.       Кашу выключить Кирилл успел ровно за секунду до того, как её излишки плюхнулись с залитой печи на пол. В молоко, разбавив, так сказать, его кристальную белизну. Матернувшись, Кирилл прихваткой снял ведро и потащил его в сторону свиней, только на полпути вспомнив, что кашу стоило бы остудить. Так и оставив корм в тенёчке у свинарника, прямо под носом голодных поросят, он вновь направился к курятнику, за яйцами, когда услышал душераздирающий мяв.       Та самая пятнистая с разорванным ухом кошка сидела на макушке яблони, истошно орала и шипела на лошадь, одухотворенно жрущую плоды прямо с дерева. Довольный плямкающий хруст стал последней каплей.       — Что надумала, а?! — прикрикнул он, на всякий случай отступив на шажок. — Яблоки чужие жрать нельзя! А ну вали! Что, не страшно?! Да я кумыс пил, поняла, да?! Сучка жирная!       Ума скотины хватило, чтобы понять, что перед ней — сумасшедший, а от таких явно стоит держаться подальше. Недовольно фыркнув, она развернулась и мерно пошла в противоположную сторону. Когда Кирилла от гнедого крупа отделяло больше пяти метров, он ринулся к дереву, на ходу цепляясь за нижние ветки и подтягиваясь к мяукающей кошке. Упершись ногами в ствол, он сделал пару шагов к верху, потянулся правой к небольшому сучку, хватанулся за него, расслабив левую, и жопой почувствовал, как хлипкий стебель с треском ломается.       Уже на земле, треснувшись о траву копчиком и затылком, Кирилл думал о жизни и о том, почему в последнее время она так похожа на кучу навоза. Всё тело болело, не было сил подняться, да и перед глазами кружили подозрительные пятна. Вдалеке надрывались хрюканьем свиньи, слышалось ржание и громкое похрустывание, а над ухом кудахтали курицы, первым делом прибежавшие посмотреть на такой же нелетающий объект. Весь этот фон был прекрасным аккомпанементом к его головокружительной неудаче, когда ко всему прочему прибавился звук шагов.       — Ты в порядке?!       Перед глазами возник Гришка, взволнованный и перепуганный донельзя. Он осторожно приподнял Кирилла, помогая тому усесться, и напряженно замер напротив, ожидая ответа.       — Живой, и ладно, — равнодушно бросил Кир, отворачиваясь.       А как всё на самом деле горело внутри! Как забилось сердце, заныло пуще отбитой задницы! Сразу вспотели ладошки, сразу в горле засвербило от недостатка воздуха. Всего-то знакомую морду увидел, а уже в состоянии невинной барышни.       Кирилл не смотрел на Гришку всё это время, а потому не мог видеть, как тот отреагировал на холодный ответ и с каким отвращением смотрит сейчас на него, такого жалкого и бесполезного. Да и не хотелось как-то видеть. Только смотреть пришлось, когда крепкие руки прижали его к себе, заключая в объятия.       Челюсть Кирилла просто отпала вслед за душой, ушедшей даже не в пятки — в землю. Сжавшись, попытавшись прикинуться мёртвым, чтобы хоть как-то унять свой шок, унять наводнение мыслей и чувств, Кирилл упёрся носом прямо в Гришкино плечо и не выдержал, почувствовав, что он вообще-то дрожит не меньше.       — Что происходит? — Кир отпрянул и вопросительно заглянул в голубые глаза. — Ты бухой, что ли? Забыл?       Гришка отрицательно замотал головой, при этом не опуская рук с талии Кирилла и не задерживаясь долго глаза в глаза.       — Тогда что? С чего такая забота к голубым отбросам?!       — Я боялся, как бы ты не сдох после таких подвигов. Вообще ничего без меня сделать не можешь!       Вся накопившаяся злость едкими упрёками выходила наружу. Обида за отказ, обида за тот рассвет и всеобщую осведомленность об их ссоре теперь чувствовались так явно и так несправедливо. Хоть и говорил, что виноват, что сам нарвался на всю эту историю, Кирилл не чувствовал, что так оно и должно быть. Неприятно, когда тебя оскорбляют!       — Вали отсюда, и без тебя отлично справлялся! Не сдох же, видишь?! — строго прикрикнул Кирилл, руками, забив на боль, гневно отпихивая чужое тело и пытаясь встать.       — Погоди ты!       Гришка, крепко прихватив запястье, резким болезненным движением усадил Кира обратно. Нахмуренно посматривая в сторону, он тупо молчал, но на каждую попытку вырваться сжимал свою хватку сильнее. Это бесило. Бесило настолько, что виски горели уже не от удара, а от копившегося раздражения.       — Да что за хуйня происходит? — Кирилл, не выдержав, резко выдернул руку. — Заняться нечем? Съеби в поле! Что ко мне, такому бесполезному, доёбываешься?!       — Я не знаю! — ответ прозвучал в тон. — Просто мне кажется, что если я тебя сейчас отпущу, с тобой опять какая-то хуйня случится, а я, как мудак, буду бояться признаться себе, что хочу помочь!       Сердце податливо и всепрощающе екнуло. Вроде ничего не значащие слова, не обещающие, а как приятно, спокойно и закономерно всё стало. Вроде и не верилось, не могло вериться в такую мелодрамичную сцену в гоготе гусей и чавканье свинюшек, но возмущенное смущение голубых глаз подкупало циничное сердце городского.       — Я всё правильно понимаю? — пересохшими губами уточнил Кирилл. — Если нет — можешь валить прямо сейчас, твоя жалость тут ни к чему.       Поколебавшись с секунду, Гришка, тихо, но так, что Кир слышал, послал сношаться с конём «все эти сопли» и кивнул. Строго, резко, но всё ещё неуверенно. Этого хватило с лихвой, чтобы успокоиться, чтобы разомлеть и вновь сосредоточиться на полученных ушибах. Голову тянуло сильнее, чем при мигренях, перед глазами плясали радужные всполохи, а ноги отнимались, отзываясь на резь в пояснице. Не выдержав, Кирилл упёрся головой всё в то же плечо и замер, ожидая реакции Гриши. Тот тоже замер на несколько секунд, не решаясь что-либо сделать, но, видно набравшись безграничной смелости, слегка прижался в ответ, сильнее сомкнув руки.       — Почему всё это со мной происходит? — Кирилл закрыл глаза и попытался расслабиться, чтобы хоть немного облегчить боль. — Что я делаю не так?       Вопросы были скорее риторическими, брошенными в воздух, но Гришка, проявив поистине деревенскую непроходимость, принялся отвечать:       — В меня вот втюрился.       — Главная ошибка моей жизни.       — Гусей матом на пруд посылал.       — Сами нарвались.       — Уток растерял, а пока искал, допустил, чтоб коты молоко перевернули. А уж про свинок я молчу…       — Нашёл же, а молока ещё вчерашнего много, про этих кабанов лучше и правда молчи, — Кирилл нахмурился и приподнял голову, внимательно наблюдая, как Гришка, встречаясь с ним взглядом, дергано отворачивается. — А ты откуда всё это знаешь?       — У меня свои способы, — усмехнулся он в ответ, — все твои косяки известны.       Пересчитав собственные проблемы, Кирилл прикинул, что Гриша назвал как раз все, а значит, больше козырных карт у него не осталось. Не мог же Кир так много натворить за одно утро!       — И какие же ещё косяки тебе известны?       Самодовольно упав обратно на плечо, поскольку кружило голову хорошенько, Кир посматривал на Гришу, что-то выискивающего взглядом. Когда он перестал хмуриться и поднял руку в какую-то сторону, пришлось поворачивать голову. Указательный палец Гришки некультурно показывал на мирно идущую по огороду гнедую.       — А это не моя лошадь! Она сама пришла, не считается!       Гришка, улыбнувшись во все тридцать два, шустро поднялся на ноги, подтянул следом Кирилла, чуть шатающегося от боли и крепкой затрещины от земли, при этом не переставая придерживать того близко к себе, словно и правда стоит отпустить, как Кирилл грохнется, утонет или заболеет, и победно хмыкнул:       — Это — конь.