Лига неудач : выбор каждого

      В комнате всё ещё напряжение, но всех заставили сесть. Чимину неудобно находиться рядом с хёном, с него снова выходит зола. И каждый раз, когда ему нужно промыть рот, хёну приходиться также вставать. Юнги дал младшему ведро, чтобы туда сплёвывал всю свою «добродетельность», и не мешал ему слушать объяснение от сонсэнним. Тэхён же хотел поскорей уйти, не видеть никого, даже слушать не хотел, но рука Гука его остановила, заставляя сидеть рядом с собой. Младшему обидней всего. Внутри себя он фырчал, вспоминая то, что между ними было. Некое смущение накрывало его, чего нельзя сказать о хёне. Абсолютный камень. — Парни, не обижайтесь, — подала голос сонсэнним, обращая внимание на двух своих учеников. — На что? На ваш брак с чистокровным кумом? Или на то, что ваш сын оказался кумом? Ну, родственников не выбирают, — фыркнул Тэхён, за что получил толчок в бок от Гука. — Тэхён, всё не так, — Пак протянул руку, указывая на женщину пальцем, но его одарили презрительным взглядом с двух сторон. Юнги сидел рядом, ощущая раздражение. Он никак не переставал в мыслях напевать детскую песню, лишь бы Чимин ничего не слышал, — всё правда не так, вы же не знаете правды. Вы «справедливость», в конце концов, так почему не можете выслушать то, что вам хотят сказать?! — Ой ли, — хмыкнул Юнги, кривя губы, — извините, что знаем меньше вашего. Поведаешь правду? «Навешай лапшу, давай, Пак Чимин, у тебя это отлично получается», — мыслит Мин, но на этот раз не скрывает своего внутреннего состояния от младшего. — Так, достаточно. — прерывает болтовню мужчина, кивая жене, — Сонми, сделай детям какао, я обо всём позабочусь. — Помягче, Джонхён, иначе я за себя не ручаюсь. — сонсэнним в последний раз посмотрела на своих учеников, а после на Чонгука, который ей так же кивнул. На губах у сына расплылась улыбка, которая каждый раз успокаивала мать. Тэхён всё ещё не хотел слушать, это Чимин чувствовал по эмоциям, не в силах скрыть свою черную склеру. Глаза у него не становились обычными, что напрягало Юнги. Мысли все были только о глазах Пака, из-за чего тонсэн толкнул Мина в плечо, призывая не беспокоиться об этом. — Итак, с вами Сонми наверняка беседовала о Абраксасе? — Что «справедливость» создана под его крылом? Было такое. — кивнул Тэхён, — Ещё нам говорили за Волчьего Пастыря — то, кого мы должны опасаться, но он ни в коем случае не придёт в двадцать первом веке. Ага. Ложь на лжи и ложью погоняет. — Тэхён, — насупился Чимин, сжимая руки в кулаки. — Ты прав, — перебил Джонхён, складывая ладони друг к другу, — не должен был. Мы его не ждали, а тем более, в проявлении чистокровного кума. Того хуже, им оказался Перун — бог грома и молнии. Этот Бог в теле кума… Ему для молний нужна энергия. — Энергия? Эмоции людей, да? — встрепенулся Юнги, но уловив взгляд мужчины, исправился, — Души людей. — Именно. Потому мы все опасаемся волчьего пастыря. Он сохраняет равновесие, как говорят нам придания. Однако, не всё так просто. Если явился Перун в тело чистокровного кума — жди беды. Ему кажется, что слишком много положительного, что рушит баланс природы. Перенаселение человечества, это также может быть причиной, по который Перун явился. Забирая души людей, волчий пастырь отправит их к солнцу, сжигая. — Но пока есть потомки Абраксаса — нам нечего беспокоиться? — спросил Тэхён, бросая взгляд на Чимина, который был весь бледный, держал около рта ведро, кое-было уже тяжело поднять из-за количества в нём золы. — Может случиться так, что вы станете на разные стороны. Будете сражаться один против другого. Как сейчас мы делаем это с Сонми. Главное помните: ничто не вечно. После дня будет ночь, а после день. Любовь исчезает точно также, как ненависть. «Справедливость», как и кумы под крылом Абраксаса, но не Чимин. В нём Перун. Кумы не выходили за рамки Абраксаса, как и «справедливость». Все следовали его сущности: Он есть любовь и ее умерщвление. Он есть святой и предающий святого. Он есть светлейший свет дня и глубочайшая ночь безумства. Его зреть — слепота. Его познать — недуг. Ему молиться — смерть. Его страшиться — мудрость. Ему не противиться — спасение. Бог пребывает при солнце. Дьявол пребывает при ночи. Что Бог рождает из света. Дьявол утаскивает в ночь. Абраксас же мир, становление и преходящесть мира. На всякое даяние Бога-Солнце Дьявол налагает свое проклятие. Все, что вы ни просите у Бога-Солнце, порождает и деяние Дьявола. Все, что вы ни сотворите совместно с Богом-Солнце, дает Дьяволу сущую силу. — Но что касательно вас с сонсэнним? Как такое может быть? — Юнги указал на Чонгука, — И он ваш сын. Серьёзно? — Об этом, думаю, Гук и сам расскажет. — отмахнулся Джонхён, смотря на часы. — Вы тут пейте какао, я пойду, дел куча. И Чимин постарайся не вредить Юнги. Не отходи от него. — Очень смешно, — шмыгнул носом Пак, зло смотря на хёна. — А вот и какао, — Сонми внесла на подносе чашки, пока Чонгук начал свою историю, которую рассказывал уже Чимину. Гук жестикулировал, то дело пачкая своими пальцами тело Тэхёна, который сидел рядом. Ким цокал языком каждый раз, как рука младшего проходилась по его свитеру. Чон золой измазал всё вокруг себя, пока мать ему не подала влажное полотенце. «Заканчивай уже, в туалет хочу. Бля, ща кончу, не могу уже» — тихо вздыхал Юнги, скрещивая ноги меж собой. Он подрагивал носком, раскачивая ступню. Руку подложил под подбородок, делая вид, что ему безумно интересно. Чимин лишь посмеялся про себя, а вскоре и сам ощутил желание хёна. В итоге, они оба сидели, ожидая окончания повествования истории Чонгука, пока Тэхён не выдержал и не спросил у Сонми где туалет. «Наконец-то», — выдал Юнги, сразу же направляясь в сторону уборной, но за ним каким-то хреном поплёлся Пак, едва не сбивая самого Мина с ног. — Отцепись ты от меня уже, — заворчал Юнги, стараясь закрыть дверь, но Чимин потянул её сильней на себя, отчего старшего притянуло. Два тело снова столкнулись, ударяясь подбородками, — И как нам в туалет сходить? — Я не могу отойти, не виноват. — Нет, как раз ты и виноват, — цокнул языком хён, но от недержания лишь потянул Чимина на себя, разворачивая тонсэна спиной, — не поворачивайся, держи дистанцию, понял? Пак развернулся, чтобы кивнуть, но увидев сползающие джинсы хёна, сразу отвернулся. Чимин начал вслух напевать песенку, которую Юнги воспроизводил в своих мыслях. — Ты всё? — подал голос Пак, но ответа не последовало. Юнги пыхтел, пытаясь справиться с застёжкой. Чимин посмотрел через плечо, замечая, что Мин до сих пор в одних трусах, а джинсы где-то на уровне худых ляжек. Тонсэн закусил губу, поморщив нос и занёс руку, после смачно ударяя по заднице хёна, выбивая из того резкий выдох, без вскрикивания или ещё чего-то. Неожиданность не дала даже голосу пробиться. — Ты че творишь? — вскрикнул Юнги, резко разворачиваясь к Чимину. — Я ничего не делал, — кум поднял руки вверх, словно он не виноват. — Ещё такой выход, клянусь, я… — Что же ты сделаешь? — Пак пожал плечами, делая шаг навстречу хёну. Мин потерял дар речи, то открывая, то закрывая рот. У него горели щеки от нахлынувшей злости. Громко сглотнув, Юнги попятился назад, отклоняясь и упираясь руками о сливной бачок. «Не изнасилует же? Ну поцелует. Или нет? Как в прошлый раз. Ало-ло-ло, я ни о чем не думаю, бля, Пак, не смотри так, слишком секс», — Юнги пытается выглядеть злым, но мысли его выдают с потрохами. Чимин кусает губу, протягивает руку к хёну, возвращая его в удобное вертикальное положение. — Слушай, — тянет младший, наступая и прижимает Юнги к стенке, — я чего подумал. Может, мы не можем отойти друг от друга из-за той молнии? Точнее, из-за того поцелуя? — Думаешь, если ещё раз коснёшься моих губ, будет обратная реакция? — всерьёз задумался Юнги. — Возможно, — Чимин приподнял одну бровь, поражаясь доверчивости хёна. Пак приблизился к лицу Юнги медленно, постепенно стирая ухмылку с губ. Мысли Мина путались между «как бы не вмазать» и «еба, какие глаза». Чимин прикрыл глаза, чувствуя на своих губах выдох, словно Юнги резко очнулся. — Ты че- — старший успел лишь прижать два кулака к плечам тонсэна, как Чимин прижался своими губами к губам Мина. Пак схватился за запястье Юнги, ощущая, как ослабевает хватка хёна, а после краем глаза заметил прозрачную дымку вокруг рук старшего. Подумав, что хоть где-то его способности пригодились, Чимин устраивает запястья хёна на своих бедрах, а сам руками ведет по животу Юнги, скользя за спину. Пальцы очерчивают поясницу хёна, ямки, а после достигают задницы Мина. «Чимин, бля, Чимин!», — мысленно орёт Юнги, ощущая чужой язык у себя во рту. Пак мягко лижет губы хёна, касается ровных зубов и целует глубже. Тонсэн сжимает с силой задницу хёна, вжимается и сам, а поцелуй разрывает со звуком, чтобы повернуть голову и вновь впиться в губы. Мин мычит сквозь поцелуй, ощущая пальцы Чимина на своих джинсах, но ниже задницы. Дышит загнанно, а у Пака волнение разливается по телу. И это самое лучшее, что может сейчас чувствовать хён. — Помогите! — орёт Юнги, но его тут же затыкают ладошкой. Чимин не ожидал, что хён так громко заорёт, а после и даст ему меж ног. — Что происходит? — дверь едва не выламывают Тэхён с Чонгуком, замечая, как Юнги шипит, согнувшись пополам и прижимает ладонь меж ног, его джинсы незастёгнуты. Чимин же стоит шокированный и вообще не при делах. Указывает пальцем на старшего. «Он меня чуть не изнасиловал!» — кричит Юнги в мыслях, собирается открыть, рот, как тут… — Он меня домогался, — просто говорит Пак, — сказал, давай поцелуемся, авось всё на свои места станет. Жуть. — Сукин ты сын, Пак Чимин, — скулит старший, ощущая с какой же силой он ударил младшего по яйцам, — Да я тебя удушу! — Попробуй догнать, — орёт Чимин и бросается резко бежать, но внезапно его отбрасывает обратно к хёну, отчего он приземляется на спину, ударяясь головой о раковину. — Ай, блять, Пак! — снова орёт Юнги, потирая затылок. — Вот это хён злой, — цокает языком Чимин и щипает себя за чувствительное место на руке, чуть ниже подмышки. Он видит, как расширяются зрачки Юнги, ощущает, как тот свирепствует. — Они не доживут до завтра, — качает головой Тэхён, смотря на то, как Юнги лезет душить Чимина, а после сам же хватается за горло. Чонгук же стоит столбом, просто кивая. Сейчас на его плече перекинутая рука Кима. Гук напоминает птенца, который моргает по очереди и ничего не говорит, держа клюв закрытым. Лишь бы руку не убирал.