Аккерманы

Время ранит — не в этом суть; Чёрный ворон взмахнул крылом.

      — Я хочу найти их всех, и чтобы у каждого был дом! — отчаянно-громко закончила свою речь светловолосая девушка в мантии королевы, которая ей просто удивительно не шла, и застыла, не смея шевельнуться, глядя снизу вверх в холодные серые глаза. Собеседник молчал, и, спустя немного времени, она добавила тихо: — Но, капрал, в совете не хотят давать на это деньги… — она шмыгнула. — Но ведь это так важно, чтобы человек не был один! Чтобы у него была семья! — и почти шёпотом: — Помогите мне, пожалуйста, убедить их…       Семья.       Одно это слово заставляло Ривая мрачнеть. Оно означало горькую память о матери, павшей столь низко, но до самого конца остававшейся для него живой святой.       Мама никогда не говорила громко, тем более — на повышенных тонах. Не спорила, не ругалась. Никого не осуждала. Всегда была приветливой и нежной. Справедливой. Чистой.       Даже с клиентами она была так по-домашнему обходительна и мила, словно они не снимали её, а чаю попить пришли. И для каждого из этих ублюдков, своими грязными деньгами расплачивавшихся за её унижение, у неё находились добрые, ласковые слова, чтобы успокоить, ободрить и внушить веру в лучшее.       Откуда ему было быть, лучшему, в подземном городе?       А мама верила. Мама боролась до последнего ради его будущего, которое должно было стать лучше и светлее, чем её непроглядное от горя прошлое. «Сражайся, да…» — вспомнился извечный призыв не умнеющего с ходом времени Йегера. От чего умерла мама? Была ли это одна из тех позорных болезней, о которых не принято говорить, или она измучила себя и выбилась из сил, стремясь вырвать его из того грязного мира?       С тех пор Ривай решил: всё вокруг него будет чистым. Всё — одежда, посуда, полы, люди и мысли. Поэтому у него не слишком получалось ладить с людьми, наверное. Он совершенно не умел «немножко соврать», «чуть-чуть приукрасить», «похвалить за старание», ну, и уж, конечно, смолчать, если было, что сказать, он абсолютно не умел. А так как мысли его были чисты, то есть, совершенно чисты от намерения смягчить суть высказывания, то и высказывания звучали до крайности резко. Так выходило. Он и не особо переживал. Мысли-то были не злые, просто откровенно высказанные. Эрвин добавлял «слишком», но что он вообще понимал.       Лгала ли мама?       Там, в подземном городе, улыбаясь своим клиентам, она притворялась из-за денег, или она на самом деле не видела ничего предосудительного в том, как зарабатывает на жизнь себе и сыну? Или, может быть — Ривай нахмурился, уловив эту мысль, — те люди были для неё в равной степени людьми со всеми остальными? Может ли быть такое, что даже униженная и растоптанная она чувствовала чужую боль и была способна сопереживать — и в эти моменты ей было безразлично, кто перед ней?       Точно. Мама была другая. Мама видела людей чистыми глазами. Может быть, эта девочка, Криста, нет, Хистория, видит мир так же?       — Я поддержу Вас, Ваше Величество, — улыбнулся мужчина едва-едва, насмешливо и снисходительно, в ответ на молящий взгляд больших и чистых глаз. — Мы сделаем это.       В глазах девушки заблестели слёзы.       — Спасибо, капрал! — воскликнула она и добавила смущённо: — Пожалуйста, не надо называть меня на Вы и Вашим Величеством.       — Хорошо, свободна, — бросил Ривай уже через плечо, направляясь в зал, где шло совещание, и дельцы всё никак не уступали предложению королевы выделить средства на строительство приютов. Ему предстояло сказать пару чистых слов этими свиньям.       А семья… Он зацепил взглядом на мгновение мелькнувший в прорези окна красный шарф. Ну, нет у него семьи и не надо. Зато, возможно, пусть не у всех, но у кого-нибудь, такого же озлобленного, одинокого и отчаявшегося, как он двадцать лет назад, уже завтра появится шанс начать чистую жизнь.