Аккерманы

Что-то валится всё из рук, Грустью взгляд мой поволокло; Сизый голубь спустился вдруг Мне на пасмурное окно…

      Желание обладать — это то, в чём Ривай никогда и никому, и даже себе до этих пор, не мог признаться.       Но, в самом деле, разве он просил так много? Даже у Йегера, который, заслуживает он или нет, но всё равно дебил, добра не понимающий, есть Микаса, есть Арлерт. Люди, идущие за ним не за великую идею и не ради своих интересов, а просто потому, что иначе не могут. Они в какой-то степени принадлежат друг другу. Ривай помнил, что было такое и в его жизни. Давно. Потом он отучился желать что бы то ни было.       Отхлебнув пива из большой деревянной кружки, мужчина задумчиво хмыкнул, отчётливо вспомнив тот день.       Прошло не так много времени с момента его вступления в разведкорпус, когда ему в руки попал этот сервиз — чудесный чайный сервиз из настоящего фарфора. Просто мечта. Вообще не понятно было, откуда он взялся в старом замке, где тогда квартировал штаб разведки, но это было и неважно. Когда Эрвин разрешил забрать его себе, Ривай был по-детски счастлив. Как идиот.       А потом, во время первого же чаепития — наедине с собой, потому что ему никто не нужен был, чтобы наслаждаться чаем, — он не рассчитал силу нажима: он боялся уронить крохотную, переливающуюся перламутром, чашечку и сжал ручку так, что та откололась. Чашка упала и разбилась. Вдребезги.       Это случилось, спустя шесть месяцев после смерти Фарлана и Изабель, но почему-то, собирая осколки с пола, он внезапно расплакался, как тогда. Как ребёнок.       Он ведь особо-то ничего и не желал. Просто выбраться из подземного города вместе с ними, просто жить где-нибудь тихо и незаметно, и, если получится, то даже честно — вместе с ними. А после той ночи в замке, когда Изабель так наивно мечтала о новой жизни, он даже успел чуть-чуть пожелать этой жизни в отряде — вместе с ними.       Только вместе с ними, чёрт подери!       Он слишком желал обладать их любовью, и он лишился их обоих. Но, конечно, в тот день он плакал не о них, а только об испорченном сервизе, в котором теперь не хватало одной чашки, а значит, он больше не был сервизом.       Так он перестал желать. И уже никогда не позволял себе приблизиться и, не дай бог, прикоснуться к чему-то слишком хрупкому для его грубых, вымаранных кровью рук.       Ривай отставил кружку и прислонился к стене, вслушиваясь в болтовню бывших курсантов, доносящуюся с улицы.       — Думаю, я должен увидеть это своими глазами, — смеётся Эрен.       И Армин, счастливый, как ребёнок, выкрикивает в ночную тишину:       — Это обещание! Чур, назад не брать!       — О чём это вы двое? — снисходительно откликается Микаса.       И рука Ривая снова тянется к кружке. В ту ночь в замке он так же снисходительно, по-взрослому, выслушивал бредни Изабель.