Аккерманы

Надвигается зимняя стужа, И в холода Греет то, что кому-то ты нужен Навсегда.

      — Убей врага, если будет возможность. Ясно?       — Да, сэр!       «Слишком просто, Микаса. Ты слишком просто соглашаешься на это». Но рассуждать о моральных принципах и ограничителях Риваю было некогда. Он лишь отметил, какой ужас отразился на лицах его солдат — всех, кроме неё. Впрочем, она ведь думает только о возвращении Йегера, и цена ей, верно, вовсе неважна. А вот у Кирштайна лицо вытянулось, и аж рот раскрылся. И такая паника заметалась в его зеленовато-карих глазах! Как у ребёнка. Хотя этот парень и был ребёнком, как все они здесь. Все, кроме ещё одной Аккерман.       В два раза младше его, неизмеримо менее опытна, едва-едва приноровившаяся к войне — и всё же Ривай без опаски оборачивается к ней спиной в пылу битвы, знает: она прикроет. Любой ценой любого из них.       — Жан!       И лицо, и улыбка, и страдание на котором, казалось, всецело принадлежали Эрену, такое испуганное, взгляд беспомощный. И она не успела. «Ну прям как с Йегером».

***

      Если бы не малыш Арлерт, они бы распрощались с Кирштайном. Хотя он был бы целиком и полностью сам виноват в своей смерти, отметил Ривай, взглядом проследив за Микасой, передававшей пост Жану, который последние полчаса сидел в углу, съёжившись, как брошенный щенок, с совершенно опустошённым взглядом. Даже не поймёшь, Армину, заблёвывающему двор, или ему сейчас хуже. Один впервые убил человека. Другой толкнул друга на убийство своей нерешительностью. Нерешительностью ли?       — Капрал, я думал, ваши методы неправильны. Нет, мне хотелось так думать. Просто мне было страшно навредить людям…       «Всё верно, парень. Ты — один из немногих здесь, кто думает». От солдат ведь этого не требуют — они просто должны идти в атаку и умирать, если понадобится. И Шадис профессионально выбивал способность к самостоятельной мыслительной деятельности из голов курсантов. Но белобрысая, упрямая башка Кирштайна, похоже, оказалась крепче, чем предполагал инструктор.       — Точно! Мы все подверглись риску из-за твоей долбаной нерешительности.       «Но хорошо бы ты и дальше оставался таким и оставался рядом с ней, продолжая смотреть на неё такими же преданными и влюблёнными глазами… если только тебя не убьют…»       — В этой ситуации я сам не знаю, какой выбор был бы правильным…       «Эй, парень, не оставляй её, хорошо?»       Кирштайн слишком много думает для солдата, в нём слишком много человечности для убийцы. Ему бы выбрать другой путь, и всё же хорошо, что он выбрал этот. Когда-нибудь эта проклятая война закончится. Ривай был уверен, что застанет это время. И тогда не будет больше нужды в сумасшедших фанатиках, вроде Эрвина, в отчаянных самоубийцах, как Йегер, и живодёрах, как Ханжи. Тогда люди снова вспомнят о том, что для счастья им рядом нужны сострадательные и честные.       Поэтому не смей умирать раньше, Жан Кирштайн!