Аккерманы

Я уже почти ничего не понимаю. Но я чувствую: нож тупой меня точит Медленно, словно вырезая фигуры, Наверно, красиво. Из сердец красивые должны получаться…

      — Оставь меня в покое, Микаса! Ты мне не мамочка, а я не слабак, чтобы ты ходила за мной, как телохранитель! — с этими словами Эрен оттолкнул от себя девушку, в очередной раз разнявшую их с Жаном драку, и, злобно сверкнув напоследок зелёными глазищами в её обеспокоенное, растерянное, но спокойное, несмотря ни на что, лицо, ушёл, растаяв в темноте за бараками кадетского корпуса.       Микаса постояла с минуту, даже не вслушиваясь в слова Жана, а потом, рассеянно отмахнувшись от расстроенного парня, ушла в противоположном направлении, чтобы так же, как и Эрен, скрыться за низкими деревянными домами.       Ей необходимо было побыть в одиночестве. Не первый раз — и не второй, и не третий — между ними случались подобные разговоры; она давно привыкла к пренебрежению своей заботой, к этому надменному тону и холодному, уничтожающему взгляду, но почему-то от привычки не становилось легче. Всё равно было больно, словно в первый раз.       Как он не может понять? И почему она не умеет объяснить этого? Она бы давно оставила его в покое. Она бы рада была отойти в сторону, позволив ему самому отвечать за себя всегда и во всём. Но она не кривила душой, говоря: «Без меня ты не проживёшь долго».       Микаса много раз проверяла это: отходила и наблюдала со стороны, как Эрен справляется сам. Чем всё заканчивалось? Эрен не справлялся, и ей всё равно приходилось вмешиваться, чтобы отбить его от хулиганов, от разозлённых взрослых, от того же Кирштайна (они, может, и были равны по силе, но Жан слишком старательно бил, а это чревато).       Сейчас они уже не дети, и опасности над ними нависли не детские. Особенно теперь, когда настала пора вступать в армию. А на войне ведь может быть всё, что угодно. Она-то отойдёт. А если вдруг…       Микаса беспомощно всхлипнула и, сев на приступок барака, основанием ладони стёрла со щеки одну-единственную слезинку. Ведь мама просила её не оставлять Эрена. И она обещала маме. Она обещала это в тот самый день, когда мамы не стало. Из горла девушки вырвался ещё один сдавленный всхлип, но слёз больше не было. Она очень быстро повзрослела и научилась плакать, как взрослые. Легче, правда, от этого не было.       Ей было больно. Не только оттого, что Эрен злился на неё, не позволяя помочь, но и оттого, что, заявляя о своей силе, он ни разу — ни разу же! — не подумал о том, что она может быть слабой. Все могут, а она, что же, нет? Девушка потянула носом. Сколько раз он повторял, что справится без неё. Но хоть бы раз предложил помощь ей. Хоть бы раз задумался, что ей может быть больно, как всякому человеку — не только физически. Что ей бывает обидно. Нет же, ему, похоже, и в голову это не приходит.       Неужели она кажется настолько бесчувственной? Ведь всем, даже Энни — такой холодной, необщительной, ничем не теплее и не дружелюбнее её — позволяется быть человеком со всеми его слабостями. Живым человеком с уязвимым сердцем. А она, получается, не в счёт. А ей, получается, ничего не можно. Микаса Аккерман — просто кукла без сердца, просто лучший курсант, который станет лучшим бойцом, конечно, но никогда не сможет рассчитывать на сострадание или хотя бы понимание. Даже от Эрена.       Вздохнув, девушка ещё раз — осторожно, чтобы не оставить следов на нежной коже, — провела пальцами под глазами, стирая слёзы. И сжалась от страха, услышав за спиной знакомую поступь.       — Микаса? — приблизившись, Армин шумно вздохнул, и от этого вздоха, полного облегчения и радости, девушке стало почему-то очень тепло. — Слава богу, нашёл тебя! — произнёс парень, опускаясь на ступени рядом с ней. — Жан сказал, вы поругались с Эреном, и ты убежала. Слушай, Микаса…       Армин хотел утешить девушку, но, увидев её лицо, когда она обернулась, осёкся.       — Микаса, ты плачешь?! — шёпотом, взволнованно и возмущённо, воскликнул он. И тут же добавил, заметно паникуя: — Микаса, успокойся! Не плачь, пожалуйста! Эрен просто не понимает…       Девушка провела ладонью по лицу, стирая новые слёзы, уже не боясь, что глаза опухнут, что в корпусе все узнают о её слабости, и светло улыбнулась другу.       — Спасибо.       Армин не понял, за что его благодарят, но он был счастлив, что Микаса перестала плакать. А с Эреном можно и завтра разобраться.       — Пойдём. Давно уже дали отбой, — робко улыбнулся он, поднимаясь на ноги и почему-то протягивая девушке руку, словно это была обычная девушка, нуждающаяся в заботе и нежности, а не Микаса Аккерман — обладательница лучшей маски безразличия на их курсе после Энни, сильнейший курсант и в будущем, несомненно, сильнейший воин.       А Микаса вложила в его ладонь свои пальцы и сжала её, и не отпустила до самой казармы, словно ей было совсем не всё равно.       — Так это Кирштайн тебе сказал, где я? — спросила она, уже открывая дверь.       Армин кивнул.       — Он забеспокоился, но не решился пойти за тобой.       Вырвавшийся из помещения свет на мгновение озарил улыбку наивного торжества на лице девушки.       — Спокойной ночи, Армин! — выдохнула она почти счастливо.       И парень тоже улыбнулся, добрым словом вспомнив неловкого и предательски-откровенного Кирштайна:       — Спокойной ночи, Микаса.