Дыхание свободы

Он художник, пишущий по холсту жизни кровавыми мазками. ©

Шесть лет спустя. Лестница такая длинная, бесконечная, с потертыми растрескавшимися ступенями… И там вдалеке был свет. Настоящий, согревающий, такой желанный! И она, бегущая к нему, вот-вот коснется его рукой… Кто-то с силой обхватывает ее поперек туловища и опрокидывает на ступеньки. Удар выбивает весь воздух из легких. Она не успевает повернуться, как раздается выстрел. Проснувшись от собственного крика, я, судорожно дыша, огляделась вокруг. Все та же крошечная комната, стол рядом с кроватью, на столе — книги, которые для меня принес Гервер. Белая простынь, жесткая и неудобная подушка, одеяло тонкое, но вполне согревающее. Белоснежный пододеяльник на нем. Одежда, аккуратно сложенная на стуле, стоящем рядом. Окно распахнуто настежь, и легкая занавеска чуть приподнимается от прохладного летнего ветерка. Все так же, как и четыре года назад. Все по-прежнему. Я здесь, в его доме. Подмастерье ее величества смерти, на службе у полиции. Та, кого сам Кенни-мясник растил для себя в качестве преемницы. Та, что отзывается на чужое имя, решив ни с кем не делиться настоящим. Надеюсь, никто не слышал мой крик. Кошмары пришли недавно. Проклятая лестница, заканчивающаяся ярким светом, она то появлялась во сне, то пропадала на несколько ночей, сменяясь на черную пустоту в сновидениях. А потом появлялась снова и регулярно — из ночи в ночь, чтобы затем, внезапно, опять пропасть. Я понимала, что могла видеть ее тогда, «в прошлой жизни», как выражается Кенни. А один раз выстрел не вырвал меня из сна, и я услышала во сне крик. Кто-то кричал имя. Мое имя, настоящее — Мэй. У меня не было ни единого доказательства, что это имя действительно принадлежит мне, но я в этом была так же уверена, как в том, что моя очередная попытка сбежать от Кенни не увенчается успехом. Но когда это меня останавливало? Позади шесть тяжелых лет. Шесть лет новой жизни, которая иногда казалась мне сущим адом на земле. Побеги, вернее их попытки, один за другим, неудачные. Кадетское училище (всего два с половиной года, вместо положенного срока), которое было самым лучшим временем на моей короткой памяти. И снова попытки к бегству, когда я узнала, что мой путь после училища уже предопределен. Десятка лучших — а толку-то? Мне даже рта раскрыть не дали. — Анна! — тихий сдавленный шепот раздался из открытого окна. А ведь я отчетливо помню, что закрывала его. — Ты чего там? Хм, а может попробовать прямо сейчас? Судя по голосу, Хит в карауле, с ним не должно быть сложно, другой вопрос, кто стоит дальше… — Ты что же, дорогая, не спишь? Я чуть не подскочила, сидя на кровати. Неужели закричала во сне так, что разбудила Кенни? На мяснике был длинный плащ, надетый на аккуратно выглаженный костюм-тройку. Шляпа в цвет пальто дополняла привычный образ. Из-под полей шляпы сверкали его хитрые глаза. — Раз не спишь — прекрасно! Мы с тобой прогуляемся. Плотоядная ухмылка на лице Кенни не предвещала ничего хорошего. Спонтанная попытка к бегству отменяется. Не сейчас. Не сегодня. Я потянулась к одежде, сложенной на стуле, в такие моменты мой «наставник» обычно учтиво отворачивался, но в этот раз он подошел ближе и схватил меня за запястье. — Не будем тратить на это время. Его и так не много. Все происходящее мне совсем не нравилось. Я принюхалась в попытке уловить резкий запах алкоголя от мужчины, но ничего, кроме привычного запаха табака, не почувствовала. В одной ночнушке, босиком, он потащил меня за собой по коридорам, вниз, к черному входу, по пути расстегивая пуговицы своего плаща. Раньше, еще до кадетского училища, ему частенько взбредали в голову подобные авантюры. То поднять меня среди ночи отправить с поручением на улицу в проливной дождь, то вовсе запретить спать, дав на ночь какое-нибудь монотонное задание. Или, самое страшное для меня тогда — отправить на скотобойню вместе с его людьми. После этого я отказывалась есть несколько дней, а потом впервые попыталась сбежать… Позже он, хорошенько выпив, рассказывал, что хочет помочь, закалить дух и характер. Он тогда лениво помешивал свой виски со льдом, глядя на янтарную жидкость и то и дело улыбался каким-то своим мыслям. Тогда он был добр ко мне, и мне даже показалось, что ему было жаль меня. Но теперь я понимаю, что мне и правда показалось. Холодный камень почти что обжигал пятки, а ночной ветер любопытно лизнул голые ноги. Я поежилась, но виду не подала, молча следуя за мясником. Пытаться сейчас свернуть на другую улочку и пуститься на утек — бесполезно. Этот вариант я пробовала несколько раз. Его люди были просто повсюду. Кенни, кажется, купил половину, если не больше горожан, которые с огромной охотой ему помогали. «Что нельзя решить деньгами, можно решить большими деньгами», — как-то услышала я от него. А пытаться провернуть такой фокус при нем лично… Больше я на такое не пойду. В первый и последний раз, когда я попыталась бежать, наплевав на присутствие Кенни рядом, он рассвирепел так, что разыскал меня в считанные минуты, орал, держа меня за ворот рубашки так, что стекла в доме звенели, а потом вырезал на шее две буквы — «К», «А». Собственность Кенни Аккермана. Чтобы каждая шавка в городе знала, куда следует обратиться, если вдруг увидит меня не там, где я должна была находиться. Я готова простить этому человеку многое, в конце концов, он сам много для меня сделал. Но это я не прощу. Мы подходили к тупику, когда Кенни чуть обернулся ко мне. Я посмотрела на его лицо, стараясь уловить, что за идея пришла к нему в голову. Ради чего он устроил эту прогулку? На удивление, ни его фирменной ухмылки, ни задора в глазах я не заметила. Он замедлил шаг и повернулся ко мне лицом, внимательно оглядев. Представляю, как я выглядела со стороны: длинные черные волосы растрепаны, бледное лицо в свете луны, уставшие зеленые глаза, веснушки, которые так забавляли моего наставника, и так не нравились мне… И тонкая белая ночная рубаха, доходящая мне ниже колен. Такая белоснежная, что, наверное, сияет от лунного света… Кенни полез за пазуху, не сводя с меня глаз, и я отступила на два шага назад, поднимая руки, чтобы защищаться, если придется. Он, заметив это, улыбнулся уголком губ как-то одобрительно. А потом извлек из складок плаща короткий кинжал. Я часто видела этот кинжал у него. Именно им и были вырезаны его инициалы на моей шее. — Иди сюда, я тебя подсажу, — он сложил пальцы рук и кивком указал на тупиковую стену. Я, пару секунд сомневаясь, наступила голой пяткой на его ладони и оттолкнулась, цепляясь руками за облупленные камни. Кенни одним легкий рывком подтолкнул меня, совсем без усилий, и я оказалась на верху этой тонкой каменной стены, теперь между двумя тупиками. Несколько секунд, и Кенни уже стоял рядом со мной, пригнувшись. Широкие крыши с другой стороны тупика закрывали обзор на то, что происходило вдоль трех стен, но, судя по едва-четким теням, там находилось несколько человек. Я сидела на корточках, стараясь быть незаметной, но никто даже и не думал поднимать голову и смотреть сюда. Я давно поняла, что люди здесь, за стеной вообще редко поднимали голову к небу… — Смотри, девочка, — Кенни вплотную подобрался ко мне со спины и тихо говорил мне в ухо, крепко сжимая одной рукой мое плечо. — Сейчас сюда выйдет человек. Мне нужно, чтобы ты тихо спустилась вниз и тихо покончила с ним. Я оцепенела. Повернулась в сторону Кенни, едва не столкнувшись с ним носом. В его глазах не было ни намека на шутку, хотя за ним водилось подобное. Он то и дело предлагал отправиться с ним, чтобы смотреть, учиться, перенимать… — Кенни, я… — я отвернулась, не сразу решившись сказать это вслух. — Я не могу. Он сильнее, до боли сжал мое плечо. — Слушай, милая, — прорычал он мне в ухо. — Не говори глупостей. Ты готова, и давно пора уже помогать мне. Я же не просто так в тебя столько вкладывал. Надо быть благодарной. Я же всегда учил тебя быть благодарной, правда? Я кивнула, стараясь не задумываться о том, сколько всего приходилось переносить «из благодарности». — А если я не справлюсь, если он сильнее меня или… — Ты забыла? — слух уловил знакомые лукавые нотки в его голосе. — Там, где начинается преимущество противника, в ход надо пускать козыри. Он вложил в мою ладонь кинжал и своей рукой сжал мой кулак вокруг рукояти. Тяжелый холодный метал небольшой гарды коснулся указательного пальца, а плетеная кожаная рукоять удобно легла в руку. — В любом случае, он уже труп. Если ты не справишься с этим, справлюсь я. Но тогда я буду крайне разочарован. Давай, дорогая, ты же помнишь, как обращаться с ножом? Я выдохнула, подняв глаза к небу. Еще до кадетки он решил обучать меня рукопашному бою. Сначала мне казалось, что его просто забавляло смотреть, как один из офицеров, мой новоиспеченный учитель по рукопашке, оставляет на мне побои, а я не могу ему не то, что дать отпор… Я могла только свернуться и закрыть руками голову, чтобы сохранить себе зубы и нос. Потом мне стали объяснять в чем мое преимущество перед грубой силой. Изворотливость, маленький рост, извечная худоба прекрасно помогали уходить с линии атаки и обращать силу противника против него же самого. Но всякий раз офицер выходил из схватки победителем. В итоге, Кенни решил дать мне «урок этикета», как он выразился. Объяснить, в какой руке следует держать нож в приличном обществе. Тренировки были долгими и изнуряющими. Офицеру было заметно сложнее уклоняться от меня, злющей малявки, вооруженной небольшим ножом. Он то и дело опасливо следил за тем, где по отношению к нему находится лезвие. А в один прекрасный момент, я разгоряченная схваткой, всадила этот нож ему в плечо по самую рукоять. Помню, как с ужасом отпрянула от него, как он злобно смотрел на меня, и как доволен был Кенни… — Тут столько людей, — прошептала я, глядя на мелькающие тени. Я понимала, что я просто стараюсь ухватиться хотя бы за какую-нибудь возможность не делать того, что от меня хотят. — Сложно будет поймать его одного. — Он будет один, — уверенно сказал Кенни, и я поняла, что выбора у меня нет. Но что, если… —А если ты выкинешь какой-нибудь фокус — вон на той улице патруль. Они поймают тебя раньше, чем ты решишь, в какую сторону бежать. Время шло, дышать становилось все тяжелее, свежий ночной воздух будто бы душил, не давая возможности вдохнуть полной грудью. Тяжелая рука Кенни жгла плечо, все еще с силой сжимая его. Я на секунду представила, будто сейчас он рассмеется, скажет, что пошутил, и обнимет, утешая и раскаиваясь, что пошутил так жестоко… Ну да, размечталась… Тени стали потихоньку исчезать, шум редких голосов стих. На камнях осталась одна единственная тень. И легкий табачный дым поднимался вверх от стены. — Это — он, — шепнул Кенни. Сознание, не вполне понимающее, что это действительно делаю я, а не кто-то другой. Голые ступни, как ватные, бесшумно приземлились на каменную мостовую, тело ловко приняло приземление, не пошатнувшись. Высокий, широкоплечий мужчина даже не услышал меня. Я чувствовала на себе тяжелый взгляд Кенни со стены, но сама душой все еще стояла там, вместе с ним, с ужасом глядя на себя же сверху. Четыре бесшумных шага, рывок, лезвие кинжала твердо и уверено полоснуло мужчину по горлу. Он выронил сигарету, издав приглушенный хрип, который тут же потонул в крови. Обернулся, чтобы посмотреть на меня, и мое сердце рухнуло… Голубые глаза Гервера, который частенько жалел меня в доме Кенни, который таскал для меня книги, украдкой оставляя их в моей комнате. Гаррет Гервер работал у Аккермана поваром, он был всегда добр ко мне, жалел, когда я в первый год пряталась на кухне и плакала. Никогда не выдавая меня, Гервер всегда отрицательно мотал головой, если к нему приходили меня искать. Я убила его. — Нет… Нет-нет-нет-нет! — прошептала я одними губами, глядя ему в глаза. Он медленно оседал, завалившись на стену. Я упала на колени рядом, не веря своим глазам. Этого не может быть, этого просто не может быть… — Прости, прости, прости… — в отчаянии шептала я. Гервер держался за горло, из последних сил, цепляясь за жизнь. И я, в испуге, попыталась зажать рану руками, но она была слишком глубокая. Вдруг в его глазах мелькнуло понимание и смирение. Он крепко схватил мои запястья и убрал руки от горла. — Молодец. Я даже не заметила, как Кенни спрыгнул вниз. Не поворачиваясь к нему, я все еще смотрела на безжизненное тело, не веря, что это сделала я. Какая-то безумная часть меня отчаянно рвалась сейчас же убежать. В последний раз попытаться, прямо сейчас, когда Кенни, довольный, оценивает мою работу. Я поднялась на ноги, но так и продолжала стоять, не смея двигаться с места. Поздно бежать. — Ну, что ты, дуреха! — Кенни приобнял меня за плечо, прижимая к себе, по-отечески похлопав по макушке. Он был намного выше меня, и я уткнулась лицом ему в грудь, пачкая его белую рубашку в слезах и крови. Удивительно, но я не чувствовала злости и отвращения к нему. Только к себе. — У тебя был выбор, и ты его сделала. И это — правильный выбор. Идем, Анна. Пойдем домой…