Узы

После того рокового дня, когда Гретта посетила доктора Штефла, прошло порядком недели, а то и больше. Их визит был не столь долог, но оставил в душе девушки глубокий болевой порез, кровоточащий и ноющий, как настоящая рана. Она не могла поверить в то, что услышала. Когда-то давно, много лет назад, Малкольм страдал серьезным расстройством личности. И со слов пожилого мужчины, в его голове сидело сразу несколько людей, с которыми он себя идентифицировал. Все это брало начало еще тогда, когда он был ребенком. Родители Малкольма были опечалены тем, что в их семье родилась дочь. Подвергаясь ежедневным издевкам со стороны родителей, девочка жила в страхе и ненависти к самой себе. Единственным ее другом был Брамс, асоциальный и нелюдимый мальчик, с которым они проводили какое-то время. Всегда, практически все время, в полном молчании. И было вовсе не важно, что они были разных возрастов. Брамс был младше. Они словно общались на каком-то ментальном уровне, понимая друг друга через взгляды и жесты. Им этого было достаточно. Родители же, глядя на своих отпрысков, лишь опечаленно качали головами. Их дети выделялись среди остальных, и они были вынуждены просить помощи у местного врача - психиатра. Доктора Штефла. Но было нечто, о чем родители девочки не пробалтывались. Каждую ночь ее запирали в старом сыром сарае, привязывая к цепи и причиняя неописуемую боль. Ее били осторожно, таким образом, чтобы на теле не оставалось следов, но не менее жестоко и изощренно. Ей внушали, что она ошибка этой жизни, что лучше бы ее вовсе не появлялось на свет. И каждый раз, после очередных побоев, ее посещал отец. Подтаскивая за цепь измученного подростка к себе и кладя ее на инструментальный стол, привязывая руки к крепким ножкам до посинения конечностей, он грубо стаскивал с дочери одежду и начинал свой акт удовлетворения. Сначала это было лишь зрительное удовлетворение, когда абсолютно раздетый подросток прижимался в животном страхе к холодной стене, стараясь закрыться от своего мучителя настолько, насколько ей позволяли сделать тонкие худощавые ручки и ножки. Но за каждым таким способом защититься следовало наказание. Наматывая волосы на кулак и поднимая на ноги ребенка, отец начинал разглядывать девственное девчачье тело, порой пальцами рук обводя ореолы груди, которая даже не сформировалась, затем опускал руку ниже, доходя до промежности и запуская ладонь меж половых губ. Если он нащупывал влажность в ее промежности, то заставлял слизывать вагинальные соки с его пальцев, да таким образом, чтобы он мог видеть ее язык. В противном случае он насильно пихал смоченные фланги пальцев ей в глотку, прямиком до рвотного рефлекса и непрекращаемого кашля. Видя, как содрогается тело дочери от неприятного удушья, мерзавец чуть ли не сразу доходил до оргазма. Если же тело подростка оставалось сухим, он начинал грубо сжимать ее грудь, с силой шлепать девочке по промежности до тех пор, пока между ног все не становилось красным от прилива крови. И слезы. Он любил, когда она рыдала, захлебываясь слезами, не в силах сказать о помиловании. Он ставил ее тело вертикально, так, чтобы соленая влага стекала вниз по телу, доходя до запретной для него зоны. И ему это нравилось. Когда же подросток немного подрос, когда ей было около 16 с половиной лет, он начал совершать то, что в конец разбило ее психику на тысячу мелких осколков. В ту ночь он как обычно пришел к ней в тот самый сарай, комнату пыток - так прозвала это место девочка. Как и обычно, он привязал тело к столу, но на этот раз засунул ей в рот деревянную палочку, которую подросток послушно зажала меж зубов. Но все же на всякий случай, ублюдок перевязал рот куском старой, испачканной в мазуте и грязи ткани, фиксируя кляп во рту таким образом, чтобы дочь не смогла выплюнуть его в случае чего. Как и обычно, он стянул с нее одежду, провел ладонями по бледной коже, останавливаясь на бедрах и разводя их в стороны. Полюбовался, смочил пальцы рук слюной и провел по промежности, слегка ввел палец во влагалище и немного помассировал. Затем ввел второй палец, но не до конца, где-то на пол фаланги, но продолжал орудовать ими в интимной зоне ребенка. Когда же он добился того эффекта, когда пальцы могли свободно входить во влагалище, а подросток перестал мычать и елозить под действием его рук, то медлить он не стал. Расстегнул ширинку, спустил брюки и поводил членом вдоль промежности. Ощутил, как панически содрогнулось девственное тело и расплылся в блаженной улыбке, чувствуя, как желание и похоть волной подбирались к его паху. В ту же минуту мычание сорвалось на утробный крик, заглушенный и прерывающийся, наполненной неистовой болью и отчаянием. Отец не стал нянчиться, попросту одним толчком вошел в девственное тело так сильно, что вперемешку с узким проходом на его детородный орган оказало давление и еще всех внутренних мышц, которые охватил спазм. В ту ночь смешалось все - боль, страх, стоны и крики, кровь и сперма, ненависть и разбитая психика. С тех пор этот кошмар стал неотъемлемой частью для девочки. По утрам ее отстегивали, умывали и собирали в школу, где она проходила индивидуальное обучение. Подросток молчал, понимая, что в противном случае отец ее попросту убьет - он не раз прикладывал тесак к ее горлу, грозясь разрезать его вдоль до самого конца. По приходу ее таскали за шиворот по всему дому, заставляя учить уроки и убирать дом до блеска, чуть ли не вылизывая его языком. И все это делала мать, не знающая о том, что происходило, когда она спала. Ведь это отец привязывал ее ночами в сарае. Ведь это он вставал на рассвете, чтобы отцепить ее оттуда и отправить в ванную, пока мать спит. И он знал, что она побоится вякнуть что-либо матери, зная, как та с омерзением смотрит на собственного ребенка. Она молчала до семнадцати лет. До тех пор, пока однажды мать не стала свидетелем того, что происходило ночами в той пыточной комнате. Даже несмотря на свое внутреннее отвращение к ребенку, в ее сердце что-то замкнуло. Словно совесть, забитая и практически исчезнувшая, проснулась в голове этой женщины. В тот же день ублюдок покинул город в страхе перед наказанием. Женщина не стала его искать, свято надеясь на то, что мерзавец сдохнет где-нибудь у обочины дороги, растерзанный диким зверьем, или же убитый каким-нибудь спятившим наркоманом в дешевом мотеле. Через несколько дней она вновь посетила дом Хилшеров, со слезами у порога поведав им историю несчастного подростка. Да, в тот день и правда вспыхнул пожар, пока озадаченные взрослые, полные смятения и разделенного горя, пытались найти решение этой проблемы. Они попросту не уследили за детьми. - Огонь. Огонь поможет тебе очистить тело от этого. - его голос нарушил тишину, которая повисла между ними. - Он смоет с тебя это даже лучше, чем вода. - Что я должна сделать? - девочка еле сдерживалась, чтобы не дать волю слезам, которые подступали к гортани противным комом. - Подожги. Дай пламени окутать твое тело, сжечь ему это...дай своей душе очиститься... И огонь запылал вокруг них, пожирая разлитый керосин. Они сидели напротив друг друга, глядя друг другу в глаза, в отражении которых мерцали пламенные языки. Они чувствовали, как огонь сомкнулся в кольцо вокруг них, как постепенно поступал к их спинам. - Совсем скоро ты будешь чиста. - он поднялся, разворачиваясь и туша позади себя полосу огня водой из вазы, которую держал возле себя. Это вполне хватило, чтобы уйти из круга, в котором до сих пор сидела девочка. - Мне страшно, Брамс... - Не бойся. Так будет правильно. - Черт подери! - это был возглас кого-то из взрослых, что ворвались в комнату, учуяв запах гари. - Быстро, дайте что-нибудь! Тем утром горели лишь доски. Все остались живы, в том числе и девочка, но взрослыми было принято решение создать легенду, по которой дочь Олсонов умерла. Потому что так было легче. Потому что никто и никогда не узнал бы о позоре их семьи, не кидал камней в их окна и не глядел на их семью, как на прокаженных или юродивых. А тот факт, что о девочке мало что знали, а ее внешность походила на внешность совсем юного ребенка, дал очередную почву для выдумки того, что погибла она в юном возрасте. Ведь Олсоны были не менее скрытны, чем Хилшеры. Историю с Брамсом тоже подмяли под свою выгоду. А вот в случае девочки все сложилось куда тяжелее. Дабы избежать всех проблем, матерью было принято решение сменить своему ребенку пол далеко заграницей. Так и был рожден на свет Малкольм Олсон - усыновленный мальчик из детского дома, родители которого погибли в автокатастрофе. Но ввиду того, что подросток не мог принять своего нового мужского начала, тем более и новой истории, начались серьезные психические проблемы. Он считал себя не только мальчиком, но и девочкой. А затем стал ассоциировать себя и со своим отцом. А потом были еще и еще, другие люди, которых он случайно видел за окнами дома. Он был направлен в местную лечебницу, под руководство самого доктора Штефла. Поскольку это был шестой пациент, у которого проявлялось наличие нескольких личностей, то так и прозвали среди персонала - Шестой. А 66 палата попросту оставалась единственной свободной среди всех, что лишь усиливало иронию. Путем использования лоботомии, гидротерапии и других не менее изощренных методов, в том числе и гипноза, Штефлу удалось создать абсолютно новую личность, внушить Малкольму, кто он есть на самом деле. Внушить всю ту историю, которую попросила закрепить за подростком его мать. Что он сирота, что миссис Олсон его новая мать, в которой он души не чает. Так он и попал на работу к Хилшерам, как доверенное и знакомое лицо. Выслушивая все это, Гретта чувствовала, как ее начинало мутить. Как желудок свернулся в три погибели, чуть ли не выплевывая утренний завтрак наружу. Она никак не могла выйти из оцепенения. Даже по приезде домой, она не сразу смогла разбудить свое сознание. Все было словно в тумане. Американка даже не помнила, как она оказалась дома. Она просто очнулась в кровати Брамса, переодетая и плотно накрытая одеялом. Рядом с кроватью, на тумбочке, стоял легкий обед и стакан воды. Сколько она спала? Гретта не могла знать. Она уже потеряла всякий ориентир. В глотку ничего не лезло, а вид еды лишь подзывал тошноту. Все, на что ее хватало - лишь сделать пару глотков воды и вновь упасть без памяти в сон, стараясь уйти прочь от этих кошмарных событий. Ее уже и не волновали обязанности, о которых она даже не помнила - ей попросту было не до этого. Но и в доме не происходило ничего, что могло бы хоть как-то ей напомнить о распорядках дня. Каждое утро рядом с ее подушкой лежала свежая веточка сирени, а набор из яств менялся на что-то другое. На четвертые сутки, вновь проснувшись где-то в полдень, Гретта ощутила приятный запах сирени, наполнивший всю комнату, а рядом с кроватью, как и всегда, был оставлен завтрак. Сегодня она смогла позволить себе съесть немного хлопьев с молоком. Но весь остаток дня она провела в гостиной, обнимая куклу и опустошая бутылку коньяка. Она думала о произошедшем так долго, что время пронеслось на удивление стремительно. И когда в доме полностью стемнело, Гретта нашла в себе силы подняться на ноги и подойти к окну, за стеклом которого в бледном сиянии виднелась луна. - Теперь ты знаешь, Гретта. - его голос был так близок, словно он говорил над самым ее ухом. Но девушка не вздрогнула. Не обернулась. Она была рада услышать голос, который смог стать ей родным за это долгое время. - И что дальше? Что дальше, Брамс? - ее голова опустилась, взгляд упал на ноги. - Ты знаешь, что делать. И ты сделаешь это. Она почувствовала, как сильная, живая рука прошлась по ее волосам, обводя линии шеи и плеча, спускаясь по спине до низа лопаток и исчезая в том месте. И вновь ее сознание погрузилось в тишину и покой этой ночи.