Опасная игра

Ожогин хлопнул массивной входной дверью в квартиру чересчур резко, и эхо, громко звеня в царившей тишине, разлетелось по пустому помещению, из комнаты в коридор выскочил заспанный всклокоченный кот. Приветственно мяукнув, Тёма потерся о ноги хозяина, путаясь между ними и не давая актеру и шагу ступить. Иван был удивлен, что Аня не забрала животное, хотя как она могла, ведь он так и не удосужился дать ей ключи, словно она все еще оставалась для него чужой и болталась далеко за пределами его ближнего доверенного круга. Он часто думал об этом, несколько раз обещал себе, что обязательно сделает, но так и не собрался. Возможно, это было к лучшему, а то сейчас бы он остался и вовсе совсем один, а так можно уподобиться сильным и независимым женщинам, над которыми он нередко насмехался, и провести вечер с котом. Обычно одиночество не тяготило Ивана, он спокойно мог пойти или поехать куда-нибудь без компании, мог молчать часами, погружаясь в себя и не ища общения с кем бы то ни было еще. Общество зачастую его тяготило, особенно слишком навязчивое и требовательное, а в его положении оно по большей части было именно таким. Поэтому людей для своего ближнего круга он отбирал очень тщательно, будто кандидатов на роль особенно важного разведчика, которого отправляли в самое сердце вражеского лагеря, и чтобы стать Ивану действительно близким другом требовалось очень много времени. Зато потом Иван оставался верен этой дружбе до конца, если, конечно, верного разведчика не вербовал враг. С Аней же получилось все как-то очень быстро на его вкус, и от этой скорости у него кружилась голова, и ему становилось страшно. Для Ивана было не в новинку привозить к себе едва знакомых женщин, некоторые из которых даже задерживались в его квартире на определенное время. Но одно дело пустить к себе в дом, другое – к себе в душу, ключи от которой он точно не давал никому и хранил в самом надежном месте. Поэтому, когда эти женщины уходили, обзывая его холодным и бесчувственным, прибавляя к этим лестным эпитетам словечки и покрепче, он не очень-то печалился, кроме одного раза, который был слишком давно, чтобы придавать ему какое-то статистическое значение. Ане же удалось подобрать к огромному замку на его сердце отмычку и проникнуть туда совершенно без его желания и ведома, но выгнать ее оттуда было уже невозможно. По окончании репетиции, остаток которой прошел в угрюмом и нервном настроении, Иван поехал ужинать. Сидя за столиком в самом углу кафе, чтобы никто его не заметил, он четко ощутил нехватку компании, ему даже захотелось, чтобы кто-то болтал без умолку, шутил по поводу его живота и легонько, будто бы невзначай касался маленькими пальчиками его руки. Обычно это раздражало его, но теперь он скучал, и от этого ему становилось паршиво. Это как резко выключить работающий для фона телевизор, вроде бы ничего не произошло, но тишина сразу же казалась оглушающе звонкой. Ожогин ненавидел привязываться, ненавидел испытывать потребность в ком-то, кроме разве что своей матери. Такая привязанность делала его крайне уязвимым, его легко было поймать на крючок, а он совершенно этого не хотел. Он не привык жертвовать своими интересами ради кого-то еще, но теперь чувствовал, что придется это сделать. Похожее чувство одиночества и скуки ждало его и дома, квартира казалась какой-то безжизненной, поэтому Иван был рад даже коту. Он скинул измазанные весенней грязью кроссовки, подхватил Тёму на руки и уселся с ним на кресло в гостиной, предварительно прихватив с собой початую бутылку коньяка. Хотелось выпить, и рядом не было никого, кто отругал бы его за это. Ожогин устроил кота на коленях, включил телевизор на каком-то развлекательном шоу и налил ароматную янтарную жидкость в бокал. Пил молча, уставившись в экран, а свободной рукой поглаживал урчащего от удовольствия кота. Выглядел он сейчас, скорее всего, весьма нелепо, но, благо, его никто не видел. Ивану подумалось, что пить в одиночестве – это деградация, он легко мог бы найти себе компанию на вечер, но не было ни желания, ни настроения, да и вряд ли кому сейчас нужен угрюмый тридцатишестилетний мужик, не настроенный на милую беседу о погоде. Проснулся он на следующий день, лежа в одежде поверх одеяла, отругал себя за такую небрежность и отправился в душ – смывать налипшие, словно грязь, усталость и апатию. Там он пробыл достаточно долго, Ивану нравилось просто стоять под горячими струями, приятно бегущими по уставшему телу. Они успокаивали и освежали, в голове постепенно светлело, и через полчаса Ожогин чувствовал себя уже гораздо лучше и свежее. Сегодня у него был выходной, и, кажется, впервые за долгое время Иван не знал, на что потратить этот день. Еще вчера утром он хотел провести его в постели, этот план и сейчас казался вполне реализуемым, но одно дело оказаться в постели с красивой девушкой, а другое валяться там одному, жевать остатки еды из холодильника и смотреть телевизор. Что ж, наверное, придется заняться делами. Иван уныло уплетал свою гениальную яичницу, когда раздался звонок в дверь. – Кого это принесло еще? – буркнул Ожогин и, молясь, чтобы этот кто-то не оказался излишне утомителен, пошел в прихожую. Его удивлению не было предела, когда он увидел на пороге Аню. Неужели сама пришла мириться? Иван даже не смог сдержать улыбку с легким налетом торжества, но она недолго царила на его лице, сменившись хмурым взглядом и поджатыми губами. – Не обольщайся, – бросила Аня. – Я за вещами. Вот балбес, конечно же, у него остались ее вещи. Обольщаться действительно не стоило и особенно не стоило этого показывать. – Попросила бы, я б привез, – пожал он плечами, пропуская ее в спальню. – Не хочу никого ни о чем просить, особенно тебя, – огрызнулась Аня. Иван промолчал, он тоже не любил никого ни о чем просить. Либо сами дадут, как говаривал старик Воланд, либо добьется без посторонней помощи. Так обычно и выходило. Ожогин последовал за Аней и, усевшись на кровать, наблюдал, как она собирает вещи. На ней были светлые джинсы и обтягивающая белая майка, Иван видел, как двигаются мышцы на ее руках, как сверкают острые плечи, совсем белые после зимы, не мог не заглянуть ей в декольте. Он почувствовал, как в комнате вдруг стало жарко, несмотря на открытое окно, впускающее с улицы приятную весеннюю прохладу, а его тело заныло от желания. Аня же, ничего не замечая, продолжала свое занятие, она действовала нервно, хаотично запихивала одежду в рюкзак, даже не складывая, иногда открывала не те ящики, путалась, чертыхалась, Иван отметил, что у нее немного дрожат руки. Аня так металась, что он понял: она хочет как можно скорее уйти, и от этого ему стало противно. – Тебе обязательно здесь сидеть? – Аня в сердцах швырнула рюкзак на пол и обозленно посмотрела на Ивана. – Это мой дом, и я могу передвигаться здесь, как мне удобно, – его злило, что ей будто бы неприятно находиться в его обществе. – Ясно, – Аня произнесла это таким тоном, будто бы и не ожидала ничего другого от такого подонка, как он. Иван поднялся и, подойдя к ней, встал почти вплотную. Он резко схватил ее за подбородок и заставил смотреть на него, в ее глазах искрился вызов, а у него внутри желание смешалось с диким гневом на нее и на самого себя. Если бы не дурацкая ссора он бы мог сейчас целовать ее, прижимать к себе, делать с ней все, что ему вздумается, и она стонала бы и кричала от удовольствия, извиваясь под ним и вонзая ногти ему в спину. А теперь она стоит рядом, такая недоступная, напряженная и злая, делает вид, что ей на него плевать, но он видит, как часто вздымается ее грудь от взволнованного дыхания, видит и хочет сжать ее в своей ладони. – Аня, прекрати этот фарс, – шепчет он, склоняясь к самому ее уху и обхватывая мочку губами. Голову совсем заволокло туманом, он говорит сумбурно и не совсем разборчиво, будто бы вчерашний коньяк еще не выветрился. – К чему этот глупый скандал? Я же знаю, что не безразличен тебе. Единственное, чего я сейчас хочу – это уложить тебя на эту кровать и выбить из тебя всю твою дурь. Говоря это, он постепенно подталкивал ее к постели, а когда закончил тут же исполнил свое пожелание. Анины руки были плотно прижаты к мягкому покрывалу, будто оказались закованными в кандалы, он полностью накрывал ее своим телом так, что она не могла пошевелиться. Какое-то мгновение она продолжала смотреть ему в глаза, и Иван был почти уверен, что сейчас она сдастся, но Аня отвернула голову и пробормотала сквозь зубы: – Пусти. Он до боли сжал ее запястья, от чего она вскрикнула и попробовала дернуться, но он держал ее крепко. Его губы целовали ее шею, нежно покусывая, спускаясь к ключице, а потом к груди. Он видел, как острыми пиками торчат ее соски, как часто она дышит, ее тело говорило правду, тогда как изо рта вылетали слова лжи. С ее губ сорвался слабый стон, похожий на всхлип и она снова повторила: – Отпусти меня немедленно. Иван еще секунду подержал ее и выпустил, откатившись в сторону. Она вскочила, будто ошпаренная, и продолжила свое занятие, стараясь уложить все как можно скорее и убежать подальше от него. Иван переводил дыхание, он же видел, что она хотела его, как искусала себе губы, чтобы не выдать этого. Он чувствовал себя отвратительно и морально и физически: давало о себе знать нереализованное желание. Он очнулся, когда она направилась к выходу, по пути прихватив с собой кота. Заметив это, Иван резко встал и бросился за ней. – Тёму оставь! – крикнул он. – Это мой кот, – отчеканила Аня. – К тому же ты уедешь в Москву рано или поздно, он что же, один здесь останется? – Вот тогда и заберешь, – накинулся на нее Иван. - Нет, – Аня покачала головой. – Я не хочу больше сюда возвращаться. Ты меня очень обидел, и я… Ивану показалось, что в глазах у нее блеснули слезинки, но она сумела их сдержать. Он давал ей слишком много поводов для практики в подавлении эмоций. – Послушай, – произнес он неожиданно мягко. – Прости. Я серьезно, извини меня. Я… – Ты думаешь, это так просто, извинился и все? – Аня перебила его, не дав договорить. – Нет. Я устала, не хочу больше, это слишком, слишком больно… Мы разные, как кошка с собакой, нам не понять друг друга. Я пойду, пока. Она развернулась и, держа под мышкой жалобно мяукающего кота, вышла вон. Иван не стал пытаться удержать ее, в конце концов, он видит ее не в последний раз, и у него будет еще множество возможностей ее вернуть. Аня снова заставляла его добиваться себя, и он снова принимал ее вызов. Вот только бы дослушала она его сейчас, тогда бы, возможно, она не ушла бы. Если только она бы его дослушала… День он провел бездарно, на дела не было настроения, а больше заняться было нечем. Иван лег рано, завтра у него репетиция «Хитов», Аня тоже там будет, если на эмоциях все не отменила. Ожогин бы не удивился такому развитию событий, у них ведь должен был быть совместный дуэт: организаторы решили сделать еще один номер из Love never dies. Завтра он попробует еще раз поговорить с ней, только бы остаться наедине хотя бы ненадолго. Когда Ожогин пришел, Ани еще не было, во всяком случае, ему не удалось ее найти. Побродив по театру, он поплелся в зал, сел рядом с Верой, угрюмо поздоровался и по привычке уткнулся в телефон. Вера очень мило ему улыбнулась, но предпочла деликатно промолчать. Когда Ожогин был не в настроении, его не трогали даже давние, более смелые в его отношении коллеги. Иван видел, как Аня незаметно скользнула в зал, будто бы тень в своей черной водолазке и темно-синих джинсах. Он никогда бы не заметил ее прихода, но вовремя обернулся, не зря он считал, что у него развита интуиция. Аня села куда-то назад рядом с Ростиком и даже не посмотрела в сторону Ивана. Это был плохой знак, потому что Ожогин ожидал как минимум злого напряженного взгляда, бросающего ему вызов. Через секунду он уловил ее смех, и стало совсем уж обидно. Лучше бы она плакала, а то кажется, что ей совершенно все равно. От размышлений его отвлек вошедший в зал Нефедов, началась репетиция. С перерывами Ожогин спел свою любимую Гефсиманию, освежил арию Сальери и вспомнил дуэт Элизабет и Смерти, который в последнее время с Верой исполнял Гордеев, однако Ивану нравилась эта вещь, и ему не отказали, когда он попросил снова петь ее. Настал черед их дуэта из Love never dies*. Вставая с кресла и идя на сцену, Иван сглотнул подступавший к горлу ком. Аня уже стояла там, погруженная в какие-то свои мысли. Оркестр заиграл вступление. Ожогин глаз не мог оторвать от девушки, а она смотрела куда-то вперед, в полутьму почти пустого зрительного зала. Забывшись, Иван едва не пропустил тот момент, когда ему нужно было вступить. Начал он нервно, голос звучал сдавленно, будто с трудом прорывался сквозь связки, слишком личной становилась эта песня, если начать всерьез задумываться над словами. Аня пела, отвернувшись от него, очень нежно и надрывно, Иван видел, как дрожала ее рука, поднятая будто бы в защитном жесте. Лишь когда игра совершенно захватила ее, она приблизилась к Ивану и легонько коснулась его локтя. Наконец-то он смог посмотреть в ее зеленые глаза, похожие на лесное болото подернутое ряской. Аня ли это смотрела на него или Кристин? Кажется, все смешалось. С приближением припева, нерв композиции постепенно нарастал, становясь из нежно-лирического страстным и порывистым. Артисты по очереди пропевали свои фразы, словно бросались ими друг в друга, Ожогин почти кричал, хватая Аню за запястье и притягивая к себе едва ли не вплотную, пока пик напряжения не спал с новым куплетом. Они стояли друг напротив друга и смотрели друг другу в глаза, Иван по-прежнему держал Анину руку, только нежнее, пытаясь через этот единственный доступный ему физический контакт дать ей почувствовать переполнявшую его эмоцию. Аня высвободила свою ладонь и отошла к краю сцены, Иван не стал держать ее, в конце концов, это была лишь игра. Она стояла, скрестив руки на груди, и вновь устремила свой взор куда-то вдаль, словно что-то видела там за многочисленными рядами кресел. Иван протянул руку ей вслед, будто бы хотел дотянуться до нее и не мог. Аня еще плотнее обхватила себя руками и поежилась. Казалось, она действительно вспоминала какие-то давние события. Зеленые глаза в свете софитов поблескивали от слез, она играла прекрасно, но играла ли? Когда-то давно она признавалась ему, что когда поет с ним, то не знает, где заканчивается она, а начинается ее героиня. Может быть, и сейчас с ней происходит то же самое? Хотел бы он знать. Иван решился приблизиться к ней и положил ладони ей на плечи, легонько сжав их, но она никак не отозвалась на его жест, только перестала обнимать себя и опустила, наконец, руки, которые теперь безвольно висели вдоль тела. Аня продолжала стоять, не шевелясь, тело ее не выражало вовсе никаких эмоций, но голосом ей удавалось передавать целый спектр совершенно противоположных чувств от ярой ненависти до отчаянной любви. Иван провел мокрыми от пота ладонями по мягким рукавам ее кашемировой водолазки, обхватил рукой ее талию и прижался на мгновение к ее спине. Какая же у нее прямая осанка, словно струну натянули до предела и сейчас она порвется. Ожогин развернул девушку лицом к себе, их голоса слились на целую долгую строчку, и снова Иван подумал о том, как хорошо они звучат. Аня была не права про кошку с собакой, они действительно, были очень разными вплоть до противоположности, но разве противоположности не притягиваются? И вот опять она смотрит ему в глаза. Ее рука взметнулась вверх, но так и не коснулась его. Иван сам погладил ее по волосам, убирая падающие на лицо пряди. Снова напряжение растет и снова падает, снова голоса звучат в унисон, заполняя собой небольшой темный зал, проникая повсюду, в самые дальние и недоступные точки. Ивану хочется крепко прижать Аню к себе и унести прочь отсюда, отправиться с ней на необитаемый остров, где будут только они и где ей придется его выслушать и принять его доводы, потому что у нее просто не будет другого выбора. Аня вновь отошла от него и невидящим взглядом уставилась в пространство. Голос ее звучал трагично и печально, последнюю фразу она прошептала почти срывающимся голосом и убежала прочь со сцены. Иван остался стоять столбом. Он смотрел на задумавшегося Нефедова, но краем глаза видел, как Аня в тени кулисы отчаянно вытирает слезы тыльной стороной руки и размазывает макияж по лицу. Через минуту она вернулась и встала рядом с ним. Рядом, но недостаточно близко. Оба ожидали вердикт дирижера. – Если сделаете так на концерте, оргазм испытают даже семидесятилетние бабушки, – коротко произнес Нефедов и криво улыбнулся, довольный их совместным детищем. – Не удивительно, песня-то про трах, – заржал кто-то в зале. – Рейтинг до восемнадцать плюс надо повышать. В другой ситуации Иван бы посмеялся, возможно, он бы даже сам так пошутил, но теперь он не отрывал взгляда от Ани, глаза у которой предательски блестели, хотя софиты уже погасили и в зале включили обычное освещение. – Ваня, ты свободен, – крикнул Нефедов, пресекая все дальнейшие разговоры. – Аня у нас еще один номер! Иван вышел проветриться в коридор. Он всегда хвастался тем, что мало потел и мог весь спектакль отыграть, не поправляя грим, но теперь даже у него лоб покрылся испариной. Отчего же это так жарко? Иван промокнул лоб платком и оперся о стену, его мышцы были все еще напряжены, не желая расслабляться. Близость этой девушки плохо действовала на него, обостряя все его чувства и заставляя кровь громко стучать в ушах. – Ожогин! – он услышал цокот каблуков по покрывавшему коридор старому линолеуму, а потом и низкий голос Светланы. – Все хорошо? Ты какой-то бледный. – Я в порядке, – он криво улыбнулся. – Не переживай. – Опять скрытничаешь? – Светлана покачала головой. – Нет, – сухо ответил Иван. – Мне просто жарко. – Что с Аней? – Света решила обойтись без обиняков. – Она тебе нажаловалась? – нахмурился Иван. – Рыдала, грозилась уйти из проекта, требовала убрать дуэт? – Представляешь, нет, – Светлана улыбнулась. – На этот раз повела себя профессионально и ничего мне не сказала. Я догадалась сама. – Так заметно? – Иван хмыкнул. – Мне да. Тебя я хорошо знаю, а она вовсе не умеет прятать эмоции, бедняжка. Трудновато ей придется, если не научится. Так что случилось? Иван, поняв, что Света не отстанет, и все еще испытывая желание поделиться с кем-нибудь висевшим на нем грузом, изложил подруге события двухдневной давности. Света выслушала внимательно, потом фыркнула и сказала с некоторой долей презрения: – Ну и чудак же ты, Ожогин. На букву «м». – Спасибо за поддержку, – надулся Иван. – Ты мне очень помогла. – То есть ты считаешь, что прав? – уточнила Света. – Не совсем, но… – начал Иван неуверенно. – Умолкни, – пригрозила Светлана. – Ты слышал, что женщин называют слабым полом? А знаешь почему? Потому, что мы нуждаемся в защите, отчаянно нуждаемся. Мы, конечно, и коней останавливаем и в горящие избы входим, но иногда очень хочется, чтобы сильный мужчина взял над нами шефство, и не надо было больше возиться с дурацкими избами и конями. От тебя, Ожогин, не требовалось разбираться в ситуации, ты должен был просто защитить свою женщину, если ты ее таковой считаешь, особенно, когда ее обижает другая женщина, которая априори сильнее, да еще и твоя бывшая. Я понятно растолковала? – Я извинился, – Иван сложил руки на груди. – Промямлил извинения и думаешь, герой? – Света посмотрела на него укоризненно. – Уверена, она действий от тебя ждет. Заставь ее понять, что ты всегда будешь на ее стороне, и ее интересы для тебя важнее всего. Ведь это так? – Не знаю, – Ивану начал надоедать этот разговор. Света была слишком проницательна, она улавливала идеи, которые только начинали зарождаться в его голове, формулировала их и швыряла ему в лицо в довольно жесткой форме. – Подумай над этим, – смягчившись, Светлана положила руку ему на плечо. – Слушай, хотела давно тебя спросить, а ты уверен, что в той старой истории, которая рассорила вас с Сергеем, не была замешана Оксана? – Что? Нет, – Иван покачал головой. – Не думаю. Он просто ловко использовал ситуацию. Вряд ли на ней больше вины, чем известно. И давай не будем об этом, все это было слишком давно, – он сжал губы и отвернулся, показывая, что не желает далее продолжать разговор. Светлана потрепала его по плечу и пошла прочь. Когда он впадал в такое состояние, разговаривать с ним было бесполезно. Он будто черепаха уползал в свой бронированный панцирь, предпочитая остаться наедине с собой и со своими мыслями. Аню Иван упустил, видимо, она ускользнула, пока Света промывала ему мозги. Он нехотя взял вещи и поехал домой, где теперь его не ждал даже кот, а ведь Иван так привык возвращаться туда, где его ждут, обнимают, ерошат волосы, целуют нежно, легкими прикосновениями к коже, снимая усталость, где его… Любят? Может быть. Дорога была пустой, он ехал по привычному маршруту, где за те несколько лет, что жил здесь, успел изучить каждую яму на дороге. Не нужно было сосредотачиваться, и можно подумать о своем. Допустим, Света права. Нет, даже не допустим, она права. Вероятность этого равна девяноста девяти процентам. Ему не хочется этого признавать, но права она практически всегда. Но что он тогда должен сделать? Явиться к Афанасьевой и Оксане и закатить скандал? Заставить их извиниться? Смешно. Более того, глупо. Вступать с ними в конфликт бесполезно и невыгодно. Они главнее и сильнее его, сожрут и косточки выплюнут. Хотя и себя не стоит недооценивать, он им все-таки нужен. Нужно только сравнить, насколько хорошо разбирают билеты на него и насколько плохо на других. Без него их проекты загнутся, к гадалке не ходи. Но и забываться сильно нельзя, у этих женщин слишком завышенное самомнение, однако, небольшую шалость ему простят. Так что же ему сделать и при этом умудриться усидеть на двух стульях? Эта мысль не оставляла его по пути домой, винтом вкручиваясь в мозг. Вместе с ней он поужинал и вместе с ней лег спать, уставший больше обычного. Только когда сон уже укутывал его, к Ивану пришла идея, как можно было бы все обставить с минимальным ущербом для всех участвующих сторон. Просто так явиться к Афанасьевой и отказаться от концерта нельзя. Во-первых, его мотивы тут же станут понятны, чего он не желал, во-вторых, ему просто не дадут это сделать. А вот если найти вескую причину… – Ваня, ты больной? – вопрошал из Москвы Дима Ермак. В трубке слышались завывания ветра. – Ты же сам сказал, что никак не можешь двадцать пятого. Я перенес свои съемки из-за тебя. – Я знаю, – тон Ермака Ивану не нравился, но приходилось терпеть. – Но теперь мне очень нужно играть именно двадцать пятого. Я не могу сказать почему. – Странный ты, Ваня, – протянул Ермак, и Иван услышал, как тот втягивает сигаретный дым. – Так поможешь или нет? – Иван начинал раздражаться, и изо всех сил сжимал зубы, чтобы оставаться в границах вежливости. – Хорошо. Они, конечно, будут вонять, но я договорюсь, – расщедрился Ермак. – Спасибо, – процедил Ожогин. – И в Стейдж позвони, пожалуйста. – Это тоже я должен делать? Ожогин, ты вконец охренел уже. – Пожалуйста, – повторил Иван, стараясь прогнать из голоса ледяной тон. – Хорошо. Считай, что я сегодня добрый. Через полчаса все было улажено, Иван выдохнул и, одевшись, направился в Мюзик-Холл. Сегодня его ждал еще один неприятный разговор, который необходимо будет перетерпеть, а потом он, наконец, будет свободен. Погода на улице стояла прекрасная, совершенно противоположная его поганому во всей отношениях настроению. Светило солнце, лужи после недавнего дождя высохли, дети во дворе играли в бадминтон и классики, отовсюду раздавались радостные возгласы. Когда Иван выходил из под арки, какая-то девочка на велосипеде едва не врезалась в него. Он заставил себя ласково улыбнуться ребенку и попросил ее быть аккуратнее. Девочка, испугавшаяся того, что сейчас ее будут ругать, искренне улыбнулась ему в ответ. Вот бы самому сейчас взять велосипед и отправиться кататься по центру, такие хорошие дни – редкость в Питере. Но нет, у него есть взрослые дела, которые он должен решать. Черная машина под прямыми лучами солнца нагрелась, отчего в салоне было нестерпимо жарко и душно, тяжелый горячий воздух обжигал кожу. Иван тут же включил климат-контроль, но успел достаточно облиться потом, пока прибор успел создать комфортную прохладу. Лишь бы не простыть, ведь на улице не так уж и жарко, а болеть снова не хотелось. Ожогин стянул пиджак, оставшись в одной рубашке и тронулся, до Мюзик-Холла было не более четверти часа пути. Пока ехал, вспомнил вчерашний разговор со Светланой и ее последний вопрос, показавшийся ему странным. Вряд ли она стала бы высказывать подобные предположения, не будь у нее на то оснований, для женщины она была слишком проницательна и умна. Иван и сам мог похвастаться хорошим знанием людей, но все эти знания с грохотом летят в тартарары, если замешаны собственные чувства и уязвлено самолюбие. Ох уж эта Оксана. Надо быть настороже и не давать ей лишних поводов. А вот уже и Александровский парк, как же он быстро доехал. Взлетел по лестнице, перескакивая через ступеньку, переодеваться не стал. Все равно он ненадолго, если выйдет отсюда живым, конечно, и две злобные фурии не загрызут его. Хотя он же в прошлом вампир и тоже может показать острые зубы и попить кровушки. – Ванечка, – Афанасьева удивленно уставилась на него, когда он сел рядом с ней. – Ты рано. Иди в гримерку, не до тебя пока. – Я пришел сказать, что меня не будет двадцать пятого, – выпалил Иван. Ладошки покрылись холодным потом, снова вспомнились события семилетней давности, и Ивану стало не по себе. Глупости, ты взрослый мужчина, популярный артист, они зависят от тебя. – Что? – Афанасьева выгнула бровь. – Надо заменить Ермака в «Призраке», – твердо ответил Иван, выдерживая ее взгляд. – Богачев позвал, и ты тут же кинулся к нему? – тон Афанасьевой был неприкрыто издевательским. – А почему бы и нет? – Иван сложил руки на груди. – Там хорошие перспективы. К чему мне портить отношения? – Значит, испортить отношения со мной ты не боишься, да, Ваня? Смотри Ксана, какой храбрец выискался, – обратилась она к подошедшей Оксане. – Вам нужен я, а «Стейдж» нужен мне, – иногда можно было высказаться и прямо. – Да и ты бы не отказалась от связей с Богачевым. – Я заставлю тебя выплатить неустойку, – огрызнулась Афанасьева. – И спектакли в «Мастере» урежу. – Брось, Ира, – махнула рукой Оксана. – Он нам просто мстит за свою благоверную. Так, Ваня? – Неустойку легко покроет мой гонорар в «Стейдже», а «Мастера» можешь урезать без проблем, придешь, когда не досчитаешься прибыли, – высказывание Оксаны он предпочел проигнорировать. К сожалению, она слишком хорошо его знала. – У меня все. Счастливо! Иван встал и, не оборачиваясь, пошел к выходу. – Костюм забери, – крикнула вдогонку Оксана. – Он все равно никому не подойдет. – Нет, спасибо! Мне не нужно. Отказываться от костюма было тяжелее всего, но выбора не было. Придется чем-то пожертвовать, и пусть лучше это будет костюм и неустойка по контракту. Захлопнув, наконец, дверцу машины, Иван вздохнул и откинулся на спинку сиденья. Из зеркала заднего вида на него смотрели потемневшие от злости глаза. В голове эхом отдавались издевательства Афанасьевой, а он сам все еще не мог поверить в то, что просто так взял и решился на это. Иван до сих пор не был уверен, правильно ли он поступил, поэтому, чтобы ликвидировать пути отхода, он позвонил своему директору и потребовал, чтобы этот концерт тут же убрали из календаря, заменив на «Призрака». Она удивилась, но как корректный сотрудник, лишних вопросов не задавала и даже не намекнула на то, что это вызовет очередную вспышку фанатского гнева, с которой придется разбираться ей и администраторам. За это Ожогин ее и ценил. Убрав телефон в карман, Иван еще раз глянул на свое отражение и громко, почти истерически рассмеялся. То, что он только что сотворил, было для него настоящим безумием. Говорить такие вещи продюсеру, пусть и такому, как Афанасьева, и уйти, едва ли не хлопнув дверью, было просто уму непостижимо. И ради чего? Чтобы вернуть расположение женщины. К этой женщине его непреодолимо тянуло, но в то же время она мешала его комфорту, как крошки в постели, оставшиеся после вкусного завтрака. Не будь ее, он бы поступил, как ему удобно, а удобно было держать свое мнение при себе, поддакивать, когда нужно, и получать деньги. А сегодняшнее его поведение совершенно выбило Ивана из колеи. Это ведь был не просто скандал, а угроза репутации. Нет, из "Мастера и Маргариты" его, конечно, не выгонят, ведь без него спектакль можно закрывать. Но вот в Интернете она запросто может написать, что Ожогин истерик и скандалист, и на него нельзя положиться, не так круто, конечно, но слова она подберет. Помнится, кого-то из труппы уже клеймили прилюдно, выставив в неприглядном свете на обозрение фанатам. От одной этой мысли Ивана передернуло. Нет, его они тронуть не посмеют, он уже не тот начинающий актер, которым был восемь лет назад, еще сами приползут к нему извиняться. Внушив себе эту мысль, Иван завел двигатель и поехал домой. Разговор с Аней он решил отложить на время. Нужно было дать успокоиться себе, да и ей перебеситься. Вечером на следующий день Ожогин сел в ночной поезд до Москвы. Приехал рано, принял душ, ужаснулся своему отражению в зеркале. Попробовал еще поспать, не вышло, отражение стало еще хуже. Добрался до МДМ на такси, загримировался. Кажется, Призрак выглядел лучше его самого. Узнал в коридоре последние сплетни, едва не опоздал к «Зеркалу», забыл слова в «Музыке ночи», получил нагоняй. Заново удивился, какой же тяжелый костюм Красной смерти, запыхался пока бежал на верхотуру, снова забыл слова, совсем расстроился. Искупался в не совсем заслуженных аплодисментах, полчаса сидел перед зеркалом в гримерке, смыл грим, переоделся. Вышел на улицу, поежился на прохладном ветру, выслушал похвалы, собрал цветы, сфотографировался со всеми желающими, старался улыбаться искренне. Завез цветы домой, едва успел на вокзал, сел в ночной поезд до Питера, приехал рано. Иван чувствовал себя белкой, у которой от бесконечной беготни в колесе кружилась голова. Сегодня у белки, к счастью, был выходной, можно было вылезти ненадолго из клетки и перевести дух. Аня никак не давала о себе знать, он не звонил и не писал ей, уверенный, что она его проигнорирует. Через два дня у них «Хиты», он ее увидит, они поговорят. Только он не хочет ждать еще целых два дня, это слишком много. Иван слетел вниз по лестнице, прыгнул в машину и поехал к Ане. И он не отстанет от нее, пока она не сдастся, и все снова не станет, как раньше, потому что он ее любит.