Опасная игра

Сменив множество разных состояний, наконец, наступила долгожданная апатия. Внутри было пусто, будто бы пылесосом затянуло все мысли и чувства. Не было больше ни страха, ни волнения, лишь желание, чтобы все это как можно скорее закончилось. Когда его впервые допрашивали, еще на свободе, Ожогину было страшно, но он никак не мог до конца поверить в происходящее, перспектива оказаться в тюрьме, а потом на скамье подсудимых по обвинению в убийстве казалась Ивану нереальной. Такое происходило только в книгах и кино, но определенно не могло случиться с ним в настоящей жизни. Однако его все же арестовали, но и тогда Ожогин ощущал себя скорее актером, играющим роль обвиняемого, нежели действительно собой. Это была чья-то другая жизнь, никак с ним не связанная, человек, оказавшийся в тюрьме – это всего лишь персонаж, спектакль скоро закончится, и Иван, поклонившись зрителям и собрав букеты, выйдет за кулисы и смоет грим, который делает его таким пугающе изможденным и больным. Время шло, а ничего не менялось, кошмар продолжался, и ему не было видно конца. В конце концов, Ивану пришлось поверить, что главным персонажем этой душещипательной драмы является он сам. Тогда ему стало действительно очень страшно, страх окутал его, проникая в кровь сквозь поры и добираясь до самого сердца, которое ни с того ни с сего заходилось в галопе посреди черной непроглядной ночи, наполненной необъяснимыми шорохами и тихим шепотом. Ожогин просыпался весь в поту, оглядывался, но различал вокруг себя лишь смоляную черноту, и снова падал на свое жесткое ложе. Иван боялся всех: других арестантов, надзирателей, следователей, боялся до подступающих к глазам слез и предательской дрожи в коленях. Однако продлилось это недолго: вскоре он начал их ненавидеть, пришла злость, самая настоящая глубинная первобытная ярость по отношению к глупым следователям, которые упорно считали его виновным, и твердолобым судьям, что с не меньшим упорством верили этим болванам и отказывались видеть правду, которая была известна только самому Ивану. Он раздражался и замыкался в себе, холодным отрешенным тоном разговаривал на допросах, демонстрируя свое превосходство, и тем самым только усложнял работу своего адвоката, а потом начинал злиться уже на самого себя за свое глупое поведение и на судьбу, что оставила его в квартире Оксаны именно в это столь неподходящее время. Теперь же все былые чувства поглотила черная дыра пустоты и отрешенности. Следователи и адвокат думали, что Иван проявляет благоразумие, но на самом деле ему было просто все равно. То, что окружающие принимали за спокойствие, было апатией, глаза его потухли, и в них не было больше ничего. Иван не возмущался по поводу того, на чем он спит и что он ест, он поглощал отвратную казенную еду и спал на неудобных нарах, от которых у него все болело, но он, казалось, вовсе не замечал неудобств. Он часто сидел весь день, бездумно уставившись перед собой, позволяя бессвязному потоку мыслей течь по нервам мозга. Ему дозволялось пользоваться книгами, и иногда он читал, правда, потом не смог бы пересказать прочитанное, если бы его вдруг об этом спросили. С соседями по камере он не общался, потому что сначала боялся их, а потом ему просто не стало до них дела. Они же в свою очередь его не трогали и предпочитали обходить стороной. Приход Ани немного оживил его, связав ту черноту, в которой он оказался с внешним светлым миром, и заставил вновь возжелать вырваться из этих страшных стен, где он был заперт, как ему казалось, целую вечность. Он полагал, что Аня уверена в его виновности и презирает его, но ее визит обрадовал Ивана, хотя и пробудил непонятное чувство вины. Он удивлялся, что она ни в чем его больше не упрекает, не говорит, что надо было слушать ее, и тогда бы ничего не случилось, хотя он был уверен, что она так думала хотя бы немного. Видимо, реальная опасность устранила все былые противоречия, казавшиеся сейчас ничтожными, ибо Иван только теперь понял, что не испытывает к Ане никаких негативных чувств. Через Антона он узнал, что Аня снова живет у него, и ему еще сильнее захотелось вернуться, хотя он понимал, что так, как раньше, уже точно не будет, и это касалось не только Ани, и даже скорее не ее, а всего остального мира. Иван пока не мог толком себе представить, как придет на работу, как будет смотреть коллегам в глаза после всего того, что с ним произошло, ведь даже если его оправдают, обвинение в убийстве запятнает его репутацию. Сможет ли он работать, как раньше, не отвернутся ли от него работодатели и зрители? И если самое страшное все-таки случится, то, что он будет делать? Как смирится со знакомой до боли ролью безработного актера? Опрометчиво было просить Аню вернуться именно сейчас, когда ничего еще не было известно. Она не заслуживала быть женой нищего и уж тем более уголовника, и если он не сможет обеспечить ей лучшую жизнь, то им лучше будет расстаться. В таком скверном настроении Ожогин ожидал решающего суда. Антон пытался всячески приободрить его, заверяя в неминуемом успехе, но Иван в ответ на это лишь отрешенно кивал, не опровергая и не соглашаясь. Он не хотел снова понадеяться на лучшее и разочароваться, это было бы слишком больно. Появление Ани снова сделало его чувствительным, и к нему вернулся позабытый было страх, пусть и не такой сильный как прежде. Ночью перед судом Иван почти не спал, то проваливаясь в болезненное полузабытье, то снова выныривая на поверхность реальности. Постель казалась жестче обычного, и Ожогин всю ночь ворочался не в силах найти удобное положение. Только сейчас он понял, что в жизни не испытывал настоящего волнения, то, что бывало с ним, когда он стоял за кулисами перед выходом на сцену даже нельзя было назвать таковым, ведь от удачно сыгранного спектакля не зависела его жизнь, и даже зачастую карьера. Теперь же на кону стояли вещи гораздо более важные, завтрашний день мог запросто перечеркнуть то, что еще оставалось от его будущего, которое совсем недавно казалось Ивану блестящим. Проснулся Ожогин еще до побудки и лежал, уставившись в непроглядную тьму, которой даже в деревне осенней ночью не бывает, а те ночи уж до чего темные, на три шага ничего не видно. Завтрак он проглотил машинально, потом его сводили умыться, где он смог хотя бы немного освежить потную липкую кожу. Вернувшись в камеру, он уселся, прижав колени к груди и обхватив их руками, и более не пошевелился. Охранник странно поглядывал на него из-за решетки, но Иван даже не обращал на это внимания, погруженный в свои грустные мысли. Неожиданно, раньше чем Ожогин того ожидал, в коридоре показались фигуры Антона и следователя, они остановились возле камеры и принялись что-то едва слышно говорить охраннику. Звякнули тяжелые ключи, охранник кивнул Ивану, жестом указывая тому на выход. Иван вопросительно посмотрел на Антона, но тот лишь одобрительно кивнул. Ожогин вышел, глаза его испуганно бегали из стороны в сторону, до суда еще было полно времени, значит, что-то определенно пошло не так. Он ожидал, что на него сейчас опять наденут наручники, но ничего подобного не произошло. Иван даже машинально вытянул руки вперед, как уже привык это делать, но за этим ничего не последовало, охранник лишь качнул головой и отвернулся в сторону. – Вы свободны, Иван Геннадьевич, – пояснил Антон. – Но... – Иван не верил своим ушам. Сначала он подумал, что ему это только послышалось, но добродушная улыбка не сходила с лица его адвоката, и Ожогин, сам того не желая, тоже улыбнулся, постепенно осознавая, что сейчас отправится не в суд, а домой, что ему не надо больше волноваться, что все заканчивается хорошо, как в хорошем спектакле. Зрители плачут от счастья и, наградив артистов аплодисментами, расходятся. – Нашелся человек, который во всем сознался, – сказал Антон. – Его показания проверили, и теперь он арестован. Мне сказали, что он предъявил орудие убийства. – Кто это? – спросил Иван. – Не знаю, – покачал головой Антон. – Мне не сообщили, не разглашают в интересах следствия. Думаю, рано или поздно мы все узнаем об этом из какой-нибудь криминальной хроники. – Ясно, – Иван кивнул и молча последовал за Антоном дальше, к свободе. То, что он видел перед собой, ясно отражало расхожее выражение о свете в конце тоннеля, вокруг него смыкался тускло освещенный коридор, где едва различимы были лица людей, которые при таком освещении казались болезненно серыми, а впереди маячила дверь, готовая вывести его прочь из этой преисподней. Мрачные глаза тех, кто оставался за решеткой, провожали его странными отрешенными взглядами, и Иван чувствовал себя счастливцем, освобожденным из царства Аида по воле славного героя. Потом все было словно в тумане, он заполнял какие-то документы, подписывал их, и этих бумажек, казалось, было бессчетное количество. Он ничего не читал, за него все проверял Антон, да Ожогин бы в этом и не разобрался без помощи грамотного юриста, так что приходилось полагаться на него, тем более, Света говорила, что Антон лучший из всех, кого она знает. В конце этого бюрократического квеста Ивану вернули его документы и вещи и выдали пропуск, который не только давал право покинуть, наконец, это страшное здание, но и делал Ожогина юридически свободным. Всего лишь корявая подпись, дата и печать на небольшом клочке бумаги, но как много значили они в судьбе одного человека. – Они даже не извинились, – буркнул Иван, когда они с Антоном шли к выходу. В конце концов, по их вине он столько времени проторчал здесь, но все вокруг продолжали вести себя так, словно они были правы от начала и до конца и делали ему одолжение, выпуская его на свободу. – Вы зря ждали этого, – покачал головой адвокат. – Они были в своем праве, у них имелись улики и решение суда, а этого вполне достаточно, чтобы держать вас здесь. Вам повезло, что явился настоящий убийца. – Интересно, что двигало им? – полюбопытствовал Иван, задавая этот вопрос больше самому себе, нежели Антону. Воистину странно было идти и сдаваться, когда другого уже поймали вместо тебя. – Этого мы с вами, боюсь, никогда не узнаем, – пожал плечами Антон. – Иногда это внезапно взыгравшая совесть, иногда попытка защитить ложно обвиняемого, а иногда и желание похвалиться, представьте, вы совершили хитрое преступление, а все лавры достаются другому. Последнее, правда, свойственно по большей части психопатам. Иван толкнул дверь и едва не зажмурился от ударившего ему в глаза яркого света. Небо над головой было ярко-голубое, солнце стояло в зените, и его свет отражался от искрящегося снега, заполняя собой все пространство вокруг. Лицо Ивана обдало обжигающе-холодным ветром, и он полной грудью вдохнул сырой холодный воздух. Ожогин чувствовал себя словно больной, поднявшийся после продолжительного лежания в постели, его конечности будто бы онемели, и он заново осваивал ходьбу в толпе людей. Впервые толпа его не раздражала, он был рад этим незнакомым лицам, угрюмым и улыбающимся, он счастлив был видеть их всех, ибо запертый в камере среди уголовников он думал, что сойдет с ума от одиночества. По настоянию Ивана они немного прогулялись вдоль набережной и, насладившись видами солнечного зимнего Петербурга, Иван, наконец, сел в такси и поехал домой. Ане он специально не звонил, хотел удивить ее. Она прибежала сразу, когда услышала скрежет ключа в замке, и стояла в коридоре в одном халатике, растрепанная и напуганная, сжимая в правой руке огромный кухонный нож. Увидев Ивана, она с грохотом уронила нож на пол и кинулась к Ожогину, не дав ему даже ботинок снять. Ее руки крепко обхватили его торс, лицо уткнулись в пахнущую казенным учреждением куртку. – Эй, – прошептал Иван, поглаживая Аню по спутанным рыжим волосам. – Все хорошо. Из комнаты, мяукая и сладко потягиваясь, выполз Тема и принялся тереться о ногу Ивана, довольно урча. – Ну, отпусти же меня, – Иван осторожно отцепил девушку от себя. – Я никуда не денусь, обещаю. – Я тебя больше не отпущу, – Аня еще раз крепко сжала Ивана в объятиях и выпустила его, позволяя раздеться и поздороваться с котом. Иван испытывал сильнейшую потребность вымыться. Одежду, что была на нем, он без всякой жалости выбросил в ведро, ибо не имел больше желания надевать ее: она насквозь пропахла безнадежностью и страхом. Иван взял полотенце и скрылся в ванной. Сначала он просто стоял под горячими струями воды, позволяя своему телу постепенно согреваться и расслабляться, потом он намылился и тщательно, до красноты, тер себя мочалкой, будто бы сам тюремный воздух впитался в его кожу. После душа Ожогин стал сбривать порядочно отросшую за время его заключения щетину и только тогда смог как следует рассмотреть себя в зеркало: кожа землистая, щеки ввалились, под глазами глубокие тени, и без того глубоко посаженные глаза теперь выглядели будто бы вдавленными в череп. Чтобы вернуть, как минимум, привычный облик потребуется не меньше месяца, да и полноценно отдыхать он себе позволить не может, уже через два дня у него в расписании значится «Джекилл», если его, конечно, еще не выгнали из спектакля. Иван надул щеки и вздохнул. И хотя кожа его немного порозовела от горячей воды, это больше напоминало наскоро покрашенные облупившиеся стены, нежели новехонькие только что возведенные. Глаза утратили былой блеск, словно два фонаря, где вот-вот должны были перегореть лампочки. Иван моргнул и попробовал улыбнуться, в конце концов, он думал, что все будет гораздо хуже, но улыбка вышла ненастоящей, какой-то наскоро приклеенной к угрюмому лицу. Ожогин закутался в халат, который сейчас был ему велик, и вышел в показавшийся теперь прохладным коридор. Аня что-то готовила на кухне, и Иван направился туда, наслаждаясь уютной атмосферой домашности, в которую ему хотелось завернуться, словно в теплый клетчатый плед. Он устроился на стуле и молча наблюдал за тем, как Аня возилась у плиты, от Ожогина не укрылось, как едва заметно дрожат ее руки, да и все ее движения были какими-то нервными. Повар из нее был тот еще, но сейчас Иван съел бы все, что бы она ни приготовила. Аня тоже молчала, будто бы ей страшно было нарушить эту тишину, звук ее голоса должен был вдребезги разбить стеклянную стену между ними, и она боялась порезаться об осколки. Иван лишь ловил ее взгляды, которые она бросала на него со смесью ласки и трепетного волнения. Теперь, когда нависавшая гильотиной опасность исчезла, они вернулись в то состояние, в котором были до всей этой дикой истории. Самые близкие и одновременно чужие друг другу люди с целым клубком неразрешенных противоречий, который удерживал их от того, чтобы утонуть друг у друга в объятиях. – Меня не выгнали пока из Музкома? – спросил Иван, немного резковато разбивая давящую тишину, чтобы хоть как-то начать разговор. От звука его голоса Аня вздрогнула, словно от крика, и резко обернулась, на ее лице застыло удивление, видно, она ожидала чего-то другого. Ее зеленые глаза вспыхнули, но тут же погасли, она посмотрела на Ивана. – Нет, – покачала она головой. – Конечно же, нет. Нефедов злорадствует, но Света этого не допустила бы. Аня попробовала одобрительно улыбнуться, но выглядело это не очень уверенно, и улыбка вышла чересчур наигранной. Правдоподобная игра сегодня одинаково плохо давалась им обоим. – Не щади мое самолюбие, – покачал головой Иван. – Наверняка, мои кости уже успешно перемыли все, кому не лень. – Я все тебе рассказала, – Аня пожала плечами и отвернулась, – но готовься к тому, что будешь собирать любопытные взгляды. Иван никак не отреагировал, и беседа вновь иссякла. К этому моменту Аня как раз закончила с готовкой и разложила по тарелкам еду, кухня наполнилась звуками оживленного жевания. У обоих теперь появился подходящий предлог, чтобы не разговаривать друг с другом. Они будто бы вернулись в самое начало своих отношений, когда любой разговор состоял из сухих коротких фраз и приносил обоим жуткую неловкость. Расправившись с ужином, Аня отправила грязные тарелки в посудомойку и, засунув руки в карманы, повернулась к Ивану, который впервые после того, как ему вернули телефон, полез в социальные сети наверстывать упущенное. Ожогин сам удивился тому, что не сделал этого в первые же минуты. Уставившись в экран, заполненный сплетнями о нем, Иван не заметил, как Аня прошла мимо него и покинула кухню. Лишь подняв глаза, чтобы поделиться с ней новостями, он сообразил, что ее уже здесь нет. Иван покачал головой: ситуацию нужно было спасать. Конечно же, она ждет от него большего. Странно, что в тот единственный разговор в тюрьме они были друг с другом более открытыми, чем теперь, в их собственном доме, пропитанным ароматом приятных воспоминаний из былой жизни. Ожогин засунул смартфон в карман и последовал за Аней. Она сидела на широком подоконнике и безучастно смотрела в окно на желто-красные огни спешащих домой машин. На коленях у нее устроился уютно урчащий Тема. Иван подошел и, обняв ее за плечи, притянул к себе. Аня не сопротивлялась. – Как думаешь, я совсем уж безнадежен? – Нет, – прошептала она в складки его халата. – Прости, – выдавил он. – Не надо, Вань, – она подняла на него глаза. – Мы уже поговорили об этом, и дальше продолжать я не хочу. – Я люблю тебя, – Иван поцеловал ее в макушку. Почему-то на этот раз эти слова дались куда легче обычного. Не пришлось преодолевать сложное, едва проходимое препятствие. Все получалось как-то само собой, и казалось привычным, а не чем-то выходящим из ряда вон. – Я тоже люблю тебя. Иван ощутил ее жгучее дыхание у себя на груди. Ее руки скользнули под халат и принялись нежно поглаживать кожу, легкими массирующими движениями, груди коснулись обжигающие губы, впиваясь в него со всей возможной страстностью. Ивана не надо было просить дважды, он тут же подхватил девушку на руки и понес в призывно открытую дверь спальни. Поцелуи у них всегда выходили лучше разговоров.

***

В комнате было душно и жарко, но никто не желал встать, чтобы открыть окно и впустить хотя бы немного свежего воздуха. Духота пологом висела над смятой постелью, на которой двое любовников лежали в полной темноте поверх ненужного одеяла. Оба не спали, Иван, задумавшись, смотрел в потолок, изредка поглядывая на Аню, изучавшую его едва различимое лицо. – Антон сказал тебе, кто убийца? – спросила вдруг она, разрывая умиротворяющую, полную нежности тишину. – Нет. Он сказал только то, что этот человек сдался сам, – Иван прикусил губу, напоминание о случившемся вызывало новую волну неприятных эмоций, от которых он едва успел избавиться. – Очень странно. Надо быть сумасшедшим, чтобы так поступить. – Да, – согласился Иван. – Но мне все равно. Хочу поскорее забыть и никогда больше не вспоминать. Давай не будем говорить об этом. – Хорошо, – кивнула Аня и погладила его по щеке, однако, Иван заметил, что интерес ее не угас, хоть она и попыталась скрыть это ради него. – Теперь все уже закончилось. Нас это больше не касается. – Нет, еще не все. – Иван вздохнул. – Ты думаешь, так легко будет восстановить к себе хорошее отношение? Это удача, что поклонники, кроме слухов, ничего не узнали, но слухи все равно поползут. Кто-нибудь откопает жареные факты и пустит их гулять по интернету. – Я надеюсь, скоро все забудется. – Я тоже. Следующие два дня Иван просидел дома, никуда не выходя и ни с кем не общаясь, лишь читая новости в соцсетях и радуясь, что не находит среди них каких-либо неприятных слухов о себе, лишь бесконечные пожелания здоровья. Он позвонил только маме и Светлане, не удостоив других своим вниманием. В конце концов, они тоже не вспомнили о нем, когда он нуждался в поддержке. Его появление в театре вызвало шепоток, перекатывающийся по коридорам, словно отнесенный порывом ветра. Многие избегали смотреть ему в глаза, некоторые просто казались более скованными, чем обычно, но нашлись и те, кто был искренне рад ему. Увидев на лицах радостные улыбки, Иван почувствовал необъяснимое облегчение, все-таки он не попал в стан врага. – Ваня, поздравляю, я так рада, что с тобой все хорошо – Вера обняла его, повиснув у него на шее. Больше она ничего не сказала, сохраняя свойственную ей мягкую деликатность и нежелание вмешиваться в чужие дела, в которые ее не посвящают. – Спасибо, – улыбнулся Иван. По мере того, как шла репетиция, Ожогин все больше и больше ощущал, как все постепенно становится на свои места. Чувство было похоже на то, что бывает при встрече двух старых друзей, не видевшихся много лет. И вот, преодолев первую неловкость и непривычность, они вдруг начинают задушевно болтать, словно бы и не расставались вовсе. Иван скучал по сцене, и играл с удовольствием и куражом, репетиция закончилась на положительной ноте, и спектакль прошел на ура. Зрители привычно визжали и хлопали, но сегодня Иван был рад этим визгам. Они принимают его, никто от него не отвернулся, он по-прежнему востребован, будто бы ничего не произошло. Хотя, в общем-то, действительно, ничего не произошло, раз никто об этом не знает. На служебке Иван сначала был сдержан, опасаясь неудобных вопросов, но ничего подобного не последовало, и он принял привычный слегка высокомерный вид. Он простоял с поклонниками долго, купаясь во внимании, которое он так боялся потерять, и даже самые нелепые подарки доставляли ему незабываемое удовольствие. Наконец, когда толпа иссякла, в приподнятом настроении Иван направился домой. – Слушай, – позвал он, когда Аня распихивала по ведрам букеты. – Я все еще хочу на тебе жениться. – Что ж, – она улыбнулась, повернувшись к нему. – Пожалуй, я не буду препятствовать исполнению твоего желания. Знаешь, – добавила она, немного помолчав, – Ты выглядишь намного лучше. Внимание тебя излечивает. Иван в ответ только хмыкнул и покачал головой. Аня была в чем-то права, он действительно стремился к вниманию и общественной любви, ему жизненно важно было быть признанным, и он с ужасом думал о том, что ему придется снова завоевывать любовь зрителей, однако делать этого не пришлось, и Ожогин чувствовал, как огромная ноша свалилась с его плеч. – Ты тщеславный, самодовольный паршивец, – Аня уселась к нему на колени. – Ты знаешь это? – Но ты все равно хочешь меня? – томно произнес Иван, слегка прикусывая ее ухо. – Я люблю, когда ты такой, – Аня внезапно посерьезнела. – Это значит, все хорошо.

***

На следующий день работала уже Аня, а Иван покорно ждал ее дома. После возвращения из тюрьмы ему стало нравиться проводить время за домашними занятиями, а выбираться на большие сборища по-прежнему не хотелось, и он целый день мог просидеть на диване с кружкой горячего чая, повторяя роль или просто читая или смотря телевизор. Когда за окном дождь сменялся снегом, а снег дождем, находиться в тепле было особенно приятно. Обычно рядом с ним всегда был его верный друг кот, который укладывался Ивану на колени и, настойчиво мяукая, заставлял чесать себя за ухом. Иван мирился с этой обязанностью и даже иногда разговаривал с котом. Услышав, как в кармане у хозяина завибрировал телефон, Тема вскочил и зашипел, словно мобильник был для него каким-то животным, незаконно явившемся на его территорию. – Ну что ты бычишь, Тема? – усмехнулся Иван. – Хозяйка твоя звонит. Ань, что случилось? – Она обычно никогда связывалась с ним во время спектакля, поэтому Иван встревожился. – Со мной все в порядке, – поспешила Аня успокоить его, однако голос ее звучал возбужденно. – Но что-то же произошло? – Не то, чтобы произошло. Света тебе не звонила еще? – Нет. Да расскажи уже, наконец. – Представляешь, Сергей не явился сегодня на спектакль, пришлось срочно вызывать Петрова, Света была в бешенстве, она стала его разыскивать, и выяснилось, что он в тюрьме. Представляешь? Короче, Ваня, это он убил Оксану!