Обелиск нашей любви

С Элией у нас все получается очень хорошо, уютно и как-то даже сразу по-семейному, и меня немного пугает скорость, с которой это происходит. Он звонит, спрашивает, что заказать на ужин, предлагает встретить после работы, но я отговариваюсь тем, что еду сразу в приют. Позже он перезванивает и говорит, что подъедет меня забрать, и действительно подъезжает на белом небольшом электромобиле. — У тебя же вроде не было машины? — удивляюсь я и тянусь к нему, чтобы поцеловать. — Взял напрокат, — отвечает он, когда наши губы разъединяются. — А вообще, все чаще думаю о том, чтобы купить. Как прошел твой день? — У-у-у, — я потягиваюсь, насколько позволяет кресло. — Полцарства за ванну и массаж. Элия отвлекается от дороги и смотрит на меня. Судя по многообещающе сощуренным за стеклами очков глазам, что-то из этого меня сегодня однозначно ждет. — А как твой день? — интересуюсь в свою очередь. — Семинар прошел хорошо. И я нашел в библиотеке рукопись тринадцатого века, посвященную торговым отношениям Неаполя с Византией. Так что продуктивно. Параллельно со своим исследованием Элия ведет в университете факультативный курс, посвященный развитию средневекового итальянского языка — искусствоведам умение разбираться в языковых тонкостях очень полезно, особенно, если они специализируются на книжной миниатюре. — А еще я сегодня познакомился с твоей мамой. — Что?! — Не в качестве твоей мамы. Мы общались по сугубо профессиональным вопросам. Но я теперь понимаю, в кого у тебя такая утонченная красота. То сложно-смешанное чувство, когда и гордишься своим сходством с матерью, и раздражаешься от этого же. Мы так похожи внешне, что временами я почти чувствую себя ее молодым клоном. Сразу хочется остричь коротко волосы, выкраситься в блондинку и одеться панком, чтобы отличаться. Элиа тактично переключается на рассказ о студентах, порадовавших его интересной дискуссией на семинаре, время от времени притормаживая, чтобы пропустить выскакивающих из-за поворотов мотоциклистов. Я привыкла к тому, как водит Джено — аккуратно, но жестко, на грани дозволенного, но все же не переходя ее. У Элии другая манера, более мягкая, более осторожная. Болонская, возможно, но скорее все же его собственная, отражающая характер. Его слова о встрече с мамой заставляют меня задуматься в очередной раз о том, не пора ли познакомить его с Липе и Джено. Элиа… он интеллигентный до мозга костей и спокойный, как восточный гуру, постигший дзен. Спускать с лестницы или бить по физиономии его не за что, но мне сложно представить, как поведут себя с ним мои братья, если решат таки сделать то, что не удалось мне — довести Элию до белого каления. А они вполне могут захотеть. Это допрос с пристрастием, тщательно выверенный и закамуфлированный под беседу. Я ненавижу такие вечера знакомств, хотя есть в них и забавная сторона. Ее можно было бы больше ценить, будь я сторонним наблюдателем, а не заинтересованным участником. Липе толкает меня локтем так, что я чуть не улетаю со стула. Элиа с мгновенным запозданием берется за спинку стула, в попытке удержать меня в равновесии, а Липе от испытания действием переходит к словесному, обращаясь к Элии: — Вот она забавная дуреха, правда? — Мне не кажется забавным называть Сеску дурехой, — отвечает Элиа очень вежливо и слегка недоуменно. Еще бы, после знакомства с главным хранителем Национального музея Каподимонте он, видимо, ожидал, что вся моя семья состоит из безупречно вежливых искусствоведов. Но и недоумение, и ответ идут ему в плюс — ведь Липе постоянно разыгрывает эту сценку при знакомстве с моими парнями, проверяя их готовность встать на мою защиту. — А как ты ее называешь? Пока без прозвищ и уменьшительных имен или уже? — Сеской. Это как раз уменьшительное имя-прозвище. Мда, на его, «лингвистической» территории Элию не зацепить. Но очень похоже, что Липе все же решил поискать у Элии «предел прочности», за которым тот мог бы выйти из себя. — Иполито, — с предупреждающей маминой интонацией тяну я, давая младшенькому понять, что пора притормозить. В беседу снова вступает Джено. Словесная эквилибристика продолжается. Четыре человека сидят за столом, и каждый внимательно наблюдает за остальными тремя. Это похоже на стратегическую игру, на поединок, на что угодно, кроме непринужденного ужина. Разговор переходит к Болонье, к жизни Элии до приезда в Неаполь. Осторожное прощупывание того, чем Элиа занимался «до» и чем собирается заниматься «после». Оба моих брата ожидаемо не в восторге от факта, что Элиа не местный и потенциально может увезти меня в Болонью. Я улавливаю это по переглядкам, даже по звуку, с которым бокалы Джено и Липе соприкасаются со столом. Элиа ведет себя на удивление естественно — обычно в ходе таких встреч парни начинают вести себя вызывающе, рисоваться, раздражаться. Но у Элии я не вижу сколько-нибудь значимых отличий от его обычного поведения: ни слишком частого смеха, ни желания понравиться, представить себя в лучшем свете, чем есть на самом деле, ни нервозности. Он остается собой, и постепенно это успокаивает моих братьев. Я вижу, что градус напряжения начинает снижаться, что допрос, по мере того как основные вопросы заданы и ответы получены, наконец-то, перетекает во что-то напоминающее ни к чему не обязывающую беседу. На часах уже почти час, и я замечаю, что и Элиа легким нажатием зажигает экран своего телефона, чтобы посмотреть на время. — Кафе скоро закрывается, — напоминает подошедший официант. — Ну что ж, мне пора. Рад был познакомиться с братьями Сески, — Элиа протягивает руку поочередно Джено и Липе. — Взаимно. — Я тоже, — отвечают они, обмениваясь рукопожатиями с моим, теперь уже практически официальным парнем. — У Элии завтра занятия с раннего утра, — поясняю я. — Угу, — кивает Липе, мысли его явно уже витают далеко отсюда. — Пока, Сеска, — Элиа наклоняется и целует меня на глазах у братьев. Я провожаю его до автомобиля. — Ты им понравился. — Уверена? — Думаю, да. — Они мне тоже. Давно не ощущал такого напряжения. Я быстро целую его. — Все хорошо, поверь мне. — Вменяемый парень, — скупо роняет Джено. В прошлый раз, после знакомства с Марко, вердикт был еще короче — «мудак». Так что, можно сказать, это победа в своем роде. Я знала, знала, что Элиа им понравится! — А по мне, — скептически хмыкает Липе, — чудик какой-то. — Липе, хорош придираться, — я добродушно толкаю младшенького в плечо. — Нет, я серьезно. Он похож на… ну, как если бы Джено вдруг стал ботаном. — Полный бред! — фыркаю я. Дженнаро от неожиданности останавливается, и по лицу не сказать, что неожиданность для него приятная. Ерунда, Джено и Элиа… мне бы в голову не пришло их сравнивать, да и ничего общего… ну, или почти ничего, разве что курчавые волосы, высокий рост и возраст… почти одинаковый. — Но это еще неплохо. Гораздо хуже, что он Болоньезе, - завершает свое резюме наблюдений Липе. — Отвезешь Сес домой? — просит Джено младшенького, когда мы доходим до стоянки для мотороллеров. Решил сбежать — не хочет всю дорогу и дома отвечать на мои уточняющие вопросы о его впечатлениях об Элии. Ну или решил провести вечер с девушкой, которая вроде пока не его девушка, и с которой он нас с Липе знакомить пока не собирается… Липе кивает в ответ, и я устраиваюсь позади него на мотороллере. Девушки склонны в выборе партнера ориентироваться на фигуру отца или старшего брата. Это нормально. К тому же, среди итальянских мужчин много курчавых, и я не единственная, кому нравятся высокие парни. Ну и разница в четыре года — это же классика просто, я к ней привыкла, видимо, общаясь с друзьями Джено. И вообще, даже если признать, что Элиа с Джено похожи — их сходство не осознавалось мною до сегодняшнего вечера, а значит, не играло такой уж существенной роли в моем выборе. То, что я вижу, мало похоже на щенка, которого я собиралась забрать вчера. Вместо глаз слипшиеся кровавые клочки шерсти, вместо хвоста — обрубок, у тела нет сил пошевелиться при моем приближении, видимо, он потерял много крови, потому что вся шерсть покрыта бурыми пятнами. Но я и не приближаюсь, стою на месте, как вкопанная. Потом ступор спадает, и я бросаюсь поднимать щенка. Он тонко визжит от боли, и я начинаю плакать вместе с ним. Слезы мешают вести мотороллер, то и дело сквозь уличный шум пытаюсь вслушиваться, не доносится ли звуков из переноски, а в промежутках беспомощно повторяю: — Сейчас, уже быстро, сейчас… прости меня, пожалуйста… сейчас… Кого это бормотание может успокоить? Разве что мою совесть. Я вылетаю из машины у ветеринарной клиники, под визги боли опять поднимаю щенка, проношусь мимо очереди и врываюсь в кабинет. Старушка с кошечкой, увидев собаку у меня в руках, соглашается подождать. Ветврач, Алессио, пытается измерять давление и температуру, я на всякий случай, придерживаю слабое, не пытающееся сопротивляться тело. Давления почти нет, нужна капельница и переливание, но сначала рентген. Помогаю его сделать. Алессио хмурится, глядя на результаты. Переломы ребер, внутреннее кровотечение. Придется оперировать. Он вызывает свою ассистентку, а меня отправляет в приемную, ждать. Я сижу, бессмысленно глядя в стену, чувствуя, как кривятся и дрожат губы, и периодически вытираю слезы руками в бурых разводах. Ну что мне стоило забрать его сразу? Лишний час езды? Какая же я дура, господи, ну какая же дура… тупая, ленивая бестолочь! А то я не знала, что такое Санита… Пусть только поправится, я заберу его. Но даже всем дальнейшим уходом не изменить того, что случилось из-за моей глупости. Звоню Марии спросить, чем можно облегчить жизнь слепой собаке. Алессио выходит, качает головой. Меня пробивает на истерику. Тело надо предать погребению. Я должна сделать это сама. Успокоится, взять себя в руки и сделать. Забираю специальный контейнер и снова сажусь за руль. По санитарным нормам собак из приюта хоронят на полигоне, отведенном под кладбище для животных. Но, приехав туда, я понимаю, что не хочу, чтобы он лежал здесь. В сухой, почти без растительности, каменистой земле, которую заново перекапывают раз в десять лет. Заезжаю в приют, беру лопату. Мария вызывается ехать со мной. Сопротивляюсь. Из-за меня эта смерть случилась, и я должна довести все до конца. Сама. Лесок на холме вдоль трассы на Рим. Хоронить здесь нельзя, но мне сейчас на это плевать. Я копаю на полянке между деревьями, захлебываясь соплями и слезами, периодически вою в голос. Закончив, усаживаюсь рядом с холмиком. Реветь не позволяет ком в горле, просто слезы текут по щекам. Не могу перестать думать, каково ему было, какую боль он перенес. Звонит телефон. Мария. Требует, чтобы я вернулась к машине, она там, приехала следом. Видимо, ехала за мной от приюта, иначе бы просто не нашла, место для остановки и могилы я выбрала на эмоциях. — На мотороллер ты сейчас не сядешь, — Мария подталкивает меня к дверце своей машины. Я не очень понимаю, почему мне сейчас нельзя вести мотороллер, но можно «Фиат». Просто делаю то, что она говорит. Завожу машину, выруливаю на трассу, доезжаю до приюта. Мария едет следом на моем мотороллере. Уже в приюте истерика накатывает на меня с новой силой. Реву до задыхания, до икоты, пью холодную воду, стуча зубами по стакану. Со двора доносится шум мотоциклетного двигателя, приглушенные голоса Марии и Джено. Ясно, она попросила брата приехать за мной. Джено заходит в комнату, я встаю и, шагнув навстречу, прижимаюсь к нему. Он не утешает меня словами и не оправдывает, просто окружает собой и от этого становится легче. Джено целует меня в бровь, в уголок заплаканного глаза, крепче сжимает пальцами плечо, подталкивая вперед, к выходу. Судя по тому, что брат приехал на мотоцикле, он не планировал никого подвозить. Наоборот — прокатиться, подумать, побыть в одиночестве. Но сегодня одиночество ему не светит — мне слишком плохо, знобит, то ли от нервов, то ли от вечерней прохлады. Мария, вышедшая со двор следом за нами, говорит, что сейчас принесет что-нибудь теплое накинуть. Я качаю головой — мне не нужно накинуть теплое, мне сейчас нужно живое тепло. Мария прощается с нами, Джено взмахивает рукой ей в ответ. Крепко обхватив его руками, я прижимаюсь лицом к футболке между лопатками. Последний раз я ехала вот так в день своего рождения. Тогда все было по-другому. Ещё вчера все было по-другому. Если бы я не прошла мимо, если бы время можно было повернуть вспять… Кого я хочу защитить этим «если бы»? Своё малодушие или умершее в мучениях, ни в чем не повинное существо? Сил, чтобы плакать уже не осталось, а изворотливое подсознание уже ищет оправдания. — Из всех калеченных животных я был первым, кого ты подобрала, — вдруг произносит Джено. — Это что сейчас было? — В груди внезапно и остро щемит новая боль. — Правда. — Рука Джено находит мою, свесившуюся с дивана, его и мои пальцы переплетаются в крепком объятии. Я вспоминаю, как маленькой девочкой метеором проносилась ночью по коридору и влетала в комнату Джено. За время, что требовалось, чтобы оказаться у кровати, брат откидывал одеяло, и я с размаху прыгала в постель. Из-за привычки бегать босиком, ноги у меня были вечно холодные, и первым делом я прижималась ледяными ступнями к коленкам Джено, потом ерзала, устраиваясь поудобнее, и быстро засыпала, чувствуя, как его пальцы крепко обхватывают одно из запястий, а то и оба. Эта хватка, колени под моими пятками и дыхание брата за спиной гарантировали спокойный сон, так темнота не казалась страшной. Но одеяло не могло бы откидываться так быстро, если бы брат спокойно спал. Никогда раньше я не задумывалась над этим, уверенная, что рука Джено держала меня, успокаивая, но, на самом деле, как выяснилось, он и сам держался — за меня. Я боялась темноты, брат — одиночества. Мы избавляли друг друга от наших страхов и засыпали спокойно. — Никому не под силу спасти всех. Это тоже правда. — Я знаю. Больше он ничего не говорит, просто не отпускает мою руку. — Дело не в этом… — начинаю я после долгой паузы. — Когда ничего не получается… так бывает, это больно… но… Я могла подобрать его позавчера и не подобрала. Просто потому, что ехала к Лее, и мне было лень возвращаться в приют. Пальцы Джено не размыкают связки с моими, хотя, наверное, рука у него уже начинает неметь, ведь в вертикальном положении кровь отливает вниз. — Никому не под силу спасти всех, — повторяет он. Брат прав, но думать, что этому малышу было суждено пройти то, через что он прошел… все равно больно. Наверное, пройдет несколько дней, и боль уйдет, но сейчас мне не справиться с ней. — Обними меня, — шепчу в темноте. Рука Джено тянет меня вниз, на пол, я соскальзываю с дивана и растягиваюсь рядом с ним, на паласе, положив голову ему на плечо и уткнувшись лбом в ткань его футболки. Сколько себя помню, когда болела, когда мне было плохо, когда я была напугана, я звала папу или Дженнаро. Точнее, я требовала, чтобы один из них постоянно находился рядом. Вот и сейчас… жестокое безумие мира, в котором мы живем, отступает перед привычным теплом тела, знакомым с детства запахом и ощущением того, что между мной и этим миром есть Джено. Обними меня. Держи меня. Не отпускай. Мицуи говорит по-английски практически без акцента, а вот на итальянском акцент прорывается и довольно сильный. — Я сделал вашему брату деловое предложение, но он, похоже, собирается его отклонить. — Вот как? — Мицуи явно только начал, и я жду продолжения. — То, чем он занят сейчас, — это под силу многим. Ваш брат в состоянии создавать по-настоящему неповторимые, безумные вещи. Распылять себя на все эти мелочи с его возможностями… как бы это сказать… — он замолкает, подбирая нужное слово, — нерационально. Моя компания занимается уникальными проектами. Я бы хотел, чтобы Дженнаро работал с нами. Для этого он должен перестать отвлекаться на всякую ерунду и переехать в Токио. — Зачем вы говорите это мне? — Это в его же интересах, Франческа. Мне кажется, ваше мнение имеет значение, — Мицуи делает шаг от стола и вежливо прощается: — Всего доброго. Быть близкими и любить — разные вещи. Любить можно и на расстоянии, быть близкими — нет. По сообщению в мессенджере, по голосу невозможно понять всего, невозможно прикоснуться к изображению в скайпе, прочувствовать в полной мере, что происходит на другом конце связи. Чтобы быть близкими, нужно проживать жизнь вместе. Кто бы не утверждал обратное, я не верю. Если Джено уедет в Японию, наша близость не будет такой, как сейчас. Быть близкими время от времени не то же самое, что быть близкими постоянно, из дня в день. И в то же время это глубоко неправильно — пытаться удерживать моих братьев от того, чтобы они могли прожить свои собственные жизни, из страха потерять свою близость с ними. Любовь не то же самое, что близость, но она и не то же самое, что эгоизм. Мне нужен Джено рядом, чтобы физически ощущать его присутствие, чтобы делиться с ним мыслями и впечатлениями, чтобы обмениваться флюидами настроения. Я понимаю, как мало в этой фразе любви к брату и как много заботы о себе любимой. И все же, как ни парадоксально, именно когда два таких эгоистичных «нужен» совпадают, рождается то, что мы зовем любовью. И что на самом деле является взаимозависимостью. — …Мы не всегда будем рядом, и вы с Липе тоже, — слышу я окончание маминой фразы. — Откуда такая уверенность, что с Сеской обязательно случится что-нибудь плохое? Ты все время пытаешься внушить ей беспокойство и чувство собственной никчемности. — Я думаю о ее будущем с точки зрения ее интересов, а не ваших с отцом. Вы играете с ней, как с любимым щеночком, вам удобно, чтобы она была мягкой, пушистой, всецело от вас зависела и больше всех любила. Конечно, это приятно, и Джерардо искренне считает себя бессмертным, а небо — вечно безоблачным, но хотя бы ты попробуй задуматься о том, что случится, если завтра Франческа окажется на улице, в условиях естественного отбора. — А вдруг у нее все получится? Ты даже не допускаешь мысли, что она может справиться? — До сих пор она хоть в чем-то справлялась? Она мечется, сдается, начинает паниковать, зовет на помощь. — Что плохого в том, чтобы позвать на помощь? — А что хорошего, если однажды рядом может не оказаться никого, а сама ты ничего не умеешь? — В семье трое мужчин разного возраста, готовых помогать Сеске и защищать, не отходить ни на шаг, если понадобится. Но ты упорно хоронишь нас в братской могиле. — Я не хороню вас, я имею в виду, что со временем у тебя и Липе появятся собственные семьи. И мне бы не хотелось, чтобы Сеска жила в одной из них приживалкой. — То есть ты отказываешь ей еще и в шансе выйти замуж? — Это вы отказываете ей в шансе выйти замуж. Своим поведением вы создаете у нее завышенные ожидания и, элементарно, лишаете времени на флирт с парнями. Нормальные девушки ее возраста не проводят столько времени с родственниками. — Раз уж Сеска тебе еще не сказала, не буду вдаваться в подробности, но, поверь, с личной жизнью у нее сейчас все в порядке. — Рада слышать. Хотелось бы, чтобы на сей раз это было что-то серьезное. — Опять. Луиза, перестань программировать ее на то, что ничего не получится. Поверь в свою дочь вместо того, чтобы бояться за нее. — О, и это решит все проблемы. — Это решит часть проблем. Я действительно не понимаю, чего ты пытаешься добиться, постоянно капая ей на мозги. Если, как ты считаешь, Сес ни на что не способна, зачем создавать дополнительную стрессовую ситуацию, пытаться ее переделать, она ведь все равно сломается вместо того, чтобы стать сильнее? А если ей по силам справиться с проблемами, она сделает это, когда будет готова. Зачем заставлять это время наступать раньше? Чего ты хочешь, чтобы было больше в ее жизни — невзгод или счастья? — Предлагаешь подождать, когда само собой рассосется? — Знаешь, Луиза, на самом деле проблема не в Сеске, а в том, что тебя не устраивает, какая она. И ты пытаешься переделать Сес, чтобы она стала более похожей на идеальный образ твоей дочери. А все остальное, так, предлоги. — Правда за правду, Дженнаро. А ты не потому ли не хочешь, чтобы она менялась, что тебя все устраивает, как есть? — Да, устраивает, — с улыбкой в голосе соглашается брат. — Но я готов принять любые перемены, какие она сочтет нужными. — В конце концов, мы оба хотим ей добра, — примирительно произносит мама. — Разница в том, что мои советы она воспринимает в штыки, а тебя слушает. — То, что ты или я считаем добром для нее, не обязательно является таковым. Сеска в состоянии определять сама, как для нее будет лучше. И меня она не слушает, а прислушивается, — уточняет Джено. — Хотя тебя и это раздражает. — В определенной степени, — признает мама. — Потому что, если бы не ты, возможно, она прислушивалась бы ко мне. Какое-то время на террасе становится тихо. — Ты занял слишком много места в ее жизни. И не надо обиженно улыбаться, ты знаешь, что я имею в виду. Сеска не обязана расплачиваться по эмоциональным долгам за всех твоих близких. Вот это уже подло. Сейчас я ее ненавижу. — Мама, я слышала ваш разговор с Джено на террасе. И хочу поставить тебя в известность, что если ты еще когда-нибудь скажешь, что Джено занимает слишком много места в моей жизни, жизни Липе или папы, я просто… Я перестану с тобой общаться. Выхожу, хлопнув дверью. Немного по-детски, конечно, и изначально я не собиралась хлопать дверью, но раз уж так получилось, пусть. Пусть мама знает, насколько меня взбесили ее слова. До слез. — Сеска! Сеска, вернись! Я не хочу сейчас к ней поворачиваться, потому что в глазах у меня стоят слезы, и я боюсь перед ней расплакаться. Но повернуться приходится. — Дочь, послушай. Я ничего не говорила о месте Джено в жизни Липе или папы, лишь о твоей жизни. Ты живешь в квартире Джено. Ты работаешь в бюро Джено. Вы проводите вместе двадцать четыре часа в сутки притом, что вы оба взрослые люди, нуждающиеся в личной жизни и личном пространстве. Так не должно быть. — Это временно, мама! И у нас, у каждого есть личная жизнь и личное пространство! — Каким образом, Сеска? Вы что, помещаетесь в квартире вчетвером? — Давай не будем опускаться вот до такого. — Хорошо, ты права, давай не будем. Ты уже нашла себе квартиру? — Нет, я еще ищу. — И сколько ты просмотрела квартир за это время? — Леа с девчонками обещали сообщить, когда освободится по соседству. — Я не поняла, квартира нужна тебе или Лее с девчонками? Кто должен ее искать? — Мама, не уводи в сторону. Речь не о квартире, речь о Джено. Ты не имеешь права говорить ему такое! Он наш с Липе брат и сын папы, нравится это тебе или нет! — Почему это не имею? Я растила его так же, как и вас. И не оспариваю степень родства между вами. — Нет, мама. Ты не растила его, ты позволила ему жить под одной с тобой крышей, а это разные вещи. Думаешь, я не знаю, что сначала ты собиралась отправить его к дедушке? — У нас с отцом был сложный период, мы рискнули и потратили на то, чтобы приобрести этот дом больше, чем рассчитывали, потому что другой такой возможности могло не представиться. Мы очень много работали, я писала докторскую, нам нужно было заботиться о двух маленьких детях, а тут еще Валерия привозит третьего, даже не потрудившись это согласовать… — Да потому что ты бы не согласилась! — А что в этом странного? Естественно, я думала о том, чтобы отправить его к деду и тете Кьяре. Но не отправила, потому что люблю вашего отца и понимаю, что он хочет быть хорошим отцом для каждого из своих детей. К тому же вы с Дженнаро быстро нашли общий язык. — Ты позволила ему остаться, чтобы сэкономить на добросовестной безотказной няне для меня, а когда Липе подрос, для нас обоих. Тогда тебя не беспокоило, что мы вместе двадцать четыре часа в сутки, что мальчики его возраста не проводят столько времени с младшими братьями и сестрами, что круглосуточная работа несовершеннолетних вообще-то является нарушением трудового законодательства! — Это очень цинично с твоей стороны, так оценивать мои поступки. — Но это же правда, мама. Ты думаешь, он этого не понимал? Думаешь, не поэтому ушел из дома в шестнадцать? — Ему предоставили общежитие в колледже, Сеска. В этом возрасте все подростки хотят самостоятельности. Не драматизируй. — Вот так, да? Это я драматизирую и преувеличиваю?! — Сеска, вы уже давно не дети и не подростки. Джено пора найти себе девушку, жениться, завести детей и компенсировать недолюбленность собственной матерью их любовью, а не твоими чувствами. А тебе хватит играть в спасателя кошечек, собачек, бедненького старшего братика. Пора повзрослеть, заняться собой и покончить с этим эмоциональным вампиризмом. Слезы все-таки брызнули из глаз. Вместо слов, которым я не позволила сорваться с языка. — Я не хочу наговорить сейчас того, о чем мы обе будем жалеть, мам. И не хочу, чтобы этот разговор слышал папа, а он вот-вот придет. Хватит. — Вытираю влагу со щек. — Я тебя предупредила, и я имела в виду именно то, что сказала. Не смей.