Обелиск нашей любви

— Премию в номинации «Лучшее архитектурно-инженерное решение» получают Винченцо ди Агата и Дженнаро Сормио. Проект водораспределительной системы «Джахнури». Винче и Джено поднимаются на возвышение. Награду, одну на двоих — прозрачный куб со множеством контуров различных фигур внутри — ведущий отдает Винче. Поправив очки, Винченцо подходит к микрофону. — Спасибо. Признание коллег — очень ценное и приятное дополнение к чувству удовлетворения, которое испытываешь, решив поставленную перед тобой инженерную задачу. Он передает куб Джено и уступает ему место у микрофона. Брат наклоняется, чтобы его лучше было слышно. — Спасибо. К сказанному Винченцо хочу добавить: часть награды, предназначенная мне, на самом деле, в равной степени принадлежит человеку, который больше всех волновался и переживал из-за этого проекта — моей сестре Франческе. Да уж, сколько моих нервных клеток погибло из-за этого водовода, а вот поди ж ты — все равно приятно. Я смотрю на дом и понимаю, что он думал обо мне, когда делал проект. Белоснежный, легкий, с резными панелями, защищающими от солнца верхние части окон, и резными перилами на террасе, с окнами «в пол», которые могли бы смотреть на море или в лес, деревянными дощатыми полами, на которые тепло и упруго наступать, и внутренней лестницей с перилами, украшенными резным орнаментом с тем же мотивом узора, что и наружные, с уютом маленьких комнат на втором этаже и свободным пространством первого этажа… В этом доме нет духа холодной техногенности, который мне так не нравится в современных домах, скорее, здесь присутствует что-то традиционно-средиземноморское, с легкой ноткой мавританского стиля, без излишней помпезности и изгибов. Не похожий ни на какой другой, в своем, особенном стиле, это дом для тепла, любви, жизни. Этот дом — я, моя мечта, неожиданно материализовавшаяся в виртуальной реальности рабочей программы Джено. Глядя на экран, мне хочется пищать, визжать, бросится на шею брата, но я выбираю другой вариант: — Можно? Джено улыбается и кивает. Я выхватываю у него планшет, устраиваюсь поудобнее, и начинаю «ходить» из комнаты в комнату, как хозяйка, мысленно прикидывающая, что из мебели куда поставить. Да, нагло, но это мое, сразу и навсегда мое, без процедур перемены собственника и юридического оформления, по одному взгляду и пропущенному удару сердца. — Да, Сес. — Купи мне средство от простуды, — осипшим голосом хриплю в динамик мобильного. Через полтора часа, которые я бессильно продремала в жару на диване, Джено ногой и локтем открывает входную дверь. Разлепив отяжелевшие веки (поднимать свинцовую и дурную голову лень) я вижу, как он входит с двумя бумажными пакетами в руках и сумкой для ноутбука под мышкой, и веки снова опускаются. Из кухни доносится тихий перезвон керамики и металла, характерный щелчок включаемого чайника — от этих звуков болеть становится уютнее, и я опять задремываю. — Ну-ка, вставай, — Джено ставит поднос на столик перед диваном. Даже с закрытыми глазами я ощущаю исходящее от подноса тепло. Внутренний жар реагирует на него отвращением, как и на запах пищи. — Вставай, вставай, — Дженнаро переводит меня в сидячее положение, несмотря на пассивное сопротивление. Медленно приоткрываю глаза и протягиваю руку за кружкой. — Сначала завтрак. — Не хочу, — тяну капризно, но моих губ касается ломтик помидора, и я покорно прожевываю. Помидоры, огурцы, оливки, мацарелла и камамбер. Свежайший, еще теплый хлеб с корочкой. Любимый завтрак детства. В принципе, я могла бы вооружиться вилкой сама, но зачем, если меня уже и так кормят? А вот лекарство приходится пить самостоятельно. Обещанный «вкус лесных ягод» оборачивается привкусом пластмассы в кипятке. Торопливо глотаю мерзкую обжигающую горло жидкость, пока Джено отвечает на звонок своего мобильного. — Кто там? С работы или Сильвия? — после горячего питья голос звучит не так скрипуче. — По работе, — отвечает Джено и добавляет: — Липе сказал, заедет вечером. Он уносит поднос обратно на кухню, достает ноутбук и удобно устраивается на противоположном краю дивана. — Теперь спи, если хочешь, а я пока тут поработаю. Джено по утрам — это чудо. Сонное, взъерошено-кудрявое, с полузакрытыми глазами неспешно и целенаправленно продвигающееся к кухне. — Доброе утро, — я подношу к его губам один из трех оставшихся от вчерашнего пиршества крекеров. Моей будущей невестке необходимо знать маленький секрет — окончательно Джено просыпается только после того, как что-нибудь съест. Он прожевывает и тянется за следующим. Вытряхнув из разорванной пачки на ладонь последний крекер, Джено делает шаг к корзине с мусором и брезгливо морщится, увидев, что та переполнена. — Как ты? Температура в норме? — Кажется, да. — Кажется ей, — ворчит Джено, на всякий случай прикладывая тыльную сторону ладони к моему лбу. Со сна брат горячий, так что проверка проходит успешно. Да и чувствую я себя, действительно, на порядок лучше. — Чур, я в душ первая. — У тебя десять минут. — Двадцать. — Двенадцать с половиной. — У-у-у, — корчу я умильно-просительную рожицу. — Пятнадцать, — улыбаясь, уступает брат. Когда я в халате и полотенце, обмотанном вокруг головы, выхожу из ванны, Джено заканчивает мыть посуду. Черт, и почему мужчины на кухне смотрятся настолько обалденно? Ничего особенного не делая, одетые в старые майку и джинсы? Может, все дело в том, как по утрам падает солнечный свет? Надо будет проверить на Элии, беру я себе на заметку. — Я вымыл посуду, ты готовишь завтрак, рок-звезда, когда проснется, пусть вынесет мусор, — распределяет Джено обязанности перед тем, как брызнув на меня водой с кончиков пальцев, пройти в ванную. — У тебя бритва есть? — слышится уже оттуда. — Слева в нижнем ящике, — отвечаю я. Впрочем, мне все равно нужно забрать фен, поэтому, постучавшись, я заглядываю в приоткрытую дверь ванной, и вижу, как Джено со всех сторон скептически изучает ярко-бирюзовую бритву VENUS. — Боишься не справиться? Может, помочь? — смеюсь я, доставая фен, а заодно и крем для бритья в ярко-розовом флаконе с изображением девичьих ножек. — Спасибо, обойдусь, — бурчит Джено. — Похоже, кое-кто сегодня встал не с той ноги, — показываю ему язык перед тем, как закрыть дверь с той стороны. Липе дрыхнет животом вниз на диване, одна ступня в кислотно-малиновом носке частично висит над ковром. Жалко будить сладко спящего младшенького, поэтому волосы я высушиваю на кухне, стараясь поменьше шуметь, и принимаюсь за готовку. Чуть погодя в кухню, протирая глаза, вползает Липе в синих трусах-боксерах и малиновых носках. Липе утром, во всяком случае, сегодня — чудище. На голове залакированное осиное гнездо, вокруг глаз — огромные черные фингалы расплывшейся косметики. — Который час? — зевает Иполито, протягивая загребущую лапу к сковороде, на которой я обжариваю овощи. — Брысь, — отталкиваю его, так что пальцы успевают лишь испачкаться жиром. Липе обижено облизывает палец, делая вид, что обжегся. Да, это семейное — младшенького тоже надо покормить, чтобы он проснулся. Правда, в его случае гарантии достижения результата нет. Липе вполне может позавтракать и снова завалиться спать. — Вот! — с глубоким возмущением тычет Липе в направлении сковородки. — Вот! Ему, значит, можно, а мне нет! — Выходи за меня, — вместо «доброго утра» произносит Элиа. Ещё слишком сонная, я зеваю и потягиваюсь, и только потом до меня доходит смысл его слов. — Почему ты захотел жениться именно на мне? — Если я скажу, что знал, что это будешь ты, с нашей первой встречи, это прозвучит слишком приторно? — Ну… Да, — смеюсь я. Элиа тоже смеётся, откинув голову на спинку кровати. — Знаешь, на самом деле, раньше, когда я думал о том, чтобы провести с девушкой всю свою жизнь, эта мысль вызывала отторжение. Но когда я подумал так о тебе, это показалось абсолютно естественным. Уже серьезный, он приподнимает голову и внимательно смотрит на меня. — Как тебе такая причина? — Безусловно, впечатляет, но мне тоже нужно подумать… на ту же тему и определить, что чувствую, — улыбаюсь я. — Элия сделал мне предложение, — нарушает мой голос обеденную тишину, — и я приняла его. Четыре пары удивленных глаз резко фокусируются на мне в ответ. — Надеюсь, это не шутка? — боясь поверить и обрадоваться раньше времени, уточняет мама. У папы такое потрясенное, потерянное лицо, что я без труда догадываюсь, о чем он сейчас думает: ещё вчера он катал свое маленькое солнышко на плечах, а сегодня его малышка-дочка собралась замуж. Я подлетаю к нему, обнимаю, целую в щеку. — Солнышко, — папа берет меня за руки. — Элия замечательный молодой человек, и вы прекрасная пара. Но мне нужно время, чтобы свыкнуться с тем, что я стану тестем. — Свыкнешься, а потом ещё и дедушкой станешь, — улыбается мама. — Когда вы планируете свадьбу? — Мы ещё не решили. Месяца через три, наверное. Так и времени на подготовку хватит, и родители Элиа смогут приехать. Складка между папиных бровей ещё не разгладилась до конца, но он уже улыбается, взволнованный до глубины души. — И да, имейте в виду, в выходные Элиа собирается прийти просить у вас моей руки. — А если мы ему откажем? — подтрунивает Липе, на самом деле скорее довольный проявленным женихом уважением к моей семье. — И что ты только нашла в этом ботане? — Он не ботан, он лингвист, — парирую я. Как и папа младшенький рад за меня, но в то же время, расценивает новость о моем замужестве как покушение на свои права родственника. Украдкой я взглядываю на Джено. Опустив глаза, он молча гоняет по столу хлебный катышек. Мама встаёт и целует меня в щеку, обнимая. — Поздравляю, Сеска. Я очень за вас рада. — Торжественно обязуюсь сыграть на вашей свадьбе бесплатно. Но чтоб на репертуар не жаловались, — Липе обнимает меня, громко и мокро чмокает прямо в ухо. Пискнув от возмущения и закрывая рукой оглохшее ухо, я отмахиваюсь от младшенького и попадаю в объятия Джено. — Поздравляю, Сес, — он целует меня в неприкрытую ладонью щеку и уступает место отцу. Папа крепко и надолго прижимает меня к себе. Уютно устроившись в его руках, я прислоняюсь лбом к папиному плечу. — Ты не одобряешь мой брак? Или тебе не нравится Элия? — Мне кажется, тебе, наоборот, стоило бы волноваться, если бы он мне нравился, — подтрунивает Джено. — Не смешно, — отвечаю я. Целый вечер шуточек на тему женитьбы способен набить оскомину даже самой терпеливой невесте. — Он — хороший парень. Рад за вас. — Звучит как-то суховато. — Мне расплакаться? Или в подтверждение своих слов расцеловать его в обе щеки? — Нет, но можешь расцеловать меня и ещё раз поздравить. Он целует меня в лоб, обхватив голову ладонями, наклоняет, прижимая к себе, так что следующий поцелуй приходится в макушку. — Поздравляю, сестренка. Желаю, чтобы вы жили долго и счастливо. — Уже лучше, — я обнимаю брата и закрываю глаза. — Спасибо. Ты же понимаешь, как важно для меня ваше одобрение. — Да, одобрение — это очень важно, — произносит он неожиданно горько и чуть насмешливо. У моего старшего брата много талантов. Но самый большой, пожалуй, не имеет отношения к архитектуре. Джено умеет молчать. Его молчание — это покруче сицилийской омерты, непробиваемая стена, безнадежно гладкая и холодная, в которой не найти бреши и не за что уцепиться. Даже мне, которая знает его почти всю жизнь, временами трудно понять, что происходит за этой стеной. Когда у брата что-то не ладится, когда он расстроен, когда ищет и никак не может найти решение по проекту — он молчит. Я не прерываю этого молчания, моя задача в такие минуты — просто быть рядом, в какой-то степени это успокаивает, помогает ему, я знаю. Снова набираю Джено и снова гудки. — Милый, прости… Все, не могу больше. Я знаю своего брата. Джено уходит на дно, когда ему плохо. В этот раз он не отвечает на звонки уже больше двух суток. Что-то случилось. — По-моему, ты преувеличиваешь, — осторожно высказывается послушно развернувший машину Элия уже по дороге обратно в город. Я молчу, нетерпеливо покусывая согнутый указательный палец. Элиа искоса заботливо поглядывает на меня, но больше ничего не добавляет. Мы поднимаемся на шестой этаж, в квартиру Джено, я звоню, стучу, прекрасно понимая, что это бесполезно. Его здесь нет. — Может, расспросить соседей? — спрашивает Элиа, реагируя на мой испуг. Я отрицательно качаю головой, усевшись на верхнюю ступеньку лестничного пролета. Снизу вверх смотрю на Элиа. Кажется, он уже всерьёз проникся моим беспокойством. — Не нужно, — я выдавливаю из себя улыбку. — Запасной ключ у консьержки. — Тогда я схожу спрошу её, если хочешь. Я киваю. Мы вместе спускаемся к консьержке, чтобы узнать, что в ее смену — а это с сегодняшнего утра — Джено не появлялся и не выходил из квартиры. — Может, он остался у девушки? — озвучивает Элиа самый очевидный вариант. — Возможно. — Я стараюсь говорить спокойно, чтобы не усугублять впечатление истеричной, контролирующей всех и вся особы. — Ты езжай к себе, сможешь поработать в тишине, а я подожду брата. — Уверена? — Да, он должен скоро появиться, завтра понедельник, рабочий день. — Жаль, что так вышло, — с сожалением произносит Элиа и целует меня на прощание. — Позвони, когда он появится. И если не появится — позвони. Я киваю и остаюсь ждать. Одна, усевшись на лестнице и прислонясь к перилам. Не хочу и не могу сейчас входить в квартиру Джено, зная, что его там нет, и не зная, где он. Сосед с собакой, возвращаясь с прогулки, останавливаются поздороваться. Этого дворнягу мы с Марией подобрали щенком года три назад и с помощью Джено пристроили в хорошие руки. Люблю, встречая своих бывших питомцев, убеждаться, что у них все хорошо. Это поднимает настроение, придаёт смысл тому, что мы делаем. Хозяин дворняги предлагает подождать у него, за чашечкой кофе. Я благодарю и отказываюсь. Мужчина говорит, что видел Джено рано утром в субботу, брат уезжал куда-то на машине. Возможно, какой-то аврал на работе. Но ответить хоть на один звонок за два дня можно?! Предупредить? Как бы ты ни был занят… А если то, что он вне зоны доступа, означает, что Джено срочно улетел опять куда-нибудь в Афганистан? Нет, в этом случае он бы точно предупредил. Я уже изрядно озябла и успела впасть в транс бездумного разглядывания металлического пятна, выглядывающего из-под облупившейся краски на перилах, поэтому, когда лифт останавливается на площадке, и из него кто-то выходит, не поворачиваю головы. Шаги приближаются, а потом Джено молча садится на ступеньку лестницы рядом со мной. «Где ты был? Почему не брал трубку?» вертятся на языке вопросы чрезмерно заботливой мамочки или, того хуже, патологически ревнивой жены. Но я ни о чем не спрашиваю, а он ничего не говорит, мы просто сидим плечом к плечу. — Ты два дня не отвечал на звонки, — наконец, произношу я, стараясь, чтобы это не прозвучало истеричной претензией. Брат пожимает плечами. — Сес, взрослому, 28-летнему мужику иногда, знаешь ли, нужно побыть в одиночестве. В одиночестве? Взрослому 28-летнему мужику скорее уж требуется побыть в женском обществе. Хотя, будь дело в женщине, Джено бы не скрывал и не прятался… Да и сексом, алкоголем, марихуаной, ничем таким от него не пахнет. Хотя, это может всего лишь означать, что там, где он провёл эти два дня, не было выпивки, но зато имеется душ. Может, виной всему тяжелые наркотики? Абсурдная мысль, но… нет, у наркоманов зрачки сужены, а у Джено нормальные, даже слегка расширены. Он замечает, что я приглядываюсь к его глазам, и моментально догадывается почему. — Этого лучше не знать никому… — начинает Джено и замолкает, опустив глаза и закусив нижнюю губу. Я замираю в ужасе и неизвестности. — Но раз уж ты меня раскусила, признаюсь: я заразился… и скоро полнолуние. Страшно не хочется превращаться в верхорька. Ладно б, еще в вервольфа или верпуму, — произносит он трагическим голосом. — Зараза! — успеваю я обидеться перед тем как захохотать — вводной частью исповеди ведь наивно успела проникнуться… — Дженнаро Сормио, у тебя совесть есть? — Нет, — нахально заявляет брат и встаёт, протягивая мне руку. — Пошли, а то зад примет форму ступеньки. У моего старшего брата скоро день рождения. Джено появился на свет пятого апреля — ровно за три года и восемь месяцев до моего рождения. В дате рождения у нас обоих присутствует одна и та же цифра — 5. Только у меня это пятое февраля. Нужен подарок. За 22 предыдущих дня рождения, которые он отмечал вместе с нами, и столько же рождественских праздников я успела передарить ему все чертежные принадлежности, портфель, тубус, любимые книги. К тому же я прекрасно помню, что дарили ему остальные родственники и друзья. Так что в наличии имеется длинный перечень исключений, и пока пустой список подходящих подарков. Часы у него есть, к тому же он их не носит. Дарить одеколоны бесполезно. Максимум чем может пахнуть от Джено — каким-нибудь хвойным дезодорантом. Он не выносит парфюма, так же как вычурности и притворства. Собственно, для него искусственные запахи — часть и первого, и второго. Спросить самого именинника, как он поступил со мной в этом году, — не уверена, что он не отшутится, назвав какую-нибудь ерунду, чтобы облегчить мне задачу. Или не попросит того же, просто для симметрии. А я пока не готова пройти через подобное испытание. Липе стягивает джинсы и остается в истинно рокерских трусах — черных шелковых с пиратским принтом из черепов и скрещенных костей. — Что, старпер, слабо? — насмешливо прищуривается он, с вызовом глядя на Джено. — Слабо по результатам игры посчитаем, — усмехается Джено, расстегивая ремень брюк. Липе — прозрачная, чистая вода, какова бы ни была глубина, на дне виден каждый камушек. Джено — непроглядная синь, невозможно угадать разобьешься ли о камни у поверхности или задохнешься в толще, так и не достигнув дна. Но оба они становятся детьми, оказавшись в море. Подача Джено в мою сторону, мяч с силой ударяется о песок и, срикошетив, бьет по переносице. — Эй, поосторожнее! — кричит Липе. Мгновенная тупая боль, песок режет глаза, кажется, попадает даже в нос. Я хватаюсь за ушибленное место, тру кожу век. — Как ты, солнышко? — обеспокоено спрашивает папа, а Элиа уже обнимает за плечи. — Смотреть надо, куда бьешь со всей дури… — подбежав поближе Липе пытается оценить меру нанесенного мне ущерба. — Больно? Сейчас принесу воды… — Элиа передает меня из рук в руки папе. — Со мной все в порядке, — отвечаю я, пытаясь остановить возникшую вокруг меня суету. — У нее кровь идет из носа… Принесите полотенце… Запрокинь голову, — наперегонки раздается со всех сторон. — Да не идет у меня кровь! — я провожу под носом пальцами и для убедительности демонстрирую собравшимся. — Все в порядке, правда. Чего вы так переполошились? Джено, уперев руки в бока, стоит там же, откуда послал мяч, и разглядывает песок. — Вот лед, он поможет снять отек, — слышу я приближающийся голос своего парня. — Никогда не умела нормально играть в волейбол, — говорю я, принимая из рук Элиа лед в полотенце. — Подожди, сначала нужно протереть, — еще одним мокрым полотенцем подоспевшая Барб вытирает мое лицо. — Солнышко, ты точно в порядке? — перепроверяет папа, заботливо вглядываясь в мою мокрую физиономию. Протискиваются поближе Сандро и Винче. Подтягивается мама. Теперь уже мне становится смешно. Со стороны, наверное, смотрится забавно — столько людей, беспокоящихся об одной девушке. Но попытка улыбнуться отдает болью в носовой перегородке. И место, где стоял Джено, опустело. — Сандро, ты случайно не в курсе, что происходит? — О чем ты? — О Джено. — А что не так? — непонимающе смотрит на меня лучший друг брата. — Уход в себя. Перепады настроения. Ты же видел… только что. — У нас у всех периодически играют нервы, — пожимает плечами Сандро. — Я боюсь, тут что-то большее. — На наркоте он точно не сидит. Это я тебе как специалист говорю. — Я не об этом. Его что-то гложет, причем уже давно. Вот я и подумала, что ты можешь быть в курсе… — Не знаю, о чем ты. Но даже если проблемы есть, Сеска, отстань от него. Он — взрослый мужик и справится сам. Понятно. Крепкая мужская дружба в действии. Даже если Сандро что-то знает, то ничего не расскажет. Я подхожу и обнимаю Джено осторожно-бережно, как самое дорогое, хрупкое и воздушно-невесомое. — С днем рождения, — шепчу перед тем, как поцеловать в щеку. Джено не двигается, и я замираю вместе с ним, виском к щеке. Мы близко и далеко, брат молчит, он сейчас закрыт, застегнут на все пуговицы души. Почти физически ощущается исходящее от него напряжение. Пальцами я глажу его по затылку, как маленького, успокаивая, легким давлением ладони побуждая опустить голову мне на плечо. Джено чуть отступает, сутулится и лбом прислоняется к моей ключице. — Что с тобой? — выдыхаю я так тихо, что эти звуки остаются лишь между нами двумя, неслышные остальному миру. По характерным подрагиваниям его тела я вдруг понимаю, что он смеется. — Что? — спрашиваю я, уже и сама придерживая смех в уголках губ. — Ничего, мамочка, — улыбается он, поднимая голову. — Сильно я тебе врезал? — спрашивает Джено, кончиком большого пальца осторожно проводя по переносице. — Терпимо. — Прости. — Мирись, мирись и больше не дерись? — улыбаюсь я, предлагая согнутый мизинец. Брат продевает в него свой. День снова становится безоблачным. Тучки, набежавшие было на мое хорошее настроение, рассеиваются без следа. Внезапно дверь открывается и будничным тоном брат произносит: — Будешь пить чай? Я следую за ним на кухню, настороженно и внимательно наблюдая, как Джено расставляет чашки. Буря миновала, но что послужило ее причиной? — Давай я, — нарезаю лимон мелкими дольками. Джено тем временем достаёт из шкафчика сахар и разливает по чашкам вскипевшую воду. Мы молча сидим друг против друга и пьем чай. Минуты тянутся, за окном, на улице, зажигаются фонари, слышатся удары мяча об асфальт на спортплощадке и возбужденные возгласы детей. Но брат, похоже, не слышит этих звуков, он смотрит куда-то сквозь пространство, и эта непривычная отрешенность отзывается мурашками на моей коже. — Джено, посмотри мне в глаза… — Что? — он отвлекается от блуждания где-то там, далеко, куда мне нет хода. Я обхватываю его лицо ладонями, заставляя сфокусировать взгляд на мне. Долго вглядываюсь в невозможно близкие, усталые, родные глаза. — Тяжеленная плита, давящая душу… Спрашивать бесполезно, да? — Вот и не спрашивай. Он прислоняется своим лбом к моему, закрывает глаза. — Даже безымянную тяжесть можно разделить… — Или умножить… — Это из-за меня? Я могу помочь? — Нет. — «Нет» — ответ на первый вопрос или на второй? — На оба. — Неизвестность — тоже тяжелая плита. Не знаю, легче ли она твоей… ты молчишь, значит, легче… и это до ужаса пугает меня, Джено. Но если ты думаешь, что я оставлю тебя наедине с этой тяжестью, то это полный бред, понял? Он бесшумно соскальзывает вниз, на пол, и зарывается лицом в ткань моей юбки. От неожиданности я замираю, боясь пошевелиться, боясь тронуть, спугнуть. Не хочет говорить — пусть. Если ему так легче — пусть. Пусть молчит. Я кладу ладонь поверх этой упрямой головы и большим пальцем нежно глажу висок, там, где мягкая гладкость кожи переходит в жесткую курчавость волос. Джено молчит, лишь ещё крепче вжимается лбом в мои колени. Я глажу и глажу его волосы, успокаивая, утешая как маленького. Я люблю тебя, я здесь, рядом, и хочу тебе помочь. Если кто-то и сможет понять, о чем я, так это Липе. — С Джено что-то происходит в последнее время. Он пропадает, не берет трубку, я чувствую, что ему плохо, но он не хочет об этом говорить. Младшенький отвечает не сразу. Но я знаю, что не ошиблась, Липе понял меня. Брат задумчиво крутит в руках бутылку пива. — Сес, это прозвучит как бред, наверное, но мне кажется, Джено боится. У тебя помолвка, скоро свадьба, ты собираешься переехать в Болонью и все такое… — Он что-то тебе говорил? — Он сказал, что теперь большую часть времени за тобой придется присматривать мне, потому что от Рима до Болоньи ближе, чем от Неаполя. Фраза вполне в стиле Джено. А умозаключения, которые вывел из нее Липе… — О чем еще вы говорили, когда он приезжал? — Да ни о чем особенно. Сходили в спорт-бар, выпили немного. Ни один мужчина в здравом уме не признается, что ему страшно кого-то терять. И ты знаешь, как Джено умеет молчать, — улыбается на последней фразе Липе. Да уж, я знаю. — И потом, его ведь в каком-то смысле уже бросали самые близкие… папа, Валерия, — добавляет младший брат. — А ты очень много значишь для Джено, больше чем кто-либо другой. Ничего себе, Липе-аналитик! Если его догадка верна, то… то… Да как в эту курчавую светлую голову вообще могло прийти такое! Он меня потеряет?! Я его бросаю?! — Придурок! Господи, какой же он придурок, — выдыхаю я. Выдох отзывается болью в груди. Неужели мой старший брат и в самом деле считает, что я могу предать его, уйти, не оглядываясь, как Валерия?! Что он так мало значит для меня, что я забуду о нем, едва переехав в Болонью? Боль комом подкатывает к горлу, когда я представляю себе лохматого, курчавого мальчишку, которого безалаберная мать привезла к практически незнакомому отцу и оставила на проходной вместе с чемоданом. Неужели этот испуганный мальчишка до сих пор живет в Джено, боясь поверить, что когда мы взялись за руки в коридоре у родительской спальни, это было навсегда, что он больше не одинок и отныне нас двое? «Из всех калеченных животных я был первым, кого ты подобрала»… И мама… никогда ей не прощу. Как она могла… — Мама как-то сказала Джено, что он занимает слишком много места в моей жизни. Видимо, он решил, что сейчас подходящий момент освободить жизненное пространство. Липе сочувственно кивает головой. Думаю, в этой ситуации ему жаль всех троих — маму, Джено, меня. А я жалею о так и несказанных тогда словах. Нужно, да, нужно было сказать Джено, что в моей жизни всегда есть и будет место для него, что без него это буду уже не я, а лишь половина меня сегодняшней. Такие очевидные вещи тоже надо говорить, хотя бы иногда. У нее умные светло-карие глаза. Именно такая женщина сможет быть с Джено. Красивая. Спокойная. Уверенная. Она не будет душить его своей любовью, пытаться заполучить его целиком. Она знает, что это невозможно. Она так же самодостаточна, как он. Сильвия не станет из страха пытаться удерживать его рядом с собой. Не будет возражать против его опасных путешествий, понимая и принимая эту потребность как неотъемлемую часть его личности. Она нравится мне. Я бы хотела стать такой же в 28. *** Дверь открывается и передо мной появляется футболка Джено, только почему-то отдельно от ее владельца. Ниже футболки виднеются протертые джинсы и узкие босые ступни, выше футболки — зеленые глаза и шапка мелких светлых кудряшек. Эти детские кудряшки смотрятся довольно странно рядом с сетью мелких морщинок на лице. — Чао, Сеска! — Чао, Валерия. Мы расцеловываемся в обе щеки, и я шагаю вглубь квартиры. Тут и там валяется несколько сильно потертых объемных рюкзаков, плакаты, майки и банданы с революционной, гринписовской и правозащитной символикой. На диване в гостиной распластался и спит какой-то полупанк, еще двое дрыхнут на ковре прямо в грязных видавших виды ботинках. — Против чего на этот раз собираетесь протестовать? — интересуюсь я у Валерии. — Против вульгарного капитализма и жадности финансистов, — как нечто само собой разумеющееся произносит Валерия. — Надолго? — Пока долларовые и евро уроды не поймут, что мы им не позволим… Лучше бы я не спрашивала, Валерию понесло — похоже, я сейчас услышу не только ее митинговую речь, но и всю программу действий. Краем уха улавливаю, как хлопает дверь ванной и, повернувшись, вижу еще одну активистку в халате Джено. — В таком случае, вам не мешает снять какой-нибудь хостел, — обрываю я Валерию. — Джено предлагал, — пожимает плечами она, — но я бы предпочла, чтобы эти средства он внес деньгами. Один из основных принципов борьбы — тратить как можно меньше на себя. Мы поживем здесь и сэкономим. Она поживет здесь с компанией экстремалов, которых, вполне вероятно, и сама едва знает, и сэкономит на нервах своего сына, на его пропавших вещах, сломанной мебели и безнадежно испорченной после таких визитов одежде, на невозможности работать в этом таборе и бессонных ночах после их отъезда, когда с покрасневшими глазами он будет пытаться успеть завершить в срок работу, от которой они его оторвали. Я-то знаю, как это обычно бывает. Внезапно у меня случается озарение — я вспоминаю о квартирке Леи, она пустует, и Лея осенью собирается делать там ремонт. — Мне кажется, вам было бы удобнее устроиться поближе к центру, — запускаю я пробный шар. — У моей подруги квартира около муниципалитета и она будет рада внести свою лепту… Удобство местоположения оказывается привлекательным аргументом. Я звоню Лее и излагаю ситуацию. Она сочувствует левым, да и квартиры в преддверии ремонта ей не жалко. Несколько раз и совершенно искренне я повторяю в динамик мобильного свое «спасибо». — Значит, план такой: завтракаем, собираемся и перебазируемся, — бодро объявляю я. Конечно, желательнее было бы сразу «собираемся и перебазируемся», но Валерия уже заварила кофе. Смотрю на Валерию, открывающую все дверцы подряд в поисках чашек и съестного, и недоуменно спрашиваю себя — как вообще папа умудрился на ней жениться? Да, в 18-ть она была красавицей, но неужели странности этого существа когда-нибудь можно было списать на юношеский максимализм? Она продолжает щебетать о том, как удачно они провели демонстрацию в Париже, как клево, что их здесь планирует поддержать несколько профсоюзов, а мне обидно, до слез обидно за Джено. За то, что ни на секунду ей не приходит в голову спросить, чем он жил это время, есть ли у него девушка, все ли в порядке с работой, что там, за этой чертовой тяжеленной плитой. Осмелюсь предположить, Валерия даже не подозревает о ее существовании. Наконец, кофе выпит, сборы закончились, компания вываливается из квартиры со всем своим разношерстным скарбом. Валерия в поисках ключей принимается рыться в рюкзаке, чертыхаясь по мере поисков все чаще. — Наверное, внутри остались. Возвращаемся обратно в квартиру, осматриваем все столы, тумбочки, диван и углы за ними. — Может, так оставим? Предупредим консьержку и дело с концом, — предлагает Валерия. — Нет, — стараясь сдерживаться, отвечаю я. Хором перетряхиваем рюкзак Валерии, вывалив на пол его содержимое. — О, нашел, — раздается возглас вывалившегося из ванной в полузастегнутых джинсах бородатого детины. — В заднем кармане, хорошо в очко не упали. Прелестно. Просто слов нет. Забираю ключи, категорически приказав себе потом продезинфицировать их и руки, запираю квартиру и молча опускаю ключи себе в карман, предварительно обернув влажной салфеткой. Отвожу компанию к Лее, предупреждаю тамошнюю консьержку о том, чтобы не давала им ключи с собой, и возвращаюсь к Джено, чтобы убраться. Не хватало еще, чтобы Сильвия обнаружила забившие сток в ванной блондинистые и рыжие волосы, не говоря уже о том, что за каких-то пол ночи и пол утра они умудрились основательно загадить всю квартиру. Я протягиваю ему ключи со словами: — Знаешь, единственное, что удерживает меня от убийства Валерии, — мысль о том, что если бы не она, у меня не было бы такого брата как ты. Мы улыбаемся друг другу. Кончиком глаза я в очередной раз ловлю внимательный взгляд Сильвии. Я боюсь испортить отношения Джено и Сильвии, потому что как-никак это первые за несколько лет долговременные отношения моего брата, но, с другой стороны… Мне не нравится, как она смотрит на нас с Джено, каждый раз, когда видит вместе. Очень внимательно, исподтишка, выжидающе. Чего она ждет? Что хочет увидеть? Меня беспокоит еще и то, что она молчит. Если ей что-то не нравится, если ее что-то смущает, она могла бы сказать об этом, поговорить со мной или с Джено. Но она молчит. — Хочу познакомить вас кое с кем, — добавил Липе. Нет, я, конечно, видела и была знакома со многими его девушками, но тон, да и сами слова, что он сейчас сказал — такое было впервые. Традиционно, в нашей семье нарочито небрежный мужской тон свидетельствует о важности того, что говорится. Так обстоят дела с папой, и Липе унаследовал эту его черту. О самом важном, самом значимом для них оба любят говорить или мимоходом или смеясь. С Джено еще сложнее — он о таких вещах не говорит вообще. — Кто она? — так же небрежно спросила я. — Увидишь, — улыбнулся Иполито. Она оказалась очень миниатюрной, хрупкой, но не худенькой до анорексии, в отличие от многих поклонниц и девушек Липе, с густыми темными волосами, стриженными лесенкой, но все равно достававшими ей до пояса. Черты лица у нее были мелкими, но очень правильными, а из-под густой челки смотрели «газельи» кофейные глаза настоящей дочери пустынь. Одета она была просто, в недорогие джинсы и тунику, единственным изыском были резные восточные серьги в ушах. — Это Лейла. Моя сестра Франческа, мой брат Дженнаро, — представил нас Липе. Лейла, дочь ливийских эмигрантов, работала официанткой в баре, где с ней и познакомился Липе. Несмотря на сомнительное занятие, она производила впечатление скромности и простоты. Внимательные и глубокие глаза говорили, что судьба не баловала ее, заставив повзрослеть раньше времени. Но, самое главное, с первой секунды нашей встречи, я поняла, что с Липе у них все всерьез. В том, как они смотрели друг на друга, как бережно прикасались, была абсолютная открытость, абсолютная беззащитность. Они открыли и отдавали друг другу все, безоглядно. И я вдруг осознала, сколько рассудочности вложено в мои с Элией и Джено с Сильвией отношения. Не расчета, но рассудка, соображений удобства, схожести вкусов и образа жизни — всего того, что Липе и Лейла легко выстраивали теперь силой своего взаимного притяжения, а мы стремились получить готовым, чтобы компенсировать отсутствие главного. Я перевела взгляд на Дженнаро, так же внимательно рассматривавшего Липе и его девушку и, почувствовав мой взгляд, брат повернул голову. Он тоже понимал это — иначе, откуда бы взялась болезненная тень сожаления о невозможном, которую я разглядела в его глазах. После ужина Липе ушел с Лейлой. Я смотрела им вслед, и вспоминала первый ужин с Элией. И чувствовала себя редкостной сволочью. Джено исчез, даже не утруждаясь выдумыванием причин. Мы простились на стоянке, избегая смотреть друг на друга. — Ну, что такое? — спрашивает Джесс. — Кажется, я поторопилась. — В смысле? — В смысле с решением выйти замуж. — Ах, это… — отмахивается Джесс, зажигая сигарету. — Ну и что подвигло тебя к такому выводу, интересно? — Элиа мне нравится. Он очень хороший. Но я не люблю его. Точнее, люблю, но не так, как следовало бы. Недостаточно. — Чушь, — выдает Джесс после первой затяжки. — Есть три разновидности того, что романтичные девушки вроде тебя подразумевают, говоря о любви. Первое — как это называют у вас на Сицилии, — она морщит лоб и щелкает пальцами, пытаясь вспомнить, и в итоге выдает на английском, — «удар молнии». Безумное физическое влечение, безумный секс, но в остальном он чаще всего оказывается конченным засранцем — и ты понимаешь это рано или поздно. Но лучше, конечно, рано. Бесперспективный вариант. Трахаться можно до умопомрачения, замуж — категорически противопоказано. Второй вариант — «моросящий дождик» — то, что у вас с Элией. Цветы, прогулки под луной, взаимоуважение и относительное взаимопонимание, хороший секс. Никаких бурь, катаклизмов, ураганов. Уютный дом с занавесками, пара детишек. Отпуск на Карибах или в Норвегии. Чудно. Идеальный, ровный брак. Возможность такого брака выпадает не часто, поэтому упускать ее не рекомендуется. Вы — отличная пара, уж поверь моему опыту. И наконец, третий вариант — Ромео и Джульетта, Петрарка и Лаура, Гэтсби и Дейзи. Одержимость. Люди делают глупости, сами не понимая, во имя чего. Выдумывают себе идеал, которого не существует, обряжают в него реального человека и поклоняются ему. Лет через пять совместной жизни, когда идеал расползается по швам и остается просто человек, сказке конец. Уверяю тебя, к этому времени Ромео придушил бы Джульетту своими руками, или она бы кинжалом отрезала ему кое-то, чтобы не кобелировал направо и налево. Это болезнь. Она проходит, а люди остаются с порушенными судьбами. Да, вначале сумасшедший кайф, как от наркотиков, но он не длится вечно. И за последствия приходится расплачиваться. Оно тебе надо? — Очень цинично, Джесс. Бывает же и просто любовь, в конце концов. — Да, цинично. Мне тридцать, в отличие от тебя я уже давно не ношу розовых очков и была замужем. Так что я имею право быть циничной. И предостеречь тебя от глупостей. А что касается твоей «просто любви» — это сочетание лучшего, что есть в перечисленных трех вариантах. И она случается один раз в сто тысяч лет. Реже, чем статистическая погрешность. И, насколько мне известно, у нас на горизонте нет никакого Ромео? — Джесс внимательно смотрит на меня. — Или есть? — Нет, просто… — я рассказываю ей о знакомстве с Лейлой. — Господи! Им по восемнадцать! Вспомни молодость, позавидуй немного и успокойся. Это нормальная женская реакция. Все, хватит заниматься самоедством, — Джесс торопливо давит окурок в пепельнице. — Поехали. Мы тебе такую программу приготовили! — в чисто итальянском жесте она целует кончики пальцев. Когда на душе скребут кошки, а на календаре — дата девичника, и ты не уверенна в правильности совершенного выбора, напиваться нельзя. К сожалению, осознание этого посетило меня слишком поздно — похмельным утром. Раскалывающаяся голова, обиженно-протестующий желудок, отвратительный привкус во рту — все физические ощущения показались мелочами жизни в сравнении с тем, что обрушили на меня прояснившееся создание и протрезвевшая память. А ведь начиналось все с пары бокалов шампанского. Широкие плечи… Парень выше меня на полголовы с учётом того, что я на каблуках… льняная рубашка навыпуск… джинсы… металлическая пуговица застежки с логотипом… поднимаю ладони выше и чувствую теплую твердую кожу. Кончики пальцев изучающе движутся вперед, пока не нащупывают тонкую линию шрама слева, у самых ребер. Большим пальцем глажу, обвожу едва ощутимую неровность. Рука, задирая рубашку, скользит вверх, пропустив сквозь пальцы мягкие завитки на груди, замирает на сердце. Глухой и частый стук пульса под кожей — мой или его? Осмелев, пальцы ныряют вниз, за ремень джинсов. Тело под моими пальцами вздрагивает, и запястье тут же перехватывает крепкая мужская хватка. Не нравится? Или слишком возбуждающе? От резкости движения я на секунду теряю равновесие и, чтобы не упасть, свободной рукой и всей тяжестью повисаю на его шее. Страхуя от падения, он обхватывает меня за талию. Слышно, как девчонки хихикают. — Давай, скажем уже… — Ш-ш-ш, — доносится пьяный шепот. Они думают, я не знаю, кто это. Да, я пьяна, и мне море по колено. Но я сразу узнала марку джинсов, не говоря уже о запахе, шраме, очертаниях тела, руках. Высвободив запястье, я повисаю на его шее уже двумя руками, тесно прильнув телом к телу. Он отпускает мою талию, чтобы отодвинуться, но поздно, проверка завершена. Значит, все же возбуждающе… С первого раза нахожу его губы своими. В ушах шумит кровь, ритмично отдаются ударные. Я хотела этого. Хотела так давно, что уже не помню, с каких пор. Да это и не важно, потому что здесь и сейчас он — мой. Я целую его, он не отвечает, но и не отстраняется, хотя должен был бы… должен… и, наконец, размыкает кольцо моих рук. Под смущенное молчание подруг я стягиваю с глаз повязку и смотрю на Джено. — Не угадала, — констатирует хмельная Джесс. Я отворачиваюсь от брата и дрожащей рукой выхватываю бокал у проходящего мимо парня. Мне все равно, что там, пью залпом. — Хватит, — Джено забирает у меня бокал. — Вызовите такси для синьорин, — это уже официанту. Мимо него я нетвердыми шагами прохожу к выходу из зала. После духоты клуба ночной прохладный воздух врывается в легкие, освежает. Глубоко вдыхаю. К клубу подъезжает первое такси, и я ныряю в тень, вдоль стены осторожно двигаясь к внутреннему дворику — пространство вокруг колеблется. Во дворике останавливаюсь, прислонясь к установленному по краю турникету. Из-за угла доносятся суматошные, хмельные звуки прощания. Джено и портье рассаживают девчонок по машинам. Слышно, как Сандра спрашивает: — А где Сеска? Джесс во всю мощь своих легких орет: — Сеска, чао! Хлопает дверь такси, машина отъезжает. Еще одна следом и еще одна, похоже, последняя. Тело постепенно охлаждается, я начинаю трезветь. Шум колес стихает вдалеке, звук шагов приближается. Джено. У него моя сумочка. — Поехали. Иногда интонация — это все. — Решил сделать вид, будто ничего не было? — Садись в машину. — Лицемерие — твое второе имя, — усмехаюсь я. — Идем, Сес. Он мягко, старательно уходит от скандала, но меня это только бесит. Ненавижу, когда Джено переходит на «холостые обороты», делая вид, что истинный смысл слов и поступков не доходит до него. — Значит, все хорошо, да, Джено? Все нормально?! — Пошли. Он делает шаг ко мне. Я делаю шаг назад и оступаюсь. От падения меня спасают турникет и рука, ухватившая за локоть. — Дай мне сумочку! Хочу прогуляться, — я отталкиваю его руку и протягиваю свою за сумкой. Он одним движением выводит ее из зоны досягаемости. — Ты пьяна. — Зато ты трезвый. Даже не помню, видела ли когда-нибудь тебя пьяным. Это ведь так страшно — потерять самоконтроль, правда? — Да, — неожиданно легко соглашается он. — Значит, ты еще и трус, Дженнаро? — Сес, давай, ты выскажешь мне все завтра или хотя бы в машине? — в любое другое время он уже давно бы сгреб меня в охапку и оттащил в авто, но сейчас боится ко мне прикасаться. Вместо этого пытается уговаривать. Напрасные старания. — Я никуда с тобой не поеду! — Хорошо. Тогда я вызову тебе такси, — он тянет руку в карман за мобильником. — Мне не нужно твое такси! Мне не нужно, чтобы ты разговаривал со мной как со слабоумной! Не отгораживайся от меня! Не смей! — кричу я, чувствуя, как по лицу текут слезы. Он замирает. Я замираю. Мы стоим и смотрим друг на друга, и ночной бриз пытается вытереть мои щеки, бросая в лицо пряди растрепавшихся волос. — Успокойся, Сес. — Я узнаю этот взгляд. Зрачки, расширенные от боли и вожделения, от сумасшедшего усилия воли, удерживающего на грани и не дающего сорваться. И этот человек просит меня… — Успокойся! Притворяйся! — у меня вырывается полусмех — полурыдание. — Сколько можно?! Тяжеленная каменная плита, да?! Давай, скажи уже, что за ней! Слабо назвать вещи своими именами?! — плача, я ударяю его по рукам, по груди, но вместо того, чтобы заставить пошатнуться, сама теряю равновесие. Джено подхватывает меня, не давая упасть. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? И кому от этого станет легче? — яростно шепчет он в мои волосы. Его руки сжимают меня до треска в ребрах, прижимая так плотно, что становится больно дышать. Но я сама стараюсь вжаться в него еще сильнее. Не отпускай меня… — Я знаю, ты этого хочешь. Я этого хочу. Почему нет? — с бесстыдством отчаяния шепчу я в его плечо. Тело, прижатое к телу, не может не реагировать на очевидный факт — он все еще возбужден. Меня пронзает желание ощутить его в себе, принять в себя, окончательно и бесповоротно, чтобы мы стали единым целым, чтобы вместе пережили пусть краткое, но самое яркое и прекрасное наслаждение из доступных человеческим телам. — Потому что утром одной ночи покажется безнадёжно мало. Потому что утром мы, может, и простим друг друга, но не сможем простить себя, — в его словах сквозит ожесточенная, давным-давно перемолотая совестью тоска. — Я не хочу думать об «утром». Как ты можешь быть таким хладнокровным?! — Кто-то должен думать о последствиях. А трезвый из нас двоих сегодня — я. — Ты не любишь меня. Если бы любил, не был бы сейчас так спокоен. А после этого еще и будешь избегать, — слезы неудержимо текут из глаз, впитываясь в лен рубашки на плече Джено. — Сес, я люблю в тебе даже твою глупость, так что едва ли разлюблю за пьянство, — говорит он со знакомой насмешливо-грустной нежностью. — Я не это имела в виду. — Знаю, — произносит он уже серьезно и отстраняется, чтобы взять меня под руку. — А теперь идем. — Еще минутку… Обними меня. Пожалуйста. — Сес… — протестующе начинает он, но замолкает и снова окружает меня кольцом своих рук. Я прижимаюсь щекой к мокрому пятну на его рубашке. Хочется выть от отчаяния, от несправедливости и непоправимости происходящего. Когда Джено разомкнет руки, все изменится окончательно. Отныне мы будем осторожно обходить друг друга, боясь лишний раз прикоснуться, встретиться взглядом. Я не представляю себе такой жизни. Я не смогу так жить. Джено неожиданно наклоняется и подхватывает меня на руки. Я не сопротивляюсь, обнимаю его шею и снова утыкаюсь лицом в промокшую ткань рубашки. Он несет меня к машине. Осторожно ставит на асфальт, чтобы достать ключи. Открывает дверцу, и я падаю на пассажирское сиденье, уронив локти на колени, а голову на руки. Джено наклоняется, снимает с меня туфли на высоченных шпильках и ставит под бардачок. Я откидываюсь на спинку сиденья, босыми ступнями прикасаясь к резиновому автомобильному коврику. Брат захлопывает дверцу, обходит машину и садится за руль. В зеркале заднего вида взглядом встречаюсь с собой — заплаканные глаза, прилипшие к потному лбу и мокрым щекам пряди волос, темные потоки на лице. Тушь, конечно, водостойкая, но вот тени — нет. Они стекают по моим щекам и подбородку, перетекают на шею и грудь. Мне все равно. Оперевшись затылком о подголовник кресла я сквозь размывающую линзу слез слежу за тем, как мелькают вдоль дороги фонари. Джено останавливается почти под вывеской какого-то бара. Кажется, парковка здесь запрещена, но он выходит и через пару минут возвращается с бутылкой бренди в руках. Перед тем, как тронуться с места, Джено открывает бутылку и протягивает мне. — Пей. — Ты же говорил, я уже достаточно пьяная. — Смотря для чего. Сейчас лучше забыться и стереть память. Я пью из открытой им бутылки. — Но ты будешь все помнить. — Я бы тоже предпочел забыть. Делаю еще один глоток. — А пробовал? — Пробовал. Еще глоток. — И как, получилось? Мгновение он молчит, оценивая возможность дать мне надежду, оценивая вероятность того, что я поверю. Мы обещали друг другу не врать когда-то. Но о самом главном все равно лгали, умолчанием. — Нет. Глоток. — Жалко, что это не какая-нибудь мыльная опера, правда? — я улыбаюсь сквозь слезы. — Выяснилось бы, что тебя перепутали в родильном отделении, и мы бы поженились в последней серии. — Почему именно меня? — по голосу чувствую, что он пытается отвлечь, развеселить. — Потому, что Валерия вполне могла бы перепутать. Хоть раз от ее забывчивости была бы польза. Я снова пью, закашливаюсь, вытираю губы. — Знаешь, я даже согласна на то, чтобы папа оказался не моим папой. Пусть бы выяснилось, что мама выходила замуж уже беременной, что она ему изменила… пусть папе было бы больно, но зато он мог бы стать моим свекром. Вот такая я сволочь… — Ты сейчас не сказала ничего такого, чего бы я сам в свое время не передумал, — невесело усмехается брат. Глоток, еще один. — Ты из-за этого ушел из дома? — В том числе из-за этого. Я снова подношу бутылку к губам. — На самом деле, я должен был уйти раньше. Уехать — к Валерии, в Лондон, в Найроби — да куда угодно. Но я смалодушничал, и теперь… ты сидишь зареванная, с бутылкой бренди, — Джено в сердцах ударяет ладонью о руль. Он понял, что между нами происходит, намного раньше, чем я. Хотя, не знаю, возможно, я просто боялась, запрещала себе понимать, интуитивно зная, что сорвусь, что сил у меня не хватит, и тогда мы потеряем возможность быть если не вместе, то рядом… Но мы ее все равно потеряли… теперь. — Нет, — качаю головой я. — Даже не думай. Ты не должен был из-за меня терять папу и Липе. А они тебя. Джено молчит. Иссякшие было слезы снова текут по щекам — я знаю, какое решение он только что принял. — Уедешь после свадьбы, да? Кения, Афганистан, к черту на рога. Теперь я понимаю, что он там ищет и почему не боится смерти. Отныне и мне нет смысла бояться. Несовместимая с жизнью истина в том, что Джено может заменить собой всех других людей в моей жизни, но никто не заменит мне Джено. Перестать существовать прямо сейчас — в этом есть смысл, это облегчение. Потому что дальше — пытка. Изматывающее, медленное дробление жизни под неподъемной тяжестью запретных мыслей и чувств. Я глотаю безвкусную обжигающую горло жидкость. — Ты обещал мне, помнишь? — Помню, не бойся. Хорошо, что я вырвала у Джено то обещание, еще не зная, о чем прошу. Сейчас, зная цену обещанного, я бы уже не посмела просить. — И знаешь что еще? Я ненавижу Сильвию. Да, ненавижу. У нее глаза цвета этого идиотского бренди и взгляд удава… ненавижу за то, что она может быть с тобой, а я — нет… Дальше память ускользает, наверное, я пила еще, наверное, что-то еще несла в приливе пьяной откровенности. Смутно припоминаю, как Джено нес меня по лестнице в квартиру, как у самой двери, пока он возился с ключами, я вешалась на него и умоляла поцеловать. Единственный, первый и последний раз по-настоящему. Его вымученный шепот: — Сес, перестань, я тоже не железный… Потом наступает уже полный и окончательный провал… до сегодняшнего утра. Это была не я! Голова не моя. Она гудит, трещит и, кажется, плохо держится. Я не могла такое натворить, я не могла нести все то, что наговорила Джено вчера. Это сумасшествие. Извращение. Раздвоение личности. Отвратительно. Мерзко. Никто и никогда не поймет такое. Мама, папа, Липе. Никто не поймет. Господи, а девчонки? Что, если вчерашний перфоманс не затмила даже попойка?! А хуже всего внезапный конец моих воспоминаний. Нет, я проснулась одетая, секса между нами точно не было, но… неужели пьяное забытье поглотило поцелуй всей моей жизни?! Господи! Господи! Господи! Почему я не сдохла этой ночью? Как ты вообще мог позволить появиться на свет такой идиотке?! Согнувшись пополам, вжимая одну руку в живот и нащупывая другой стены, я доползаю до кухни. Что-нибудь обезболивающее… я переворачиваю содержимое выдвинутого ящичка. Но внутри только пустая упаковка от анальгетика, выпитого при последних месячных, и лекарства от простуды, купленные Джено. Всемирная организация здравоохранения утверждает, что любовь это вирус. Почему, интересно, мы такие невезучие, что заболели им не просто в тяжелой, но еще и извращенной форме? И где взять лекарство? И потом… зачем, ради всего святого, я вывалила всю эту хрень на голову Джено?! Как будто ему мало того, что уже есть? Звонит мобильный. — Где ты? — это Сандра. — Платье уже здесь и стилист тоже. — Сейчас… выезжаю. — Что, Джесс тебя еще не забрала?! — у Сандры начинается паника. Теперь звонит домофон. — Эй, утро было добрым? Ты там как? Дрыхнешь еще? — Джесси в своем репертуаре. — Это она, уже подъехала, — преодолевая усилившуюся от обилия звуков головную боль, отвечаю я Сандре. — Я смотрю, девичник удался, — констатирует Джесс с порога. — Доктор Джесс спешит на помощь! — она победно трясет упаковку таблеток. — Боже, храни Джесс! — по-английски искренне благодарю я. — Так, сейчас мы приведем тебя в порядок, — авторитетно заявляет подруга, шагая в кухню прямо на шпильках. Шум воды, треск фольги, и Джесс возвращается со стаканом в руке. — Черт, самое обидное, что я половины не помню. Кажется, отключилась сразу после танцев с шестом. — У меня тоже полный провал, — отвечаю, запивая вранье чудодейственным средством Джесс. Та хохочет. — Ну, тогда наша сверхзадача на сегодня — запомнить, что ты делала и говорила у алтаря. — Готово, — говорит мама, проверив на крепость сцепление диадемы с моей головой, и отступая, чтобы критически оглядеть картину в целом. Девчонки ритуально вздыхают, сложив руки. Я смотрю в зеркало и поражаюсь чудесам визажного и парикмахерского искусства, превратившим зомби во вполне приличный манекен. Дверь открывается. Визг: «нельзя! нельзя!» смолкает, когда подруги понимают, что это Джено. — Буквально на минуту, дамы, прошу вас, — предупреждает Дженнаро шквал протестов, и успокоительно кивает на мамин вопрошающий взгляд. Под предводительством мамы, девчонки покидают комнату. Я остаюсь стоять, избегая встречаться глазами со взглядом брата. — Сес, если ты не уверена, что хочешь замуж за Элиа, не нужно этого делать. Он не знает, помню ли я, что происходило прошлой ночью, поэтому тщательно подобрал слова и сейчас внимательно в меня всматривается. Поцелуя не было. Если бы он был, я поняла бы это по взгляду Джено. Прошлая ночь и ему далась нелегко — осунувшееся лицо, запавшие покрасневшие глаза, но смотреть ими он может честно и прямо. А я… вчера, пьяная, цеплялась за него, предлагая то, о чем нельзя даже думать… больно и стыдно. Господи, как же мне больно и стыдно! — Если ты сомневаешься, подожди. Не делай вид, что все хорошо только потому, что неприлично разрывать помолвку в день свадьбы. Ты еще обязательно встретишь того, кому захочешь безоговорочно сказать «да». А вот сейчас брат уже знает, что я помню. Последняя фраза и тон, которым она произнесена… Он всей душой хочет, чтобы я в нее поверила. Он сам отчаянно хочет этому верить. Хочет, несмотря на то, что эта вера причиняет боль нам обоим. Главное, не расплакаться — повторно нанести макияж уже не получится. — Мы все — я, Липе, папа, Луиза — поддержим тебя, какое бы решение ты не приняла. Даже если сбежишь из церкви на мотороллере. Я улыбаюсь и качаю головой. — Нет, Джено. Я хочу выйти за Элиа. Мне это нужно, чтобы повзрослеть, чтобы стать, наконец, самостоятельной. Чтобы любить тебя чуточку меньше, иначе. Он понимает. На несколько мгновений опускает голову, молчит. Потом поднимает глаза и говорит с вынимающей душу искренностью: — Прости меня, Сес. Я не знаю, когда и что пошло не так, но я все бы отдал, чтобы этого не слу… Я касаюсь его губ кончиками пальцев, останавливая. — А я нет. Я не смогла бы жить в мире, где нас не было, Джено. Мне сейчас больно настолько, что стыда уже нет. И ему тоже, после моих слов вся система самообладания, которую он выстроил, чтобы прийти сюда, рушится. Я знаю это точно, потому что никогда раньше не видела, как мой старший брат отводит глаза, как он силится что-то сказать, но слова адамовым яблоком застревают в горле. Джено был прав. Эту тяжесть не разделить. Ее можно только умножить. Я запрокидываю голову вверх, не давая слезам вытечь из глаз. Плакать нельзя. Нельзя. — Аха! — торжествующе восклицает Липе, перелезая через балконные перила. — Что тут у нас? Приступ предсвадебной паники? — шагнув в комнату, младшенький оглядывает меня. — Подгонять к окну мотоцикл или ты все-таки выйдешь за этого кретина? Я, уже не боясь размазать тушь или помять платье, со слезами повисаю одновременно на двух братьях. — Минута истекла, — тоном, предупреждающим о том, что я начинаю опаздывать, произносит мама, приоткрывая дверь. — Я так и знала, что вы все здесь, — добавляет она уже намного мягче. Мы выходим. Джено садится за руль, мама, я и Липе — на пассажирские сиденья. Девчонки едут следом во второй машине. Кортеж эффектно поворачивает и останавливается у входа в церковь. На ступенях нас ждет папа. Мама поправляет складки на шлейфе сзади, девчонки — на юбке спереди, совместными усилиями они опускают вперед один из слоев фаты, снова приводят в порядок складочки и, наконец, после всестороннего осмотра и одобрения, с букетом в руках я делаю шаг к отцу. У папы в глазах стоят слезы. — Господи, какая же ты у нас красавица! Мама берет его под локоть и шепчет: — Мы заходим. Вы входите через две минуты. Отец целует ее. — Спасибо, любимая. За нашу дочь, за этот день, за то, что мы вместе. Мама возвращает поцелуй, потеплевшим взглядом касается папиного лица, ладонью легким ласковым жестом проводит по моей щеке. — Я тоже вас очень люблю. Улыбаясь, она исчезает за массивной дверью, а мы остаемся дожидаться положенных трех тактов музыки. — Ну, что, готова? — спрашивает папа, предлагая мне руку. Киваю. Перекладываю букет в левую руку, правой беру его под локоть. Папа накрывает мои пальцы своими. Под музыку органа, миновав полумрак входа, мы вступаем в освещенный проход между рядами. Сквозь фату видно не очень четко, но я различаю лица родственников и друзей. Мама с бабушкой, тетя с дядей, Кьяра, Джено и Сильвия, Лейла, родители Элиа в первых рядах, у алтаря со стороны невесты девчонки с цветами и Липе с кольцами, со стороны жениха — Элиа и Томазо. Элиа, не отрывая глаз, следит за тем, как мы движемся по проходу. Он улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ. Начинается венчание. Священник что-то говорит, а мы с Элиа просто смотрим друг на друга. Вот падре задает главный вопрос, и Элиа отвечает торжественным «volo». Моя очередь. Вместо того, чтобы ответить громко, я наклоняюсь к Элиа и шепчу ему на ухо. Боковым зрением в эту минуту я вижу напряженную морщинку между бровей Джено, слегка удивленные лица гостей. — Обещай, что мы уедем в Болонью, — шепчу я, сквозь фату касаясь губами уха жениха. — Но ты же не хотела… — удивленно шепчет Элиа в ответ. — Теперь хочу. — Обещаю, конечно, — расплывается Элиа в счастливой улыбке. — Volo, — громко и твердо провозглашаю я, и мы целуемся еще до того, как произносится сакраментальное «Жених может поцеловать невесту». Он вкладывает что-то в мою ладонь. Ключ. — Мой подарок. Ты знаешь, где и что им можно открыть. Белый дом на утесе с видом на море. Дом, в который я никогда не смогу приехать с Элией. Ни с кем не смогу приехать. Белоснежный обелиск нашей преступившей границы любви. Джено построил его для меня. Я не могу его не принять. Не избавить брата от веса хотя бы этой части нашей с ним ноши. — Не уезжай, — прошу я. — Мы с Элиа переезжаем в Болонью. Останься. Свадебное платье с разошедшимся швом осталось лежать на постели в родительском доме, самолет, разгоняясь, вдавливает тело в спинку кресла. Легкий толчок — и мы отрываемся от земли, уходя ввысь. В иллюминаторе светятся удаляющиеся точки — мой родной город прощается со мной, подмигивая разноцветными огнями. Там, среди этих огней остается человек, которого я всегда буду любить больше, чем это дозволено моралью и здравым смыслом. От перепада давления закладывает уши. На спинке кресла передо мной мерцает экран, предлагая меню для просмотра. Элия спит в соседнем кресле и чему-то тихо улыбается во сне. Я тоже закрываю глаза. Иногда, лучшее, что можно сделать для любимого человека, — отпустить. Мы отпустили друг друга, Джено. Будь счастлив.