Идеальное чапчхэ

      Первое, что сказал Ким Сокджин, когда Юнги открыл дверь, было:       — Ты пианист.       Нет, блядь.       Его сосед заглянул через плечо с широко раскрытыми глазами, не скрывая интереса, что было для него лёгкой задачей, учитывая разницу в росте. Юнги стиснул зубы.       — Да, — резко, с нескрываемым раздражением ответил он.       — Можно войти?       Юнги отпрянул.       — Нет!       — Почему?       Он схватил коробку, может быть, приложив намного больше сил, чем требовалось.       — Зачем тебе надо заходить внутрь?       Сокджин вскинул брови:       — Разве не так обычно поступают с гостями?       — И с каких пор ты мой гость?       — Тебя что, волки воспитывали?       — Чего?       — Я просто так коробку принёс? Простояла у меня весь день, так что это меньшее, что ты можешь сделать.       — Отлично, проходи, — Юнги отступил в сторону, но тут же поднял руку, останавливая. «Гость» едва вздрогнул от неожиданности.       — Извинись перед мамой.       — Что?       — За шуточку про волков. Извиняйся, или можешь идти домой.       — Извини.       Юнги опустил руку.       Никто из них не двинулся, будто пойманные в рамку причудливой картины «высокий солидный и прекрасный молодой человек против слабенького, хрупкого, менее высокого и менее привлекательного человека, которому необходима порция кофеина». Дверной проём был для них слишком мал, и Юнги чувствовал себя загнанным в угол: широкие плечи соседа, на которых безукоризненно сидела отутюженная рубашка, только придавали ему большей статности и красоты. В такой близости он уловил несколько разных ароматов: лосьон после бритья, цветочный кондиционер и что-то сладкое, как карамель или, быть может, это был шоколад…       — Твоя очередь, — прервал Ким Сокджин.       — Моя очередь? — повторил Мин, отвлекаясь от запахов сладостей и парфюма.       — Твоя очередь извиняться.       Он опасно сузил глаза, вперившись свирепым взглядом.       — За что?       — За намёк, что я педофил.       Ой блядь.       — Я никогда… то есть… Это совсем не то, что я имел в виду… — он быстро замолчал, сжимаясь под строгим и пристальным взглядом человека, которого посмел оскорбить.       Если б они поменялись ролями, Юнги был бы в ярости. Он бы требовал чего-то большего, нежели простых извинений. Честно говоря, он бы познакомил лицо такого придурка с кулаком. Мин опустил взгляд вниз, уставился на пол, потом на дырку в носке, где проглядывал большой палец, прекрасно понимая, что ему предстоит.       Ему придётся подавить свою гордость.       — Извини, — честно сказал Юнги.       Ким Сокджин кивнул.       — Теперь можно войти?       Напряжение исчезло, как вытекает воздух из спущенного шарика. Юнги скрыл облегчение и смущение за непробиваемой маской презрения, позволяя Ким Сокджину переступить порог его личного царства, прежде чем со стуком захлопнуть дверь.       Его не волновало, что в доме был беспорядок. Это было бы иначе, если бы он старался следить за порядком, но ничего б не изменилось, даже если б он действительно старался. Квартира была небольшой, а фортепиано занимало половину крошечной гостиной, так что не было никакой возможности собрать и разложить множество партитур, разбросанных по всему полу… чёрт.       И что теперь? Он уставился на спину человека, которого только что впустил. Что, чёрт возьми, люди делают в таких случаях? Предлагают напитки? Это казалось верным решением.       — У меня только кола.       Фактически, она была припасена для двух случаев: для Тэхёна и иногда для себя, хотя он и не любил это дерьмо.       — Чая, кофе нет, воды тоже. Только из-под крана, а оттуда пить не рекомендую, он засорился. Но я могу налить в ванной.       — Кола прекрасно подойдёт, — осторожно согласился Ким Сокджин. Он сидел на диване ровно, стараясь не двигаться, вероятно, потому что вся обивка была в дерьме, а Юнги не двигался, потому что не хотел прибираться ради него. Он хотел дать ясно понять, что это самое бесцеремонное, самое дерзкое вторжение в личное пространство, и он это определённо не приветствует.       — Пей, — он метнул железную банку через комнату — она грохнулась на пол, с шумом покатилась и остановилась, стукнувшись холодным бочком о стену, разделявшую их жилища.       — Отлично.       — Заткнись и пей.       Он бросил ещё одну банку, и на этот раз «Прекрасный молодой» идиот сумел её поймать.       — Ты музыкант?       Юнги буркнул что-то неясное в подтверждение.       — Давно играешь на пианино?       — Как помню себя ребёнком, — пробормотал Юнги, раздумывая. — Слишком давно.       — Ты хорош.       — Откуда тебе знать?       — Ну, я не глухой, а ты — громкий.       — Я не играю после девяти, — кивнул Мин, оправдываясь. — У управляющего с этим проблем не возникает.       — Я не жалуюсь.       Ой всё. Он отвернулся, чтобы вспороть принесённую посылку ножницами. Это был пакет, который мать забыла отправить в первый раз. Юнги принялся расставлять содержимое по кухонным шкафчикам, в массе своей пустым.       У него не было причин волноваться, однако отчего-то чувствовал, как живот скрутило от неловкости, и это ощущение просто так исчезать не собиралось. Он вёл асоциальный образ жизни и не привык к компаниям, кроме Намджуна и Тэхёна, которые были теми ещё придурками. И теперь он не знал, как общаться с нормальными людьми. Блядь, честно говоря, он не был уверен, что хоть когда-то умел.       — Мин Юн. Ги.       Произнесённое вслух имя заставило бросить пакеты и рвануть назад в гостиную. Он обнаружил своего гостя за изучением книжных полок, пухнущих от тяжёлых стопок старых книг и милых безделушек. Среди них были коллекция грамот и таких глупых вещей, как «Награда за лучшее сольное выступление, 3 класс» с выгравированным именем, как будто это было настоящей премией, не меньше.       — Так вот как тебя зовут, — задумчиво проговорил сосед.       — Ты и так уже знал, — напомнил Юнги.       — Я?       — Мог посмотреть на пакете. Не притворяйся.       — Меня зовут Джин, — сказал гость, поворачиваясь спиной к полке. Последние лучи заходящего солнца, залившие комнату мягким светом, упали на его лицо, подчёркивая до неприятного идеальные пропорции. — Ким Сокджин.       — Я знаю, — прервал Юнги, чувствуя себя ужасно злым уродцем. — Закончил с колой?       — Неа.       — Собираешься заканчивать?       — Неа.       Он еще больше нахмурился, свирепея.       Джин улыбнулся в ответ, кажется, не обращая внимание на нервозность Юнги. Сосед приблизился к пианино и коснулся клавиш.       — Ты и современные вещи играешь?       Он был плебеем в мире поп-музыки, так что одарил Джина презрительным взглядом.       — Например?       — Ты знаешь «Youʼre beautiful» Джеймса Бланта?       Юнги выгнал его. ---       Через две недели       Доброе утро.       Какого чёрта?       Не пиши мне сраным утром, если не можешь сказать что-то важное.       Если б он был тем человеком, который использует смайлы, он бы непременно отправил кучу грубостей и злых рожиц, но он не был фанатом нескончаемых эмодзи, так что оставалось уставиться в экран телефона и ждать.       Ты оставил телевизор включённым на всю ночь.       Я смотрел его.       Некоторым из нас необходим сон.       Неужели. Я слышал, как ты пришёл в 5.       Это был не я       Оу.       Верно. Той-бой. Юнги покачал головой. Законно или нет, это до сих пор оставляло неприятное ощущение. Тем не менее это не его дело.       Я сегодня весь день дома.       Юнги уткнулся в телефон:       Да, и что?       Если ждёшь ещё посылки, можешь дать мой телефон. Я распишусь за них внизу.       Хах. Как подозрительно. Наконец он написал:       Почему ты так мил со мной?       Ответ пришёл мгновенно:       Я не пытаюсь быть милым. Я пытаюсь быть хорошим соседом.       Как скажешь. ---       Ты дома?       Ты знаешь, что да.       Да. Я прекрасно расслышал похоронный марш.       Что тебе нужно?       Мне нужно одолжение. Ты можешь спуститься вниз и расписаться за посылку у курьера? У меня руки связаны.       «Чем? — подумал Юнги. — Или кем?»       Он встряхнул головой, отгоняя мысли. Поначалу хотелось отказаться, но что-то заставило резко изменить решение.       Ладно       Спасибо.       Он собирался просто просунуть конверт под дверь и исчезнуть в ночи, будто его и нет, но, кажется, у Джина был сверх чуткий слух, так что он открыл дверь, как только Юнги вышел из лифта. Нежный аромат чего-то невероятно вкусного ударил в нос, стоило соседу выйти в коридор.       — Ох, спасибо.       Завораживающая ослепительная улыбка легко сбила бы с толку простого смертного, но Юнги был непроницаем и лишь едва вздрогнул. Это же можно считать победой, верно?       — Без проблем, — ответил Юнги, с тревогой заметив розовый фартук на шее, розовые рукавицы для выпечки и мастерски уложенные волосы.       — Хочешь пирога?       — Нет, — солгал Юнги, пихнув письмо Джину в грудь.       — Тебе виднее, — Джин пожал плечами, ещё раз поблагодарил за помощь и вернулся в квартиру. ---       Действительно пугающее зрелище предстало перед Юнги, когда несколько дней спустя он возвращался домой. Он просто не мог понять этого. Ким Сокджин проник в его жизнь, как плесень, внезапно и вездесуще.       — Это просто его стиль, понимаешь?       Намджун говорил увлечённо, дожёвывая печенье из тарелки в руках соседа. Вдвоём, прислонившись к двери, они легко болтали, будто были давними хорошими приятелями. Джун, как обычно, балаболил с особым наслаждением.       — Я тебе отвечаю.       — Серьёзно?       — Да. Он не любит, когда люди считают его милым. Настоящий он очень глубоко, понимаешь? У него много слоёв, как у луковицы. Надо просто очистить, раскрыть его, снимать слой за слоем. Аккуратно, старательно. Иногда это жалит, ранит, иногда доводит до слёз. Вот так. О, и ещё он любит выглядеть круто, будто ему пофиг на всё. Это очень важно для него.       — Я вижу, — поддакнул Джин.       — Какого чёрта здесь творится? — Юнги потребовал объяснений, даже не успев дойти до двери.       — О, привет, — обернулся Джин. Он снова был в фартуке, на этот раз с жёлтыми утками по всей ткани. Парень протянул поднос, угощая. Выглядел он как какой-нибудь греческий бог дома и уюта.       — Джин печенье испёк, — сказал Намджун, улыбаясь ярко и беззаботно, будто секунду назад не впаривал здесь полнейшую чушь и гнилую ложь о своём лучшем друге и жизненном наставнике. — Они действительно хороши, ты должен попробовать.       — Нет, спасибо.       Юнги протолкнулся между ними и вошёл, ожидая, что Намджун последует за ним. Или нет. Вместо этого предатель остался снаружи на добрых пятнадцать минут, набивая рот домашним печеньем, не переставая умильно болтать с врагом.       — Он хороший парень, — заявил Намджун, соизволив наконец-то войти. Лицо у него было в крошках, и он всё пытался стряхнуть их.       — Плевать.       — Не знаю, за что ты его так ненавидишь. Он крут.       Юнги резко захлопнул книгу, которую читал до этого, и выпалил:       — Я никогда не говорил, что ненавижу его!       — Не делай из меня дурака. Ты вечно ноешь о нём.       — Когда это я ныл о Ким Сокджине?       — Не на словах, — признал Намджун, — но ты выглядишь, будто только и думаешь, страдаешь и ноешь о нём. И ещё ты такую свирепую рожу строишь, когда он готовит: сидишь и пялишься на стену.       Вот блядь, когда это парень успел стать телепатом?       — В любом случае он милый. Мне он нравится.       Ну охуеть теперь.       Он бросил в его адрес нелицеприятную реплику и направился к холодильнику, найти чего-нибудь выпить. Чёрт, кола, только кола. Тэхён может быть грёбанным захватчиком и организовывать интервенцию крупных государств. Юнги состроил злое лицо, прежде чем щелкнуть колечком и сделать маленький глоток, затем позволил Намджуну шумно обшарить полки, пока не лопнуло терпение. Уставившись на трещину на замызганной плитке, он спросил голосом нарочно невыразительным:       — Это действительно так выглядит?       — Что?       — Что я ненавижу, — он пытался осторожно подбирать слова, — всех.       — Хм, иногда. Но любой человек, проведший с тобой пять лет, поймёт, что в глубине души ты ранимый дурак. Глубоко, в недрах своей души. Глубоко, глубоко, глубоко, глубоко, глубоко-о-о-о в душе.       Намджун увернулся от брошенной в голову книги и усмехнулся.       — Неважно. Как бы там ни было, кажется, Джин мастерски чистит лук. ---       Музыка всегда помогает, если вы чувствуете себя запутанным или грустным, будто брошенным в море. Юнги ступил в это море с головой, хотя и не мог до конца понять причину, по которой ощущал себя так беспокойно и неясно в эти дни. Бах был излюбленным композитором для таких ситуаций, и Юнги потерял счёт времени, пока телефон не запищал, выводя из, как говорил Намджун, «ужасающей концентрации».       Что за песню играешь?       Юнги посмотрел сначала на стену, потом на часы. Дерьмо. Было уже довольно поздно. Он плюхнулся рядом с пианино, прижавшись спиной к ножке, и постарался написать подходящий ответ.       Извини, я прекращу.       Нет, всё в порядке.       Поздно. Я забыл о времени. Больше не повторится. Можешь вернуться ко сну.       У меня с этим проблемы, но это не твоя вина.       Ну и что это, чёрт возьми, значит? Юнги поморщился, потирая лицо ладонью. Ему не нужен этот гемор, серьёзно, совсем не нужен.       В том и была загвоздка: Намджун оказался очень любопытен до личных дел Джина. Очевидно, он узнал много любопытной информации из того разговора под дверью, зашедшего так далеко, чтобы спросить и о Полуголом Мальчике в Плавках. Второе — возможно, имеющее к этому отношение, возможно, и нет — заключался в том, что сам Юнги больше двух недель не видел Полуголого Мальчика в Плавках.       «Не хочу приносить неудобство другим людям», — дословно процитировал Намджун, в один из дней снова заговорив о Джине.       Юнги вздохнул.       Это не было сделано нарочно. Это не его проблема, если Джин думал, будто его отношения воспринимаются неверно или ошибочно. Если он расстался со своим мальчиком из-за разговора с Юнги, это только его проблема. Людям надо меньше париться, что о них думает окружение. Жизнь и без того довольно дерьмовая, чтоб ставить в приоритет проблемы других людей, а не свои. Для Юнги давно не имело значения, что считают другие. Мне пофиг — главное правило Мин Юнги. Однако он не переходил границы и не задевал чувств людей нарочно — он же не придурок. Но если видел, что кто-то поступал несправедливо, то всегда говорил об этом. Он не любил хулиганов и задир, а ещё больше — обманщиков. И если он допускал ошибку, то признавал свою вину. Его мать так воспитала.       Беспокойно отбросив телефон на кровать, он снова сел за инструмент. Его пальцы аккуратно коснулись клавиш, медленно, методично задвигались по клавиатуре, и прикрыл глаза, почти бессмысленно перебирая ноты. Он играл долго, растягивая каждую колыбельную и выдумывая сонаты, идущие из сердца. Он не был особенно хорош или что-то вроде того. Мин Юнги просто делал то, что делал обычно: играл на фортепиано.       Когда музыка остановилась, повисла тишина и в его квартире, и в соседней. Он проверил телефон, — никаких новых сообщений — потянулся, разминая уставшие пальцы, и заполз в постель. ---       Сообщение появилось утром.       Спасибо.       Я хорошо спал.       Надеюсь, ты тоже.       Всё вернулось в норму вскоре после этого.       По дороге домой с учёбы он встретил того самого парня (как там его?) — Чо Кок? Джон Гук? Чу Гун? Чон Кук? — выходящего из лифта; он был завёрнут в уродливую безразмерную розовую футболку, какой Юнги в жизни не видел. Из-под шапочки торчали влажные волосы, а обвисшие плечи футболки наталкивали на рассуждение, что она, вероятно, принадлежала кому-то другому.       Ребёнок выглядел счастливым.       «Это хорошо», — думал Юнги. В конце концов, значит, он не был разлучником. Он столкнулся с Джином в супермаркете на следующий день и в дополнение к привычному кивку получил яркую улыбку. Вместе с улыбкой появилось и «привет», и «как ты?» и даже задорное «хорошего дня».       Он понял, что наступило перемирие, хотя и войны особой не было. Только если односторонняя, и если у кого и стоило спрашивать мнение, то у Намджуна. Никто никого не спрашивал, а Юнги тем более. ---       Всю ночь шёл дождь. Намджун был занят, а у Тэхёна было свидание. Юнги скучал. Он откопал в стопке нот «Остров мёртвых» Рахманинова для четырёх рук и представил, будто играет не один, а с воображаемым пианистом. Он так погрузился в музыку, чувства, что едва расслышал звук сообщения.       Плохой день?       Что?       Эта мелодия.       О чём ты?       Прости, тебе так нравятся заупокойные мелодии?       Это было чертовски грубо, просто ужасно, поэтому Юнги не ответил. Джин прислал следующее сообщение:       Мне нужна помощь, когда ты покончишь с проводами души.       Ему было очень скучно.       А ещё, если честно, чертовски любопытно.       Двадцать минут спустя Юнги обнаружил себя сидящим в аккуратной гостиной соседа, неловко сцепив руки на коленях. Он не знал, что делать, куда себя деть. Не хотелось ни к чему прикасаться. Он ощущал себя грязным чернорабочим, неряшливым низким классом, разносчиком микробов, по глупой случайности попавшим в первый класс. Идеальность и безупречность помещения напрягала, так что он не раз содрогнулся.       — Это неестественно. Ни пылинки. Ты вообще человек?       — Как грубо. Вот твой чай.       Он принял кружку — на боку тонкой золотой вязью красовалось «Лучший дедушка в мире» — и отхлебнул. Ему не понравился и чай: пугающе прекрасный и вкусный, чтоб тебя.       Джин уселся на диванчик напротив Юнги и объявил:       — Я пытаюсь сделать идеальное чапчхэ.       Ну, существовало множество вариантов, чтобы ответить на такое заявление, и Юнги выбрал наиболее очевидный.       — Ты рассматривал вариант с шашлыком из ягнёнка?       Его замечание проигнорировали, начав торжественную речь:       — Чапчхе весьма сложное и трудоёмкое в приготовлении блюдо. Требуется прекрасная техника, профессиональный подход и опытный глаз, а также подготовка.       — Как насчёт пулькоги?       — В чапчхэ будет говядина.       — В ресторане внизу по дороге хорошо готовят лосось пибимпап, — предложил Юнги.       — Вот и славненько.       — Я ненавижу чапчхэ.       — Что?       — Что?       — Что ты сказал?       — Ничего.       — Мне показалось, я услышал кое-что странное, что просто не может быть правдой, поэтому притворюсь, будто ничего не заметил.       — Ладно.       — К тому же ты никогда не пробовал моё чапчхэ.       Это точно. Он никогда не пробовал никакой еды, приготовленной Джином, и сбегал, стоило соседу предложить. Ким так часто готовил, а запахи вкусной еды волнами заполняли комнату Юнги через вентиляцию, что он выработал иммунитет к изысканным блюдам. В такие дни он даже мог контролировать свой голод и заставить живот не урчать. Однако находясь в месте, где эти самые запахи создавались, выдержке Юнги предстояло серьёзное испытание на прочность.       — Я студент кулинарного, — сказал Джин.       Пфф.       — Я это и сам понял.       — Я надеялся, ты окажешь мне услугу.       Опять услуги.       — Какого рода услуга? — ответ требовался немедленно.       — Мне нужно, чтобы кто-то продегустировал моё блюдо и дал рекомендации, чего не хватает.       Юнги сузил глаза, подозревая неладное.       — Почему я?       — Остальные мои рабы заняты.       — Серьёзно, почему я? Почему не попросишь своего парня?       — У меня нет парня.       Юнги взглянул скептически.       — Нет, — продолжил настаивать Джин.       — Угу.       — Чонгук не мой парень, — многозначительно добавил Джин, ставя точку.       Да, точно.       — Конечно, это не моё дело.       — Я знаю, что это не твоё дело, просто хотел прояснить недопонимание. Он не малолетка, а ещё мы друзья.       — Друзья, которые бегают голышом и переодеваются в фартучки?       — Он не был голым!       — А по мне вполне голенький.       — Он был в плавках! — воскликнул Джин. — А без рубашки, потому что пролил на неё тесто. И мы отправили её в стирку вместе со штанами. Чонгук ходит в бассейн, и в тот день тоже занимался, поэтому был в таком виде. А мука… ну, мука, — Джин остановился на середине и нахмурился, сжав руки в кулак. — Почему я должен оправдываться перед тобой?       — Понятия не имею, я перестал слушать после плавок.       Джин закатил глаза.       Довольно. Юнги абсолютно не колышет, кто такой Че Гун, или Джон Гук, или кем бы он там ни был, а уж тем более, чем он занимается. Так что он решил вернуть разговор к прежней теме, подняв палец и сощурив глаза, подарив Джину своё лучшее выражение а-ля Клинт Иствуд:       — То есть ты говоришь, что тебе нужен подопытный кролик.       — Это слишком грубо сказано.       — Зато правда.       — Ну давай. Мне нужно непредвзятое мнение, а ты самый беспристрастный, объективный и честный человек, тот самый чувак, который наименее вероятно скажет мне фигню.       Юнги, названный объективным и честным, был шокирован. Это было единственным объяснением или, может, сахар в крови стал слишком низким, не позволяя судить лучше. Или, возможно, ему в чай подсыпали какой-нибудь галлюциногенный препарат. Он поставил чашку на столик, поджав губы. Просто в этой проклятой квартире было слишком чисто и мило, слишком. А теперь хозяин смотрел на него влажными глазами, большими и чувственными, как если бы на него уставились пять сотен отчаявшихся лупоглазых щеночков разом. Ну уж нет, это дерьмо не действует на него, и Юнги даже стало обидно, что Джин пытался уломать его таким способом.       Юнги открыл рот, чтобы дать сокрушительный отказ, но почему-то вместо этого с языка слетело:       — Хорошо. Я помогу.       Джин вскинул руки в победном жесте.       — Прекрасно! Не думал, что ты согласишься.       «Я тоже не думал», — про себя обречённо вздохнул Юнги. Джин выглядел по-идиотски счастливым, благодарным и невероятно привлекательным, вскочил на ноги и побежал на кухню.       — Вот, — позже сказал Джин, предлагая ему что-то горячее и восхитительно пахнущее в миске. Не чапчхэ, которое, по словам Кима, тоже было прекрасно. Юнги взял ложку, и в то же мгновение желание взять слова назад отпало.       — Ничего себе, — выдохнул он.       — Ага, — Джин улыбался всё шире и шире. — В яблочко.