Все цвета некроса

       Телега, тихо поскрипывая колёсами, неспеша катилась по не слишком ровной дороге. Недавние дожди размочили и без того покорёженную жизнью насыпь, что только способствовало появлению новых ям и более глубоких полос колеи, и теперь ездить по этой дороге быстрее, чем сдержанной рысью, было чревато: не дай боги колесо в рытвину провалится или в ту же калию соскользнёт и всё — ремонта на пол дня; лучше уж неспеша — но ехать, чем поторопиться и встать. А стоять тут было нельзя — упокоище рядом. Дорогой этой вообще предпочитали не ездить, потому и в порядок её уже давно никто не приводил, но иногда случалось так, что нужно было кому-нибудь проехать именно по этой дороге, и люди ехали. С опаской, недоверчиво косясь на раскинувшуюся вокруг пустошь, перебирая амулеты и поторапливая животных, но ехали. Ещё лет двадцать назад это была просто пустошь: степь не степь, поле не поле, огромное и практически ровное пространство, поросшее высокой травой и редким кустарником. Жители близь лежащих деревень пасли тут скот, косили траву, охотились на мелкую дичь. Да, лет двадцать назад тут жили люди, а потом случилась война. Не так много в мире осталось тех, кто ту войну помнил и не только потому, что лет прошло не мало, а потому, что почти всех, кто мог бы помнить уже земля забрала. Война была не то что бы сильно долгой — лет пять всего короли земли делили, но невероятно кровопролитной. А после того как в неё втянули того, кому бы вообще жить не следовало, так и вовсе… Тёмный колдун, имя которого если кто и знал, то предпочитал не называть, долгие года жил в своём маленьком угодье, никого особо не трогал, хотя время от времени и творил беспредел, за что его периодически пытались уничтожить, но безуспешно. Простому люду до этого колдуна никакого дела не было: ну ходят кривотолки о каком-то тёмном типе, ну случается, что где-то люди пропадают или мор начинается — так это дело житейское: королевские поборщики тоже не брезговали и мечами порубить, и скотину всю угнать, оставляя деревню голодать. Но война внесла свои коррективы. Какой-то военачальник одной из армий решил, что раз уж война, то и тревожиться не о чем, и прошёлся сметающим всё на своём пути маршем по окраинным землям. Да не просто прошёлся, а дань с неё собрал, как живую, так и кровавую. Поговаривали даже, что одинокий и древний замок штурмовали, но то ли не справились, то ли бросили — с ходу захватить не получилось, а устраивать осаду никто не собирался. Колдуну подобное не понравилось, очень сильно не понравилось. Последнее, капитальное сражение именно в этой пустоши и случилось. Просторная равнина оказалась местом самым подходящим, чтобы схлестнуть две тысячные армии. Каждый из противников рассчитывал именно здесь закончить войну и не иначе, как своей победой, поэтому сюда привели не только воинов. Никогда ещё в мире не было столь масштабного магического сражения. Мастера тайных искусств состязались друг с другом даже с большим азартом, чем мерявшиеся силами воины, но всё это утратило всякий смысл, когда на изрытое мощными заклятьями и покрытое телами павших поле вышел тёмный маг. Это сражение не выиграл никто. Все остались в этих землях. Мало кому удалось их покинуть, а те, кому удалось, прожили не долго, да и не прожили — просуществовали, мучаемые призраками прошлого, дрожа от страх и впадая в безумие. О случившемся здесь вечной памятью осталась только покрытая костями павших пустошь, над которой время от времени проносился мученический стон. Поначалу с этой пустоши то и дело выбирались страждущие духи и разного рода нежить, но со временем с этой неприятностью справились: духов изгнали, нежить упокоили, кое-где поставили священные тотемы, кое-где навели защитные барьеры, и пустошь стала вполне безопасной. Но люди всё равно старались её избегать: кому захочется пройтись по могильнику, в котором всё ещё живо тёмное колдовство? А колдовство всё ещё было живо. Никто не знал, что сталось с колдуном. Кто-то говорил что он, сотворив своё тёмное дело, вернулся в свои земли, где и живёт по ныне, а кто-то говорил, что уйти ему всё же не дали, и он, как и все прочие, остался тут и то ли помер и теперь злобным духом охраняет свои неупокоенные останки, то ли просто оказался заперт в пустоши магией тех, кто ему противостоял. Так или иначе, иногда смелые путешественники, выбравшие именно эту дорогу, видели чёрный смерч, поднимающийся от безжизненных земель до самого неба извивающимся жгутом, слышали жуткие завывания и видели блеклых призраков павших тут воинов. Иногда по равнине гуляло призрачное пламя, иногда она тонула в густом, как молоко, и холодном, как снег, тумане. Случалось и так, что люди слышали плач и зов, и многие из тех, кто на него откликались, пропадали бесследно, те же, у кого хватало мудрости и силы духа вовремя опомниться, несколько дней по пустоши блуждали, пытаясь выбраться к дороге. Скверное это было место, скверное и мёртвое. — Пр-р-р, — мужик, что правил телегой, натянул поводья, останавливая пегую клячу. Лошадь встала, всхрапнув, тряхнула головой и мотнула хвостом, выражая тем самым своё недовольство. — Тихом, милая, тихо, сейчас поедем, — произнёс возница и обернулся на сидящего на краю телеги пассажира. — Приехали, госпожа. Может не стоит всё же туда ходить? Укутанная в плотный шерстяной плащ женщина с края телеги спрыгнула и бросила вознице кожаный кошель. — Стоит, ещё как стоит. Если я сейчас туда не схожу, то некому больше будет ходить, и не только туда, а вообще никуда, — ответила она и, накинув на голову капюшон, без страха направилась прямиком в пустошь. Мужчина, прошептал оберегающее заклятье, сунул увесистый кошель за пазуху и понукнул лошадёнку — проверять, что будет делать в мёртвых землях ведьма, ему не хотелось. Она появилась в их деревне два дня назад. Все ходила, выспрашивала, есть ли поблизости к пустоши ещё деревни? Часто ли из пустоши гости приходят? Много ли странного там случается? Замучила всех своими расспросами. Люди поначалу косились на неё и мало что ей рассказывали, а потом она всякому, кто на её вопросы отвечал, золотом платить начала, ну тут уж народ разговорился, хотя говорить-то особо было нечего. Ближе, чем их, к пустоши деревень не было, по крайней мере с этой стороны равнины. Гости из мёртвых земель, с тех пор как светлые маги тотемов наставили, не приходили, а странное… там постоянно что-то странное происходит, деревенские уж и внимания не обращали, да и не ходили в ту сторону, так что может там чего такого и случалось, да не видел никто. А женщина эта, в конце концов, спросила, кто возьмётся её до пустоши довести? Люди, конечно, поинтересовались, чего она пешком не пойдёт, коли ей так туда хочется, на что она ответила, что добраться до центра пустоши ей нужно непременно днём, и так, чтобы её обитатели её не заметили, а коли она пешком пойдёт — не поспеет. Никто не согласился ей помочь, а вот он согласился, только спросил, зачем ей туда? А она взгляд опустила, помолчала в задумчивости, да и ответила: — Силу он набрал, немалую. Ещё чуть-чуть, и вырвется на свободу из своей тюрьмы. — А потом глянула на мужчину и спросила: — Хочешь, чтобы он кровью твоих детей свой многолетний голод утолил? Вот так вот. Кто она была, откуда пришла и с чего взяла, что древнее зло готово вырваться на свободу, он не знал, но не для того он детей растил, чтобы позволить им так просто умереть. Телега покатила дальше, а приехавшая на ней направилась в самый центр упокоища. За прошедшие года пустошь мало изменилась, и если по окраине на ней ещё и росла какая никакая трава, то стоило отойти чуть дальше, и земля под ногами превращалась в прах, под которым были погребены погибшие здесь. Кости, части доспехов, мечи и копья, торчащие из черно-сизого неровного покрывала создавали удручающе впечатление, как, впрочем, и хруст под ногами, и время от времени доносящийся откуда-то стон. Женщина шла, внимательно осматриваясь по сторонам, словно выискивая что-то, но не останавливалась для того, чтобы присмотреться и прислушаться. Время от времени она поддёргивала полы плаща, которые за что-то цеплялись, пинала окованным носком сапога что-то в прахе и зло шептала сквозь зубы, заметив едва уловимую тень на границе восприятия. Она очень боялась не успеть, и потому всё, что могло её задержать, злило, и щадить тех, кто ей мог помешать, она не собиралась. Момент, когда по земле поползла дымка тумана, она пропустила, но как только эта дымка стала достаточно густой, чтобы скрыть мёртвую почву и ноги путницы утонули в ней по щиколотку, она остановилась, внимательно осматриваясь и стараясь определить, откуда приполз этот туман, от которого ноги мёрзли так, словно она зимой босая на снег вышла. Стоило ей только уловить дуновение мёрзлого дыхания, она поспешила вперёд, подобрав плащ и уже не обращая внимания обо что запинается. Ещё немного, и она найдёт, что ищет, и она очень надеялась, что пришла вовремя. Туман клубился вокруг, словно растревоженная ветром вода озера. Он был не так плотен, как у самой земли, но всё равно рассмотреть что-либо на расстоянии более десяти шагов было практически невозможно, именно поэтому в тумане то и дело мелькали тени, проносясь мимо и задевая путницу. Каждое такое прикосновение заставляло ей вздрагивать от леденящего ожога, но она старалась не обращать на них внимание. Она практически чувствовала его внимательный взгляд и, поджимая дрожащие губы, упрямо шла вперёд, хотя каждый новый шаг давался ей с большим трудом, чем предыдущий. Ещё немного, и вот она застыла на месте, прижав руки к груди и всматриваясь в сизую пелену. Прямо перед ней, шагах с двадцати, не больше, кто-то стоял. Его силуэт едва угадывался за туманом и казался всего лишь размытой тенью, но его присутствие ощущалось так же чётко, как если бы на месте этого силуэта полыхал неистовый и дышащий испепеляющим жаром огонь, или была ледяная трещина, из которой сквозило мёрзлое дыхание вечной зимы. Именно это она и чувствовала: неистовый жар и сковывающий холод, безумный, практически животный страх и… и ни с чем несравнимую радость. — Отец… — с немалым трудом произнесла она слово, которое, кажется, уже и забыла, как произносится. Губы предательски задрожали, а из глаз покатились льдинки слёз. — Отец! — выкрикнула она и бросилась вперёд. Тень скользнула в сторону, и туман взвился темными смерчами, а она, застыв на месте, повернулась к тому, кто избежал её объятий. — Отец, — произнесла она, стараясь не расплакаться. — Это я, Элида. Неужели ты меня не помнишь? Она скинула капюшон и распахнула плащ, снова сделала шаг к затаившейся на почтительном от неё расстоянии тени. Но тень отступила от неё, скрывшись за пеленой тумана окончательна. Пришедшая в мёртвые земли всхлипнула и начала осматриваться, пытаясь найти обитающего здесь. — Отец, вспомни меня, пожалуйста, — говорила она, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, где, как ей казалось, мелькала тень. — Я знаю, прошло очень много времени, я выросла и сильно изменилась, но прошу тебя — вспомни свою малышку Элид. Ты ведь катал меня на адской бестии, а помнишь, как она чуть не откусила мне руку, когда я попыталась пощупать её клыки? А ещё ты всегда ругался на меня, когда я приходила поиграть в твою лабораторию. А однажды я разбила какую-то склянку, и в подвалах практически целый месяц держался стойких запах болотной гнили. Она вновь повернулась туда, где мелькнула тень. — Помнишь, мы гуляли по склонам гор, я собирала цветы, а ты искал гнёзда каких-то птиц, а потом я наткнулась на змеиное гнездо, и одна из змей меня укусила. Ты тогда так рассердился и стал таким страшным, что я расплакалась, помнишь? Ты долго-долго меня успокаивал и говорил, что ты рассердился не на меня, а на эту змею, и даже сделал мне украшение из её кожи и кожи её детей, вот, — женщина сунула руку под ворот куртки и достала свитый из змеиной кожи жгут. — Я до сих пор его ношу, хоть он уже и истёрся и даже несколько раз рвался, но я его починила и ношу, не снимая. Пожалуйста, Отец, вспомни меня. Я твоя дочь, малышка Элид. Она снова всхлипнула и стёрла основанием ладони заледеневшие дорожки со щёк. — Я так долго тебя искала, я так много времени потратила на то, чтобы найти способ тебя освободить, — с очередным всхлипом она вздрогнула. — Прости, что я пришла так поздно, но раньше у меня никак не получилось. После того, как ты пропал, на наши земли напал Хонрав, ты же помнишь его, этого полоумного барона, который считал, что тебе известен рецепт эликсира бессмертия, я никогда не понимала — почему ты его не убьёшь. А потом поняла. После того, как ты ушёл, он прибрал к рукам всё, что принадлежало нам, он хотел найти у тебя эликсир, но твоя магия не пустила его в лабораторию, зато она пускала меня, и он заставил меня учиться. Он сказал, что если я освою твоё ремесло и сделаю для него эликсир, он отдаст мне наши земли. Глупец. Элида опять всхлипнула, но на её лице появилось злобная улыбка. — Ты ведь не хотел, чтобы я училась этому мастерству, ты всегда говорил, что это не женское дело, но я всё равно научилась, я научилась всему, — она гордо подняла голову, вглядываясь в туман. — Слышишь, отец? Я научилась всему сама! По твоим книгам, по твоим записям. Не сразу, конечно, у меня было много неудач, но ты учил, что неудачи это лучшие дары судьбы, потому как они помогают понять, что ты можешь, а куда лучше не соваться, до поры до времени. Но я всё смогла, отец. Я всё смогла! Теперь наши земли опять принадлежат нам, а так же земли этого глупца Хонрава. Он женил меня на своём сыне, представляешь? — она рассмеялась, зло и надменно. — Он думал, что так сможет подчинить меня себе, сможет сделать своей персональной ведьмой. Бедняжка Гои, как же ему было страшно в первую брачную ночь, как он потом плакал и умолял его отпустить, а ведь до того дня он издевался надо мной и считал меня всего лишь служкой. Он был так недоволен решением отца, что собирался помучить в сласть, а сам потом дрожал и заливался слезами в углу. Он был таким ничтожеством, — пренебрежительно сморщилась она. — Но он умеет неплохо вести дела, поэтому я оставила его в живых, в отличие от его папаши, который как-то совсем внезапно слёг после свадебного пира, — она злобно хохотнула. — Он так хотел заполучить этот свой эликсир, что я не смогла ему отказать, теперь он абсолютно бессмертен, как и все духи. На мгновение замолчав, она опустила взгляд, сжав в кулаке жгут из змеиной кожи, а потом посмотрела вперёд. — Я пришла за тобой, отец, пришла, чтобы забрать тебя отсюда, вернуть тебя домой. Все ждут своего господина. Прошу, отец. Вспомни меня. Я не смогу тебе помочь, если ты не вспомнишь. — Я помню, — завыванием северного вера ответил ей беззвучный голос, и чьи-то холодные пальцы впились в её плечи. Ни шерстяной плащ, ни подбитая мехом куртка, ни плотная рубаха под ней не защитили ей от жуткого холода, пробравшего до самых костей и болезненной волной разлившегося по телу. — Я помню, тебя Элид. Я знал, что ты придёшь, знал с самого начала, потому как такова твоя судьба, стать той, кто проведёт меня по последнему кругу бытия, — произнёс голос за её спиной, и она буквально чувствовала, как седеют её тёмные волосы уже изрядно просветлевшие за время обучения. — Отец, — выдохнула она. Ей очень хотелось повернуться и обнять его, но только сейчас она окончательно поняла, почему он не вернулся, почему не вышел к ней, почему сейчас стоит за её спиной. — Отец, я… — она запнулась. — Ты носишь в своём чреве дитя, зачатое от мага. Я не знаю, кого ты выбрала, и не хочу знать, так что можешь не тревожиться за него. Но дитя тебе придётся отдать. — Я принесла его для тебя, отец, — дрожащим голосом произнесла женщина. — Он был зачат чёрной ночью от моего первого мужчины, ему досталась сила его отца и моё наследие, он будет хорошим сосудом для твоего духа, отец. — Мне не нужен сосуд, — раздалось за её спиной, и тёмный колдун рассмеялся. От этого смеха вздрогнула вся пустошь. Где-то на окраине упокоища, спешащая пересечь равнину кобылка всхрапнула и чуть было не сорвалась в галоп, а с трудом удержавший поводья возница сжал в руке амулет и покосился на укрывшуюся млечным туманом пустошь. — Но я возьму, твой дар — невинная душа станет достойной ценой за долгие годы моего ожидания. Перед стоящей посреди безжизненной земли, увязнув в прахе по самые щиколотки, абсолютно седой женщиной чьё лицо покрыли глубокие морщины, появился лич. Бессмертный дух настолько же реальный насколько реально бытиё и настолько же призрачный насколько призрачна смерть, стоял перед ней, ослепляя своим темным величием, а на его груди блёклым огоньком мерцал медальон, тот самый, с которым Элид так любила играть и который её отец никогда не снимал, как бы она не просила. — Пора домой, отец, — произнесла она, снова всхлипнув и с трудом удержав слезы, и протянула ему руку. — Действительно пора, — ответил он ей и, приблизившись, взял ей ладонь в свои костлявые пальцы. — Скоро зима. В небо взвился чёрный смерч, и одинокий путник, спешащий как можно скорее покинуть разбитую и размытую дождями дорогу, мог бы поклясться, что видел, как чудовищная тварь вырвалась из этого смерча и направилась в сторону западных гор. Но клясться кому бы-то ни было он ни в чём, конечно же, не будет, что бы за тварь не покинула мёртвые земли и куда бы она не направилась, главное, чтобы она была подальше от его дома.