Место под соснами

здесь понятно, что человек только чашка со звёздным небом или карта ночного города с самолёта, что свободен не тот, кто делает что захочет, а тот, кто не знает гнёта постоянного бегства и вожделения. и что любая рана заживает. что счастье встретить тебя так рано.

– Славно, – говорит Тао, рассматривая пакет. Они не идут в школу и снова собираются у Сехуна. Минсок приносит маленькую бутылку виски и «Монополию». Это кажется нелепым и глупым, но они играют. Смеются, перебирают бумажки и спорят до хрипоты, обливаясь алкоголем и роняя пепел на картонное поле. Чонину везет, он скупает все заводы и почти готов объявить Тао банкротом. Тао жмурится по-кошачьи и пускает по кругу грибы. Чонин откусывает шляпку и запивает виски, задерживая дыхание, но это не спасает от вкуса и запаха гнили, который наполняет нутро. Он пытается вспомнить, когда его очередь ходить, вертит в руках пластмассовую фишку и старается сосредоточиться. – …обязан отдать половину капитала, – зачитывает Тао правила. – Так что давай, Чонин, гони деньги. Чонин пытается возразить и накрывает ладонью карточки, но язык перестает слушаться: из-за спины Тао, сидящего напротив, выползает фиолетовый туман. Неестественно белые руки тянутся из него и закрывают ему глаза. Наступает тишина. Чонину кажется, что он под толщей воды: ничего не слышно и трудно дышать. Он чувствует, как его сердце бьется мерными и редкими толчками. Один. Два. Чонин пытается сделать вдох и вынырнуть. Три. Четыре. Он пытается вспомнить что-нибудь, что его вытащит. Пять. Шесть. В голову приходит только проклятый лес. Проклятые мальчики. Ненависть. О да, ненависть. Тугой змеиный клубок в груди. Чонин глубоко вдыхает и отталкивается, открывает глаза и смотрит в потолок. Он лежит на спине, и игральный кубик больно давит под лопаткой. К Чонину возвращаются способности чувствовать и видеть. Он пытается приподняться на локтях, но глухое возбуждение внезапно накатывает, заставляя упасть обратно: Сехун сидит на его ногах и снова работает ртом. Чонин сосредотачивается на ощущениях, которые в этот раз притупленные и смазанные, и поворачивает голову набок. На расстоянии вытянутой руки лежит Тао, поставив одну руку на локоть и стряхивая пепел с давно погасшей сигареты. Тао улыбается одними губами и гладит по волосам Минсока, который прижимается щекой к его животу. У Чонина в который раз сжимается сердце: Минсок выглядит совсем маленьким, совсем потерянным. Он ластится ко всем, словно надеясь, что чужие руки уймут огонь беспокойства в его тревожных глазах. Они все действительно одинаковые, понимает Чонин: каждый сам себе плакальщик, сам себе господин. Даже сейчас, когда горячий рот Сехуна скользит по члену Кима, а Тао тянет Минсока за волосы к своему лицу и целует – они чертовски одиноки. И это тоже действительность, от которой отчаянно хочется сбежать, но некуда. Чонин кончает, почти не почувствовав оргазма. Сехун поднимается и пятится назад, падая на диван. У него на лице застывают улыбка и капли спермы в уголках губ. Спустя неопределенное количество времени (по ощущениям – годы) Чонин садится, застегивая брюки, и смотрит на Минсока, который вылизывает шею Тао. Чонин думает, что Тао козел. – Я выйду на воздух, – говорит Ким, ни к кому не обращаясь. Сехун хватает его за штанину, когда он проходит мимо дивана, но Чонин мягко отцепляет его руку и поднимает с пола мятую пачку сигарет и зажигалку. Он выходит на улицу, садится на ступеньки под козырьком крыльца и закуривает. Ему не нравится вкус сигарет, но вкус гнили не нравится больше: он напоминает о смерти. О проклятом лесу. О До Кёнсу и дурацком доме из неровных досок. Идет дождь. Брызги оставляют темные пятна на светлых джинсах Чонина. Двадцать пятого сентября лето кончилось бесповоротно. Сигаретный дым мешается с паром изо рта. Чонин прикрывает глаза и пытается почувствовать хоть что-нибудь, кроме безграничной усталости: чертов туман вынул из него все, до чего смог добраться. Чонин вздрагивает, когда кто-то садится рядом и кладет голову ему на плечо. Он открывает глаза и видит макушку Минсока. Минсок обхватывает свои коленки и смотрит в стену дождя. У него распухшие алые губы и дорожки слез на щеках. – Они пошли трахаться, – объясняет Минсок, хотя Чонин не собирался спрашивать. Ким затягивается последний раз и тушит окурок. Минсок поднимает голову и целует его. Он целуется неуверенно и робко, но у него мягкие губы и подвижный язык. Чонин позволяет углубить поцелуй, зарыться пальцами в свои волосы. Минсок отпускает его, только когда начинает задыхаться. Его губы влажно блестят. Он снова плачет, беззвучно и оцепенело. Чонин обхватывает его лицо руками. У Минсока красивые и тревожные глаза, и сам Минсок – красивый. – Тао – это самое паршивое, что могло с тобой случиться, – шепчет Чонин. – Я знаю, – говорит Минсок и судорожно всхлипывает, пытается отвернуться. Чонин не позволяет, притягивает ближе и снова целует. Ему нравится привкус виски и соли во рту Минсока. Минсок плачет, захлебываясь всхлипами, пытаясь вытолкнуть чужой язык и вдохнуть, но Чонин перехватывает его руки и не дает отстраниться. Минсок слабый. Он сдается и перестает вырываться. Чонин засовывает руки под его рубашку и гладит живот. Не то. Гладкая кожа и ямка пупка, но – не то. Ким отпускает Минсока, невесомо целует в висок. – Пойдем, – говорит Чонин. – Я отвезу тебя домой. – Мне надо забрать куртку и… – Не надо. Не ходи. Они добегают до машины и забираются внутрь. Минсок просит включить печку и сворачивается в кресле. Чонин треплет его по волосам. Чувства еще притуплены, и он позволяет себе думать, что больше не испытывает брезгливости и ненависти. Внутри у Чонина все противится бесконечному повторению дней: ему не хочется стать одинаковым с Тао. Не хочется научиться улыбаться одними губами и лениво тянуть слова, хищно сверкая глазами. Не хочется трахать Сехуна и разрешать мальчикам с тревожными глазами вылизывать свою шею. Ему не хочется, но по-другому он еще не умеет. Чонин заводит машину и медленно отъезжает. Отца дома нет, но есть записка на кухонном столе. Ким читает ее, раздраженно хмыкает и сминает. В записке отец сообщает, что уехал на четыре дня в командировку. Машину взял на прокат. Деньги оставил на тумбочке. Чонин пересчитывает купюры и прячет в бумажник. Наливает себе кофе и смотрит на часы: занятия в школе кончились недавно. Чонин включает телевизор и опускается на диван. Делает глоток и жмурится от удовольствия, когда горячая ароматная жидкость наполняет рот. Ким щелкает пультом, каналы сменяются один за другим и показывают одно и то же. От одинаковых лиц и одинаковых голосов тошнит. Чонин хочет выключить телевизор и пойти в свою комнату, когда на экране показывают лес. Не сосновый, а другой: с незнакомыми деревьями, с высокой травой и солнцем сквозь зеленую листву. Чонин вспоминает До Кёнсу, Чанёля и их дом. Ему кажется, что он все-таки немного заразился, потому что в голову назойливо лезут мысли: что эти придурки будут делать теперь, когда начались дожди? Будут ли приходить в свой убогий дом? С Чанёля станется, он же сумасшедший, а Кёнсу… Слишком привязан к нему, чтобы позволить быть одному. Чонина это не должно волновать, но он помнит подрагивание чужого живота под своими ладонями. И тревожные глаза Минсока, который в своей потерянности и неуверенности кажется неуловимо похожим на До Кёнсу. Всё вместе это больше, чем Чонин может понять и объяснить. Он допивает кофе, надевает свитер поверх футболки, накидывает куртку и едет на строительный рынок. Крытые павильоны еще работают. Внутри тусклый свет и угрюмые работники. Чонин покупает доски, и, подумав, восковую пропитку. Денег едва хватает, но Ким решительно протягивает купюры продавцу, который улыбается в ответ беззубой улыбкой и подзывает двух сыновей, приказывая им помочь закрепить доски на крыше машины. Чонин идет за помощниками по павильону и думает, что он, придурок, добровольно готов наступить в дерьмо, выпачкаться в чужом безумии. Ким загадывает: если дождь кончился, он поедет к Кёнсу, но если дождь еще идет, то он скинет доски в ближайшую канаву и поедет домой. Ему не жаль денег, и он почти надеется на последнее, но дождя больше нет. Чонин выходит под лучи солнца, которые уже не смогут согреть. По небу плывут тяжелые, темные облака. Дождь вернется. Не через час, не через два, но вернется. Чонин вдыхает сырость и подставляет лицо прохладному ветру. Когда доски прочно закреплены на крыше, он садится в машину и едет прямо к дому Кёнсу. Долго сидит, не решаясь позвонить. Чонин не может найти слова, чтобы объяснить. Чтобы Кёнсу не принял его за сумасшедшего, чтобы не бросил испуганно трубку, ожидая подвоха. Он не может найти слова, поэтому выходит из машины и стучит в дверь. Ему открывает невысокая женщина в годах. По ее рукам в хозяйственных перчатках Чонин понимает, что отрывает ее от домашних хлопот. – Здравствуйте, – говорит он. – Извините за беспокойство. Я Ким Чонин, учусь вместе с Кёнсу. На лице женщины расцветает улыбка. Чонин думает, что До очень похож на мать, и улыбки у них одинаковые: теплые и широкие, из тех, что делают лицо по-детски открытым. Такие улыбки и бывают только у женщин, детей и До Кёнсу. – Здравствуй, Чонин. Не стой на пороге, – суетливо просит женщина. – Проходи в комнату. Надо же, к Кёнсу давно никто не приходил. Он часто пропадает у друзей, поэтому мне даже было неловко, что он постоянно вхож в чужие дома, а никого не приглашает к нам. Я даже подумала, вдруг он меня стесняется. Чонин разувается и проходит в гостиную. Мать Кёнсу останавливается в дверном проеме, рассеянно приглаживает прическу, охает и стягивает перчатки. – Присаживайся, – говорит она, указывая на диван, – я сейчас принесу чай и позову Кёнсу. Чонин не успевает возразить. Ему приходится сесть на диван и осмотреть гостиную. Он невольно подмечает, что семья До далеко не бедные люди. Комната обставлена просто, но это – кажущаяся простота, которая бывает только у дорогих и качественных вещей. Мать Кёнсу – типичная домохозяйка, а в небольшом городке редкая женщина может позволить себе не работать. Чонин встает и подходит к дальней стене, на которой висят фотографии в узких рамках. Взгляд цепляется за фотографию, на которой Кёнсу стоит в обнимку с высоким парнем. Парень серьезно смотрит в объектив из-под падающей на глаза челки. Кёнсу смотрит на него снизу вверх и улыбается. Им лет по тринадцать: два нескладных подростка. Два друга. «К Кёнсу давно никто не приходил». Чонин пытается понять. У Кёнсу когда-то был друг, а теперь – никого. Никого, кроме придурка Чанёля, с которым он пропадает в лесу, а матери врет. Чонин хмыкает: тихий и пугливый До Кёнсу врет своей матери. Может, он глубже и сложнее, чем хочет показаться и чем позволяет увидеть. Ким снова хмыкает. В конце концов, все проклятые мальчики похожи в тысяче мелочей и не похожи в самом главном – в том, от чего они бегут. – Зачем ты пришел? – спрашивает Кёнсу, возникая за его спиной. – Кто это? – вопросом на вопрос отвечает Чонин, тыкая пальцем в фотографию. – Ву Ифань, – говорит Кёнсу. – Вы дружили? – Зачем ты пришел? – Ответь. Кёнсу хмурится. – Мы дружили. – Ты не хочешь об этом говорить? – насмешливо спрашивает Чонин, покосившись на До. – Я хочу знать, зачем ты, черт возьми, пришел, – тихо и зло говорит Кёнсу. – А на своей территории ты чувствуешь себя увереннее, да? До хватает его за локоть и заставляет развернуться. Чонин позволяет ему это сделать, потому что становится интересно. У Кёнсу сжимаются кулаки, и он открывает рот, чтобы сказать, но не успевает. – Мальчики, я принесла чай, – весело говорит его мать, занося в гостиную поднос. – Спасибо, госпожа До, – Чонин нарочито глубоко кланяется. Женщина умиленно улыбается, а Кёнсу только сильнее сжимает кулаки. Втроем они садятся на диван и пьют чай. Мать До расспрашивает Чонина о школе, о его увлечениях и о дружбе с Кёнсу. Ким говорит правду, если она уместна (я буду поступать в колледж после школы) и лжет, если нельзя не солгать (да, Кёнсу очень любят в классе). Его забавляет этот разговор и тихая злость До. Он почти забывает, зачем пришел. Но спустя полчаса мать До неизбежно собирает пустые чашки и выходит, и Чонин долго смотрит на Кёнсу, не решаясь начать. – Зачем… – начинает До. – Поехали со мной в лес, – прерывает Чонин. – К крыше моей машины привязано несколько десятков досок. Сделаем ваш с Чанёлем дом водоупорным. – Ты серьезно? – спрашивает Кёнсу. – Посмотри в окно, если не веришь. Кёнсу неуверенно встает, отодвигает край тяжелой шторы и выглядывает на улицу. Чонин видит, как его рука сильнее сжимает ткань, оставляя на ней мятые полосы. Маленький проклятый мальчик. – Почему? – тихо спрашивает Кёнсу, не поворачиваясь. – Я не знаю, – честно отвечает Чонин. – Мне кажется, твой придурок Чанёль заразил меня своим сумасшествием. – Он не придурок, – рефлекторно поправляет Кёнсу. – Мне все равно. Ты поедешь или нет? – Поеду, – быстро говорит До, словно боится передумать. Словно боится, что передумает Чонин. – Я жду в машине. Кёнсу выходит через пятнадцать минут. Те же высокие ботинки, те же узкие брюки, только куртка другая – тканевая и удлиненная. Чонин думает, что все это идет Кёнсу: ничего лишнего, тонкая талия под объемной одеждой. – Ты взял инструменты? – спрашивает До, приоткрыв дверь. – Нет, но кое-что должно быть в багажнике. – Ясно. Кёнсу возвращается в дом и приносит небольшой пластмассовый ящик. Ставит его на заднее сиденье, пристегивается и смотрит вперед. Сжимает руками ремень безопасности, сдувает челку со лба. Пахнет лесом, туманами и сырой землей. Чонин впервые ведет машину неуверенно, впервые настолько остро осознает, что все конечно. Ничего не бывает навсегда. Смерть неизменно ставит точку. Проклятый сосновый лес переживет Чонина. Будет тянуть свои уродливые верхушки к небу, а Ким будет гнить в земле. Может, на его могиле вырастет дерево, а потом его срубят. И пень усыпят маленькие грибы, а по ночам к нему будет стягиваться фиолетовый туман. Еще одно дерьмо, которое научится существовать вне времени и пространства. Только когда машина мягко тормозит у края леса, Чонин понимает, насколько сильно сжимал руль: до побелевших костяшек, до легкой дрожи в пальцах. Дальше они идут пешком, взвалив доски на плечи. Им приходится ходить от машины к дому три раза, потому что Чонин наотрез отказывается тащить доски по грязи. – Пропитаем доски воском, а потом прибьем их поверх существующих. Может, ваша конура протянет до весны, – говорит Чонин. Кёнсу кивает, и они приступают к работе. Руки заняты, но в голову неизбежно лезут мысли. Чонин сосредоточенно стучит молотком и старается не думать о том, как зловеще этот стук звучит в тишине леса. Кёнсу наносит пропитку на доски, прислоненные к стволам, и утирает локтями лоб. Он снял куртку и повесил на ветку, чтобы не испачкать, но ему жарко и без нее. Подходя за очередной доской, Чонин замечает, что на До снова свитер, но не тот, мешковатый, а тонкий и льнущий к телу, словно вторая кожа. Наверняка мягкий. Наверняка дорогой. Они заканчивают обивать дом к наступлению сумерек. Они покрывают новыми досками и крышу: без сосновых ветвей она выглядит странно голой. Чонин окидывает взглядом проделанную работу. Ради чего он тратил деньги и время? Он смотрит на Кёнсу, который закрывает оставшимися досками вход в дом. Чонин чувствует приятную усталость в руках и плечах, переступает на месте и слышит, как хрустят иголки под его ногами. Лес напоминает о себе. Пора возвращаться к машине. – Спасибо, – говорит Кёнсу, поворачиваясь и подходя ближе. Он снимает куртку с ветки и надевает, застегивая до самого подбородка. Чонин следит за его руками, переводит взгляд на лицо и в сгущающейся темноте не может разглядеть выражения лица. – Надеюсь, Чанёль будет счастлив, – холодно говорит Чонин. На самом деле ему плевать. Он не может жалеть долго. Ненавидеть – да, но не жалеть. Кёнсу ведет их к краю леса. Они молчат. Лес шепчет ветвями, усыпанными иглами. Смотрит сотнями глаз из темноты. – И все-таки… – спрашивает Кёнсу, – зачем ты это сделал? Чонин аккуратно переступает через корни деревьев, которым словно не хватает места под землей, и они стремятся наверх, переплетаясь с корнями соседних деревьев. Чонин переступает и молчит. Чонин пытается не споткнуться в темноте. Он вслушивается в шум леса и стук своего сердца. Проклятое место. Фиолетовый туман. Живот с гладкой кожей. – Я не могу объяснить, – говорит наконец Чонин. – Это смешно и нелепо: последние дни я часто думаю о тебе. Я позвал тебя в лес, чтобы разобраться в том, что со мной происходит. Как будто эти сосны к чему-то причастны… Мне кажется, что я просто хочу тебя трахнуть, До Кёнсу. Трахнуть, чтобы наваждение ушло, чтобы дышать стало легче. Чтобы никаких больше проклятых мальчиков и сухих иголок во рту. – Тогда трахни меня, – говорит Кёнсу и останавливается. Поворачивается, снимает куртку и бросает ее под дерево, где мох впитал большую часть дождевой воды. – Трахни меня, и нам станет легче. Кёнсу говорит «нам». Он почти признается в том, что тоже думает о Чонине. Вспоминает его руки на своем теле, его язык на своем животе. Они потерялись в худшей из реальностей. Кёнсу не дожидается ответа, ложится на куртку и приподнимает бедра, расстегивая брюки и стягивая их вместе с трусами. Чонин подходит ближе, скидывает свою куртку рядом и садится на нее. Трогает член Кёнсу, задирает его свитер и проводит ладонями по животу. Все так, как он помнит. Чонин убирает руки с живота До, кожа которого покрывается мурашками то ли от холода, то ли от возбуждения. Ким засовывает руку в задний карман джинсов и облегченно выдыхает, когда нащупывает презерватив. Звездочку-Сехуна он трахал без защиты, и больше не хочет рисковать. Чонин дрочит и надевает резинку. Возбуждение и эрекция приходят не сразу, потому что холодно, потому что сердце от волнения стучит где-то в горле. Чонин кладет свободную ладонь Кёнсу на живот и гладит, растягивает пальцем пупок, а потом перемещает на член, лаская его широкими движениями, чувствуя, как возбуждение охватывает До. – Перевернись на живот, – хрипло просит Чонин. Кёнсу выполняет. Чонин гладит его ягодицы, облизывает пальцы и пытается просунуть один в отверстие Кёнсу. Получается с трудом, мышцы плотно сжимаются вокруг пальца и Киму едва удается продвинуть его до второй фаланги. – Ты никогда не занимался сексом? – спрашивает он у Кёнсу. – Никогда. Черт возьми. Чонин совсем не готов. Но отступать он не собирается. Пора ставить точку в затянувшемся полубезумии. Обильно смачивает слюной между ягодицами До и медленно, но уверенно начинает проталкивать в него член. Кёнсу всхлипывает. Чонин склоняется над ним, целует в шею, просовывает одну руку ему под живот и гладит яички, легко сжимает член. До больше не возбужден и не реагирует на ласку. Он плачет, судорожно втягивая воздух. Чонин больше не может слушать его плач, больше похожий на скулеж. Он закрывает ладонью рот Кёнсу и входит одним толчком до конца. Он двигается в нем так быстро и ритмично, как только возможно двигаться в узком, неразработанном проходе. Кёнсу задыхается, давится рыданиями, пытается оттолкнуть руками Чонина, но Ким наваливается на него и плотнее прижимает руку ко рту. Его хватает на полторы минуты. Он кончает и сразу же вынимает член из Кёнсу, стягивает презерватив и откидывает его в сторону. До сворачивается клубком и молчит. Чонин натягивает штаны и трогает его за плечо, ведет рукой по влажному лицу. Кёнсу все еще плачет, но совсем беззвучно, только плечи мелко дрожат. – Первый раз всегда больно, – говорит Чонин. Он говорит о том, чего не знает, и фальшь его слов чувствуется особенно остро в проклятом лесу. Чонин трогает Кёнсу между ягодиц. До дергается, но он удерживает его, вытирая рукавом выступившую кровь. Он не видит, но знает, что навредил Кёнсу. Он просто хотел быстрее закончить. В конце концов, теперь наваждение должно пройти. Теперь все должно быть по-старому. Чонин переворачивает Кёнсу на спину и прижимается лицом к его животу. Посасывает пупок, слегка прикусывает тонкую кожу по краям. Гладит ладонями выступающие тазовые косточки. Скользит языком по дорожке волос, которая тянется до лобка, а потом берет головку члена Кёнсу в рот, обхватывая его рукой у основания. Он дрочит До, влажно вылизывая головку, пока у того не встает. Удовольствие сквозь боль, думает Чонин. Это единственное, что он может дать Кёнсу взамен. Когда До кончает, Чонин помогает ему надеть трусы и брюки. Кёнсу встает на ноги и дрожит всем телом, делает несколько неловких шагов, и колени подгибаются. Он обхватывает сосну и прижимается лбом к грубой коре. Он глубоко дышит. Чонин обнимает его со спины, накидывая на плечи куртку, и понимает, что ничего не вернулось. Ничего по-старому не будет. Ему хочется больше. Ему хочется трахать Кёнсу еще, но так, чтобы тот не скулил под ним, а стонал, захлебываясь удовольствием. – Ты найдешь дорогу? – спрашивает Чонин. – Найду, – глухо отзывается Кёнсу. – Поедем ко мне. В таком виде тебе нельзя домой. Позвонишь матери и скажешь, что останешься ночевать у друга. Кёнсу ничего не говорит. Он кивает и позволяет Чонину придерживать себя за локоть, пока они идут через лес. Они садятся в машину, и Ким старается не думать о пятнах, которые останутся на сиденьях. Может, отец, наконец, перестанет играть в молчанку, накричит, накажет, проявит хоть какое-то внимание. В глубине души Чонин в это не верит. Он смотрит на Кёнсу. Он надеется, что хотя бы ему помогло то, что случилось между ними в этом проклятом месте. В месте под соснами.